Теория Юмора
28 февраля 2026 г., 23:03
Запретить Наш язык и запретить рассказывать Нашу историю было придумкой вовсе не Эл, а ее предшественника, дяди Франа, занимавшего кресло коменданта или, лучше сказать, любезно греющего это кресло для Эл. Разумеется, Фран не являлся ей родным дядей, просто Эл, будучи семнадцатилетней соплячкой (ее слова), дала ему такое милое прозвище. Много месяцев она бегала за ним, постигая мудрость управления лагерем; на какое-то мучительное мгновение он заменил ей мертвого отца, и она невольно восхищалась всеми его идеями.
Потом уже личный опыт помог ей признать, что эти запреты и впрямь были хорошим подспорьем для управления. Но только подспорьем. Общество, даже столь никчемное и примитивное, как в этом лагере, никогда не стоит на месте, и для его усмирения всякий раз нужно изобретать новые изощренные приемы. У первого поколения еще оставался фундамент – их память, – и от него необходимо было избавиться. Временная бомба и весь остальной мир внушили им чувство вины, а дядя Фран привил подозрительность к соседям, которые могли настучать за воспоминания о прошлом. Эл, в свою очередь, подпортила им жизнь всякими нелогичными и взаимоисключающими законами, которые сбивали с толку; вся жизненная энергия заключенных уходила на то, чтобы понять, когда и от чего им ждать беды.
Правила менялись каждую неделю. Поначалу нельзя было смотреть в глаза охранникам. Затем это разрешилось, но нельзя было смотреть на Эл. Затем наказание следовало, если заключенный нарочито отворачивался от комендантши, то есть делал это не естественно, а как будто с презрением. Нельзя было презирать комендантшу. Нельзя было держать что-то в руках, разговаривая с ней. Потом и всякие обращения к ней тоже подпали под запрет. Нельзя было не держать ничего в руках, разговаривая с охраной – пустые руки вообще стали считаться уделом ленивых и праздных. Существовал мальчонка, который чистил туфли Эл от пыли, а потом выяснилось, что к пыли нельзя прикасаться, потому что это прах, поэтому мальчонку поколотили до кровавой каши во рту. Запретов стало столько, что за их обновлениями никто не поспевал, и в итоге каждый человек в общине, по крайней мере по одному разу, в той или иной степени оказывался под карающей дланью правосудия. С такой нервотрепкой заключенные уже забыли, кто они и что из себя представляла их держава. Собственно, в этом и состояла цель – не дать им вспомнить.
Помимо введения странных законов, пришлось отменить старую религию. Светлая вера в Создателей могла бы помочь людям пережить тяжелые времена, могла бы дать им внутренние силы. Этого нельзя было допустить. Эл, хоть сама и была верующей – впрочем, больше из ностальгии, чем из нужды – ввела запрет на обряды, на молитвы, на устойчивые выражения и прочее. Вышло в той же самой манере, как с языком и историей. Конечно, неотъемлемой частью религии являлся секс, а на это Эл уже никак не могла повлиять, потому что ей на пятки наступал комитет по семейным делам (или, если выражаться более образно, дышал ей в спину, потому что именно это и именно в этом контексте комитет делал с ней с самого своего основания, причем совершенно зверски). Но эта проблема разрешилась сама собой – люди просто не хотели заниматься сексом. Вскоре секс стал для них скорее повинностью, чем возвышенным ритуалом, который объединял их с Создателями. Эл, конечно, была этому только рада. Вообще, стоит заметить, что она и ее семья относились не к ортодоксальному разветвлению веры. Самые строгие догмы гласят, что цель жизни заключается в размножении и создании новых поколений. Согласно этому, бесплодные люди, даже воспитывающие чужих детей, или те, чья зона влечения лежит в несколько других областях, практически не имеют перед лицом Создателей никакой духовной ценности. А Эл, пусть это и прозвучит слегка фантастически, полагала, что всякая порожденная Создателями тварь достойна уважения. Ей приходилось так думать, поскольку она сама была такой тварью.
Выбив у заключенных один костыль, Эл поспешила предоставить им запасной – теперь их морально-нравственный быт зиждился не на поклонении Создателям, а на уменьшении чувства вины, навязанного им всем миром. Условно говоря, Эл проявила великодушие и, вместо того чтобы внушать страх, она выступала в роли освободительницы, в роли дарительницы спокойствия. Таким образом, место для исследования Вспышки, куда согнали самых презираемых людей на случай, если в эпицентре еще сохранилась какая-то неведомая опасная радиация, стало логовом небольшого культа, в котором Эл занимала скромную должность верховной жрицы.
