Окно
28 февраля 2026 г., 23:13
Чтобы не стать свидетелем или, тем более, участником сильной эмоциональной сцены, связанной со случившимся изнасилованием Карлины, Руди не заезжал в лабораторию следующие две недели.
Он с головой ушел в поиски нового секретаря, и через него прошло очень большое количество молодых юношей и девушек, поскольку должность эта была высокооплачиваемой и местами считалась даже престижной. Сам Руди в городе был известной персоной – когда-то его имя грохотало на весь мир, и его былая слава по-прежнему возвращалась к нему то эхом, то случайным солнечным бликом. Со временем, правда, его перестали воспринимать как ученого, и он стал просто видным предпринимателем, обеспечивающим местных жителей рабочими местами. Также он не успевал забыться из-за громких судебных разбирательств с комитетом по семейным делам, которые широко освещались прессой. Разбирательств, надо заметить, проигранных им по всем фронтам. И хотя многие не понимали его стремления покончить с комитетом, они вынуждены были признать, что Руди весьма достойно переживает поражения в зале суда. Даже забавно – количество этих поражений перевалило уже за десяток, а он оставался флегматичным. Он очень много времени уделял контролю над собой.
При всей своей внешней вежливости и любезности, на собеседованиях он ощущал уныние. Кандидаты казались ему несоразмерно оптимистичными. День ото дня сталкиваясь с самоуверенностью или стеснением, компетентностью или ветреностью, надеждой или безденежным отчаянием, амбициями, он с ужасом видел, что в этих людях еще присутствует жизнь. Искра рвения, жажда реализоваться. Чем бы они не руководствовались, они стремились к… чему-то. Они нуждались в чем-то. Наблюдать за ними было крайне тяжело.
Чувство это особенно больно отзывалось в нем по ночам, когда он возвращался в свою пустую квартиру. Жил он в многоэтажном доме, у самой крыши – и из огромного окна, занимавшего всю стену, ему открывалась панорама на город. Находился этот город у самой границы между зонами Вспышки и остального мира, между пустыней и областью с умеренным климатом. Здесь уже существовала разница между зимними и летними месяцами, но она была не столь выдающаяся, как на Юге. Здесь уже не попадалось «застывших» во времени вещей, как возле эпицентра, и опасных для жизни аномалий.
До войны этот город представлял из себя тихое маленькое поселение, куда приезжали в основном для того, чтобы провести безоблачную спокойную старость. После уничтожения всех крупных городов в стране сюда перенесли производство, сделав из уютного уголка архитектурного монстра, в скалящейся пасти которого просматривались и дымящие трубы, и неказистые низкокачественные высотки, и старые коттеджи с заброшенными иссохшими садами, считающиеся теперь историческими памятниками и оттого по-прежнему несущие свое бремя в мире, где для них не осталось места.
Руди, бывало, по десять минут неотрывно смотрел на это многоярусное уродство, свыкаясь с навалившимся на него одиночеством. Он уже был на том этапе своей жизни, когда мог спокойно предаваться подобной меланхолии, без убытков из-за потраченного времени. Все построенное им работало самостоятельно, он лишь пожинал плоды.
А тосковал он вот по какому поводу – после разговора о расширяющейся Дороге он понял, что сестры у него больше нет. Он никогда не был подвластен иллюзиям, и сейчас ему пришлось принять этот факт стремительно и неизбежно, чтобы не топтаться посреди руин в ожидании чуда. Глупо было воображать себе, что деменция никогда их не коснется, что она обогнет их по дуге и не попадет в цель. Глупо было верить, что с ними ничего плохого не случится. Такую же неосознанную глупость Руди наблюдал в глазах молодых людей на собеседованиях, тех самых кандидатов, которые считали, что существуют причины просыпаться по утрам и бороться дальше. Отрицание было самой страшной болезнью этого мира.
За последние месяцы Эл совершенно переменилась. Руди смотрел на нее и видел перед собой другого человека. У этого человека было все, как у Эл, но это была не Эл. Уже нет. Распробовав эту неприятную мысль, Руди даже придумал для нее название – «коробка».
Подразумевалась самая обычная, картонная коробка, где была сложена вся личность Эл, все, что из себя представляла его любимая сестра, но хранилась эта коробка у нервной незнакомки, которая из-за своих безумных прихотей не собиралась делиться с Руди. Это раздражало.
Вообще он стал ужасно раздражительным. Прежде у него была привычка ходить в бар и слушать живую музыку, но, заявившись туда после очередного собеседования, он перессорился со всеми музыкантами. Играли они очень подходящие ему композиции – бессловесные и отрешенные, как далекие сигналы из холодного и недружелюбного космоса. Между тем, имелся там один клавишник, который хвастался, что изобрел квантовый синтезатор – прибор, способный манипулировать не звуковыми волнами, а вероятностными, то есть волновой функцией. Руди сказал ему, что квантовая механика антинаучна, ведь весь мир состоит из непрерывного электромагнитного поля и в нем практически нет никаких дискретных энергетических состояний. Завязался спор, в ходе которого Руди назвали старомодным, и дело едва не дошло до драки. В последний момент он сдержался, поскольку забоялся местной полиции – эти убьют и не заметят, да и репутация, несмотря на все его высокое положение, могла пострадать. Все-таки врагов среди родного правительства у него имелось много. Иногда ему позволяли напоказ играться в демократию, подавать на комитет в суд, например, но всему должен быть предел. Так что если захотят его задавить, то задавят в любую секунду.
Потом он и сам не понимал, почему вспылил и вступил в эту грубую полемику. После этого случая он перестал посещать бар. Слушать музыку он тоже перестал, поскольку все его оставшиеся пластинки были еще довоенных времен, а он, в отличие от сестры, не любил погружаться в воспоминания. Он ловил себя на том, что, пока слушает старые мелодии, перед его взором стоит парк, залитый светом закатного солнца, и прекрасная девушка, ожидающая с ним свидания.
В течение этих недель Эл не раз ему звонила, чтобы поведать о делах в лагере. Она сказала, что поднялся было бунт среди охранников – те не хотели выходить на Дорогу из-за поселившихся там мутантов. Однако закончилось все благополучно, поскольку Дорога, как и предсказывалось, пришла к равновесному состоянию, и слегка расширилась, поглотив помещение, где переодевались рабочие, и все мутанты исчезли. Кто-то утверждал, что видел торчащие из барьера глаза, языки и пальцы, но после карцера он изменил свое мнение.
Кроме этого, в лагере обнаружили запасы алкоголя, приобретенные, вероятно, у контрабандистов. Обнаружили при нелепых обстоятельствах – поймали начальника профсоюза, пьяного, малосоображающего и валящегося с ног.
Руди задосадовал, что опять слышит об этом начальнике и опять, кажется, за его выходки не следует никакого наказания. Эл, разумеется, с самодовольствием заверила, что все в порядке и тот «у нее на крючке». Что напился он до такого состояния лишь из-за «крючка», ну и заодно из-за комитета, и что он этой своей выходкой наоборот только затянул вокруг своей шеи петлю, соответственно, трогать его и сбивать ему настрой не нужно. Руди с ней не согласился. За год Эл ни разу не говорила о начальнике профсоюза, а теперь – упоминает его практически при каждом разговоре. Это плохой знак. Она, впрочем, часто рассказывала о Фаде, но тот контекст был совершенно иным и к нынешнему никак не мог относиться. Когда Руди начал выспрашивать подробности, он догадался, что вот этот Ланс – это муж Фады, и кое-что для него прояснилось.
– Ага, я понял, – проговорил он, устало зажав пальцами переносицу.
Он открыл глаза и снова увидел перед собой безобразный город.
– Что ты понял? – донеслось осторожное из трубки.
– Я понял, что ты делаешь. Но только не переусердствуй. Если ты увлечешься личной местью, то можешь потерять лагерь.
– Это совсем не то, что ты думаешь, – оскорбленно сказала Эл. Голос ее задрожал, но она быстро взяла себя в руки и съязвила: – Ты сильно преувеличиваешь. Все-то у тебя приводит к потере лагеря или к потере контроля. Прямо чихнуть нельзя, чтобы его не потерять.