Когда поколение сменилось, стало проще. Этих людей уже ничто между собой не объединяло, кроме локальных отношений – дружеских или романтических. Никакой общей истории, никаких общих идеалов, никакой преданности друг другу. И никакого сопротивления. Они превратились в вялую безвольную массу, которую равномерно подогревал и перемешивал проповедник – своими рассуждениями, как избавиться от вины при помощи камней. На этой благодатной почве культ рос и креп.
Но чтобы никакого восстания точно не произошло, Эл перестраховалась и сделала еще одну замечательную вещь – она создала профсоюз рабочих. Она дала всем понять, что ее забота безмерна, что она всегда готова выслушать и помочь – лишь бы заключенные продолжали колоть камни. По правде говоря, профсоюз не привнес ничего положительного в жизнь рабочих. Количество наказаний за мелкие проступки не уменьшилось, да и уровень жизни лучше не стал, зато в телевизионных репортажах это звучало броско и эффектно, а еще Эл сумела переложить часть своих обязанностей на делегата рабочих, именуемого «начальником профсоюза». Он собирал для нее сведения о ремонте бараков и о поломках оборудования, хотя, по большому счету, это были задачи администрации лагеря. Также Эл должна была ездить в лабораторию за отчетами лично, но она избавила себя и от этой ноши.
Еще она распорядилась построить отдел поднятия духа и поставила туда свою тогда еще невестку, поскольку знала о ее творческих способностях. Хороший досуг после тяжелого рабочего дня способен отвлечь людей от восстаний – вот так она считала. Без преувеличения, она возродила кинематограф и театр на этой бесплодной пустынной земле до той степени, что фильмы эти даже начали продавать в другие страны, словом, государству ее пропагандистское творчество принесло вполне ощутимую прибыль. [1]
Результат, при котором лагерь балансировал на лезвии бритвы и при котором достигалась хрупкая гармония между кнутом и пряником, между пинками и подаяниями, Эл вполне удовлетворял. Но недолго. Ее наслаждение длилось ни больше пяти минут. Оставалась последняя вещь, не устраивавшая комендантшу в ее психологических отношениях с заключенными. Одна маленькая и назойливая вещь, которую невозможно было игнорировать.
Это был юмор.
Наряду с искренней верой, он помогает человеку преодолевать трудности. Как и вера, юмор является анестетиком. Коротенький укол прямо в мозг, и боль ощущается не так остро. Но если вера вынуждает подчиняться и играть по ее правилам, то с юмором все гораздо легче – один смешок, и уже становится чуточку спокойнее. Очень простой механизм, доступен практически каждому.
Вообще способность человечества вылезти из ямы тревог и взглянуть на ситуацию со стороны, с иронией, ужасала Эл. Нет, чувство юмора не было ей чуждо. Всем известно, как она любит пошутить, а уж чтобы посмеяться – так тут она первая в очереди. Но порой она оглядывала людей в своем лагере и думала, а ну как все эти толпы поймут какая это нелепая идея быть им здесь в рабстве после мировой катастрофы и после всего произошедшего и причем это единственная их жизнь и другой они не знают и не узнают? (думала она и впрямь потоком и без запятых). Глаза ее расширялись от испуга при этих мыслях. О-о-о, юмор вызывал у нее неподдельную панику.
Поэтому она и решила взять его под свой контроль. План ее был прост, она в красках выложила его Руди и Ви на одном из экстренных совещаний: во-первых, люди должны смеяться только над тем, что выгодно ей. Во-вторых, весь юмор необходимо сделать самоуничижительным. В-третьих, все произведения искусства, публикуемые отделом поднятия духа, должны очеловечить образ Эл и сделать ее равной рабочим.
– Это еще зачем? – недоуменно спросила Ви, застыв с занесенной над заметками ручкой.
Она покосилась на Руди, но тот самоустранился. Сестру он слушал рассеянно, хотя иногда приподнимал брови, как бы на секунду интересуясь происходящим, но тут же теряя интерес.
– Так нужно, – отрезала Эл. – Если я стану равной им, такой же несчастной работницей под гнетом своего начальства, я смогу задавать тон. Я заставлю их думать, что несчастен всякий – даже тот, кто находится на такой высокой должности, как моя. А если несчастен всякий и счастье в принципе ни для кого не достижимо, нет никакого смысла за него бороться… Впрочем, историю с тем, как я их освобождаю от смертоносной вины, тоже надо поддерживать.
– Еще какие-нибудь пожелания? – слегка язвительно спросила Ви. Все это пока не укладывалось у нее в голове.
– Нам нужна независимая колонка в газете! – провозгласила Эл. – Что-то такое, чему рабочие смогут доверять. Что их действительно заинтересует. Ты же знаешь, некоторые из них не прямо законченные кретины… И могут понять, когда им насаждают мнение. Нужно как бы… усыпить их бдительность. Нужно что-то яркое и скандальное! Нужно, чтобы высмеяли… нас. – В глазах у Эл заблестел азарт. – Тебя, меня, охранников… Войну, Вспышку, кучу смертей, вообще все. Нужно, чтобы это шокировало людей. Притупило их чувство меры. Чтобы они подумали, что вот хоть кто-то их понимает. Какие-нибудь неизвестные авторы… Это мы еще обсудим. А затем, когда уж они поведутся… Дать им самоуничижительный юмор, чтобы они сами себя перестали считать за людей.
– Да они и так себя за людей не считают, – подал голос Руди.
– Это на поверхностном уровне. А надо – на подсознательном. Чтобы еще и весь юмор к этому сводился. Понимаешь, о чем я?
– Может быть.
– И как ты считаешь, хорошая идея?
– Может быть, и хорошая, да только у тебя всего один шанс, чтобы это сделать, – сказал Руди. – Если поймут, в чем подвох, весь твой план развалится.
– Я знаю… знаю. Но у меня этих «одних шансов» уже целая тьма была! Тогда вышло, значит, и тут должно выйти. Я называю это Теорией Юмора.
– Это же не «теория», – с упреком заметил ей Руди.
– Ну, неважно, неважно, – замахала не него Эл пренебрежительно. – Все равно это только для нас троих – остальные не должны узнать.
– А ты не боишься, что эти твои неизвестные авторы, высмеивающие всех нас… кого-нибудь вдохновят? И рабочие в итоге сами станут над нами смеяться?
– Они же знают, что им несдобровать после этого, – с ухмылкой сказала Эл. – Нет, я не думаю, что кто-то начнет смеяться… Они будут искать отдушину у этих, «неизвестных», ну, чтобы хоть где-нибудь выплеснуть эмоции, а сами… Нет, сами не смогут. Может, первое поколение бы смогли, а эти – точно нет.
– Ты настолько в них уверена? – протянул Руди.
– Да. Скажу тебе по секрету… я даже убрала всех шпионов и прослушку из бараков, – самодовольно заявила Эл. – Вот настолько я в них уверена.
– Ты что? – быстро спросил Руди.
Ви тоже вскинула на Эл удивленный взгляд.
– Умоляю, – фыркнула Эл. – Это выходит мне в копейку. А рабочие уже сами… по инерции ничего не обсуждают и ничего не замышляют. Ну, нравится ли тебе слово «инерция», Рудик? Вон я какие слова знаю, слыхал! – оживилась она. – А так я уже года два как убрала… И никакого восстания. Тишь да гладь. Что посеешь, то и пожнешь. Вот что мы с дядей Франом вложили им в головы, тем теперь и довольствуюсь. Все-таки мудрый он был мужик, дядя Фран, ничего не скажешь.
– Рано или поздно кто-то проболтается, а наказание за этим не последует… И что тогда? – спросил Руди. – Они почувствуют свою вседозволенность.
– Что они там почувствуют? Они и слов-то таких не знают, – хихикнула Эл. – Есть, впрочем, одна… Она начальница профсоюза. На редкость пронырливая и догадливая девчонка… Но мне для того и нужна Теория Юмора – чтобы им мысли о восстании даже в голову не приходили. Никому из них. Будут себе похихикивать и все. И в этом хихиканье будут видеть революцию, будут только им обходиться. Рудик, моя теория – это точка, финал. Это наивысший пик! Это тонкое ремесло. Дать им слегка свободы и эту же свободу сразу извратить. А потому что совсем душить нельзя, никак нельзя… Каждое действие вызывает равное по силе противодействие, не помню, кто это сказал… Впрочем, может, никто не говорил, но это правда! Поэтому натиск надо сбавить. Нет-нет, не смотри на меня, как на идиотку – я бы не сунулась в это без гарантий. У меня есть и профилактические порки, и доносчики… Вот эти, последние, даже ничего не просят взамен, просто по доброте душевной жалобы пишут… Так, мы отошли от сути. Ты все записала, что я хочу? – спросила она у Ви.
– Да, – ответила та. – И, знаешь, у меня уже есть одна передача, подходящая под твои требования. Между прочим, пользуется ужасной популярностью!