– Нужно рассчитывать последствия своих действий… Каждого своего действия, – сказал Руди.
– Так и чокнуться можно. Подумай о том, что некоторые действия вовсе ни на что не влияют. И кому, как не тебе, об этом знать… Руди, Рудичка, – ласково и нараспев прощебетала Эл. – Это ни на что не влияет. Все это. Вдохни поглубже и успокойся.
Руди обнаружил как бы со стороны, что со злостью стискивает телефонную трубку, и насилу расслабился. Можно сколько угодно ругать приверженность Эл бредовым и навязчивым идеям, но вот здесь она была права. Это тяжело признавать, но она была права.
* * *
Если бы Руди не придумал план, он бы и дальше не появлялся в лаборатории. Однако у него проскочила шальная идея, как привести часть дел в порядок, поэтому он отменил все назначенные после обеда собеседования – даром, что с ними и так ничего не складывалось. Перед тем, как посещать лабораторию, он всегда заранее интересовался, будут ли там рабочие – он всячески избегал встреч с ними. Единожды он столкнулся с этой толпой нагруженных оборудованием и камнями, потных, уставших людей и ощутил несвойственную ему неловкость. Может быть даже стыд. Он предпочитал рассматривать их, скорее, как нечто существующее в теории, чем на практике. Предпочитал слышать о них от Эл, потому что в ее пересказе и с ее точки зрения это все приобретало хотя бы малейший смысл. Свое нежелание с ними видеться он оправдывал тем, что лаборатория тесная, и они своей шумной оравой помешают ему работать. Когда он позвонил в лабораторию, трубку на его удачу взяла Счита. И, на его удачу, она сказала, что рабочие сегодня не раскалывают камни, так что в лаборатории их тоже не будет. – Как Карлина? – спросил он. – Нормально, – с явным напряжением в голосе ответила Счита. – Передай ей, чтобы никуда не уходила и чтобы дождалась меня. У меня к ней важный разговор. После этого он прыгнул в машину и поскорее поехал. Ехать нужно было около четырех часов. Всю поездку он тревожился, а, когда добрался до лаборатории, растревожился еще пуще прежнего: вид Дороги и отодвинувшегося барьера привел его в ужас. Диаметр тороида увеличился, как он навскидку прикинул, на добрые метров сто. Лабораторию, впрочем, не задело и до нее оставалось еще приличное расстояние. Руди коротко возвел глаза к Создателям, молясь, чтобы барьер больше никуда не перемещался. Но это зависело не от Создателей. Это зависело от благоразумия его сестры. Не повезло ему и в другом плане – когда он вышел из машины, он сразу же наткнулся на рабочего. Рабочий был всего один, он стоял на стремянке, прислоненной к внешней стене лаборатории, и соскребал шпателем химическую гущу, которая наросла на крыше. Эта процедура очистки крыши совершалась настолько редко, что Руди даже не предполагал когда-нибудь ее застать. Рабочий взглянул на него, и глаза его загорелись очень странным, как будто недобрым, маниакальным блеском, а сам он оскалился. Руди хотел было пройти мимо, но этот пристальный взгляд его смутил. – Почему ты без охраны? – спросил он. – Зачем мне охрана? Разве я что-то нарушил? – вопросом на вопрос ответил рабочий. Он демонстративно зачерпнул немного желтой окисленной массы и шлепнул ее в ведро. По мнению Руди, это было несколько хамовато. После рассказов Эл ему мерещилось, что все рабочие ведут себя как бы приниженно, из позиции слабейших. Коротенькая беседа с юнцом, просящего у него совета о женщинах, только закрепила в нем эту идею. Но вот этот рабочий был совершенно другим. От него шла вполне ощутимая неприязнь. Руди посмотрел на него долгим прищуром, а тот лишь хмыкнул. Затем, словно ничего и не случилось, он отвернулся и принялся дальше чистить крышу. Отбросив мимолетную мысль выбить стремянку у него из-под ног, Руди отправился в лабораторию. Всякая забота о посторонних мгновенно вылетела у него из головы, потому что