– Так? Какая?
– Если что, она не о войне. О старой жизни – но не в подробностях, разумеется. Представь себе: мелкий ученый-химик. Без обид, – бросила Ви в сторону Руди. Тот равнодушно пожал плечами. – Ничего из себя не представляет. Семьи нет, друзей нет, так только – коллеги, и те ужасно им недовольны. Никаких особенных открытий, одна рутина. Он влачит свое жалкое существование… Без обид опять же.
– Я не обижался ровно до этой самой секунды, – проворчал Руди.
– Так вот однажды ему на улице попадается очень странный человек – одет причудливо, ведет себя тоже как-то необычно. И вот этот человек говорит, что прибыл из будущего. Чтобы доказать это, он предсказывает некоторые события, которые случатся на неделе, ну, словом, действительно из будущего. Он говорит нашему главному герою, что тот вскоре проделает грандиозную работу и откроет нечто такое!.. В общем, грандиозное.
– А сценарий писали люди, далекие от химии? – с язвительностью поинтересовался Руди.
– Я просто деталей не помню, – добродушно ответила Ви. – Так вот странный человечек пророчит нашему персонажу великую карьеру. Тот, естественно, развесил уши и слушает, мечтает. «Но, – говорит человечек, – тут такая любопытная вещь случилась, что ты сделал великое открытие только за счет записей, который получил от себя же из будущего». Временная петля, чтоб ее! И он отдает герою листки с… ну, с рецептом вещества.
Руди закатил глаза, но промолчал.
– Чтобы создать это вещество, необходимо потратить несколько дней. Наш герой сразу же принимается за дело. Он уже видит себя академиком, воображает, как ему вручаются награды… Конечно, пока у него все там кипит и булькает, он влипает с этим странным человечком в разные истории – ну, это чтобы подогревать интерес зрителя. Мы наблюдаем, как эти двое сближаются и становятся друзьями. Но суть этой истории в том, что… в конце нашего странного человечка настигает «полиция времени», арестовывает его и объясняет главному герою, что человечек этот украл аппарат для перемещения в прошлое, а все потому, что он… законченный наркоман. Не мог достать дозу там, в будущем, поэтому переместился в прошлое, чтобы ему помогли сделать эти наркотики в таких количествах, сколько его душе угодно. И, оказывается, герой наш как был никчемным, так и остался, никаким гением ему не суждено быть, его еще и использовали… Последняя серия вызвала невероятный ажиотаж. И никто из зрителей – заметьте, никто! – не возмутился финальному повороту сюжета. Все посчитали его закономерным. Все смирились с ничтожностью человека, которому они сопереживали. Потому что ассоциировали себя с ним! – торжествующее закончила Ви. – Так что мой отдел отрабатывает свой хлеб. Не зря я беру только лучших из лучших.
– Это хорошо, это очень хорошо, – сказала Эл. – Все так, как я и представляю… Решено. Начинаем работать над Теорией.
Она добавила, что если создавать независимую колонку, то надо сделать так, чтобы рабочие поверили в эту независимость. «Неизвестные авторы» будут шутить над ней, а она – во всеуслышанье возмущаться их шуткам. Будут ссоры, скандалы, и придется разругаться с отделом поднятия духа. Так правдоподобнее.
Идея раздора не привела Ви в восторг, но она подчинилась. Теперь ей, чтобы увидеться с лучшей подругой, приходилось красться по лагерю ночью и в темном балахоне, от которого у нее начинала чесаться голова. Однако жаловалась она редко. «Чего только не сделаешь ради искусства», – вздыхала она.
Руди, между тем, оставил эту Теорию без комментариев. Психология рабочих мало его интересовала. Ему только не нравилось, что Эл убрала прослушку из бараков. Будь он на ее месте, он бы никогда не отважился на подобный шаг. Но он успокоился мыслью, что, может быть, как раз поэтому не он комендант лагеря, а она; в то время ему казалось, что она прекрасно знает, что делает.
* * *
И не единожды представлялась возможность проверить методы Эл на прочность, но один из таких случаев был самый показательный – когда она лицом к лицу столкнулась с Лигой Оболваненной Молодежи. Те руководствовались крысиной моралью и действовали подобным же образом. Главный вопрос, который они ставили перед широкой общественностью, был таков: допустим, люди, заставшие войну, взаправду испытывали вину и нуждались в нравственном высвобождении в виде труда (а участники Лиги были столь самовлюбленны, что даже этот исторический факт подвергали скепсису). Разве вытекает из этого, что и следующие поколения чувствуют ту же самую вину? Как утверждает телевидение и государственный аппарат. Или вся их вина базируется лишь на проповедях и на промывке мозгов? Не получается ли так, что вся эта вина возводится искусственно? И что рабочие перестанут испытывать необходимость в труде, если не вдалбливать им с рождения всякие вредные установки? Ну, разумеется, к подобным бредням никто не прислушивался, и вопросы Лиги оставались без ответов. Поэтому однажды, чтобы как-то привлечь к себе внимание, Лига отрезала от общины водоснабжение. Единственным источником воды в этой пустыне было водохранилище, располагавшееся в шестисот километрах – в области у широкой реки, куда иссушивающее действие Вспышки добраться не сумело. Местечко это было равноудалено и от общины, и от ближайшего города, так что могло обеспечить оба населенных пункта при помощи сложной системы акведуков, которой приходилось то проламывать насквозь холмы, то пересекать долины, то, напротив, идти самотеком. Разумеется, в город вода поступала неограниченно, а вот для лагеря имелись свои правила: строго отведенное количество для питья, для технических нужд и санитарные дни для заключенных всего два раза в неделю. Словом, как и во всяких постапокалипстических условиях, вода очень ценилась, и ее нехватка мгновенно била по благополучию. Понимая это, Лига Оболваненной Молодежи устроила диверсию на одной из подстанций накачки – вода попросту перестала поступать. Поиски этой злосчастной подстанции затянулись, потому что их на всей протяженности акведука было очень много, и рабочие лакали старые запасы, исчерпывающиеся прямо на глазах. Не говоря уже об остальных в общине: дом комендантши, поселение сотрудников комитета, казармы, лаборатория – без воды остались все. Самой малости не хватало, чтобы расцвела очередная эпидемия педикулеза. Найдя место повреждения, охрана так же обнаружила призыв Лиги освободить всех рабочих. Эл, ознакомившись с этим призывом, закатила глаза и дала охране приказ прочесать всю местность и выискать всех причастных. На ремонтные работы подстанции тогда отправилась ячейка Тински. Однако эта последующая возня тоже, как оказалось, была запланирована Лигой. Те дождались, когда часть охраны схлынет, и прорвались в лагерь, но прорвались тайком, только с тем, чтобы наладить контакты с рабочими и чтобы устроить революцию как бы изнутри. Они передали записку одному из рабочих, показавшемуся им самым здравомыслящим. Записка гласила, что в такую-то дату им необходимо настроить свои радиоприемники на такую-то и такую частоту и что там им будут даны подробнейшие инструкции, как выбраться из лагеря, размотав при этом администрацию по полной программе. Содержимое записки Эл узнала практически сразу, поскольку этот самый здравомыслящий рабочий с потрохами ей сдался, испугавшись, что за такие дела его могут наказать. Эл прикинула варианты и решила немного поиграть. Она сделала кучу копий этой записки и подложила всем в бараки, чтобы этот переворот точно ни от кого не ускользнул. Затем она сама подключилась к этой радиочастоте и на пару с регистратором хихикала над каждым пунктом инструкции. Регистратор, конечно, льстиво ей подыгрывал, но нет-нет да и встревоженно сглатывал слюну, как бы чего-то остерегаясь. – А вы не боитесь? – спросил он все-таки, когда трансляция завершилась. – Чего же мне бояться? – Что они это услышат. – Пусть слушают, отчего же не послушать? По-моему, презабавная вещь. – Но ведь они могут сделать так, как там говорится. Эл хмыкнула. Действительно, ничего не произошло. На следующее утро, в храме у проповедника, все рабочие были ужасно сонливыми, с гигантскими кругами под глазами и с незакрывающимися от зевков ртами, но ничего так и не произошло. Примечание от рассказчика: [1] Если проводить кое-какие параллели с другими системами угнетения, то лагерный эксперимент очень напоминал патриархат, существующий, разумеется, и на этой несчастной планете, поскольку патриархат – либо же его зеркальный двойник – будет существовать всюду, где есть хоть бы малейшие половые различия. Строительными блоками обоих этих систем выступают воспитание выученной беспомощности и искусственного соперничества, размытие идентичности, уничтожение преемственности, при котором контрдвижение не сможет, опираясь на предыдущий опыт, двигаться вперед, а еще насаждение всяких отвлекающих вещей и подачек, маскирующихся под гарантированное уничтожение системы, но таковыми не являющимися. Впрочем, задумываться об этом не стоит. Просто небольшое уточнение, чем Эл подсознательно вдохновлялась.