в приемной он обнаружил Карлину. Она, пусть и знала о его приезде, все равно остолбенела от неожиданности. Звук открывающейся двери поразил ее, словно молния. На ее лице было написано, что она растеряла все подготовленные слова и теперь панически ищет, что сказать. – Моя… моя дорогая, – начал Руди. Голос его сорвался на шепот. В первую секунду она была не похожа не саму себя – такой затравленности он еще никогда в ней не замечал. Затем она как бы постаралась встряхнуться, взять себя в руки и… даже разозлиться на него, чего прежде никогда себе не позволяла. – Вчерашняя партия еще не готова к отправке, – сказала она твердо. – Меня не волнуют камни, – ответил Руди. – Правда? – спросила она со злобой, и в ее взгляде промелькнула та же самая свирепость, которую Руди видел в глазах рабочего снаружи. – Я не мог приехать раньше. Правда, я как только узнал… я делал все возможное, чтобы вырваться к тебе. Он взволнованно шагнул ей навстречу. Она снова посмотрела на него испуганно и снова, спохватившись, приняла очень суровый вид. Насупила брови. Под лабораторным халатом у нее было, несмотря на жару, очень много слоев одежды, и она сутулилась и зажималась, пытаясь согреться и пытаясь держать оборону. Один только этот жест делал ее беззащитной. – Нам нужно поговорить. Это важно, – сказал Руди, бережно поведя ладонями по воздуху, словно хотел погладить ее по плечам, но не решался прикоснуться. Единственное, в чем он был уверен на сто процентов, так это в том, что прикасаться пока нельзя. Он полагал, что она ему откажет, и очень удивился, когда она согласилась. Она рассеянно кивнула и сказала: «Пошли в твой кабинет». Десятки раз он слышал от нее эту фразу, но, разумеется, при других обстоятельствах и при других настроениях. Он поплелся за ней со всей присущей ему покорностью. В коридоре доносился мерный гул компрессора – Счита и Петр вовсю анализировали камни и подготавливали их для транспортировки. Вероятно, они смекнули, что лучше бы им не мешаться под ногами и не показываться на глаза в такой момент, лучше бы дать Руди и Карлине разобраться со всем без свидетелей. Все-таки ребята-то они были сообразительные. Кабинет Руди располагался в самом конце коридора. Он был небольшим и построили его, скорее, из вежливой формальности, потому как Руди не имел привычки здесь задерживаться. Впрочем, как и во всяком кабинете на всех его управленческих должностях там стоял диван. Вот что-что, а диван всегда ему пригождался. Сейчас присутствие этого дивана несколько давило – и воспоминаниями, и некоторой двусмысленностью, которую он в себе таил, – но Руди быстро отделался от этого ощущения. Первое, что он невольно отметил – окно в его кабинете было нараспашку. На подоконнике и на полу уже лежал тонкий слой праха и пыли. Может быть, тут и проветривали, а потом забыли закрыть. И сначала Карлина со странной для травмированного человека деловитостью скользнула к окну и прикрыла его – не до конца и не на щеколду, оставив небольшую щель. «И далось тебе это окно?» – подумал Руди мельком и как бы вспыхнув раздражением, которое одолевало его последние недели. На секунду он прикрыл глаза, чтобы вернуть себе самообладание – прием этот выходил у него моментально и безупречно, поскольку ему часто приходилось бороться со своими чувствами, затыкать их поглубже в угоду дела. – Ты будешь отомщена, – пообещал он. – Комитет еще поплатится за то, что сделал… И этот… этот Ланс, верно? Он тоже. Я это просто так не оставлю. – Ланс не причем, – с досадой сказала Карлина. – Его заставили так же, как и меня. Его пытали, били, когда он… О-о-о! – Не сдержавшись, она схватилась за волосы. Ее голос изменился до неузнаваемости. – Это было очень, очень плохо. Ты даже не представляешь… Где ты был? Почему тебя не было? Почему ты не пришел? А сейчас заявился… Мне не нужно, чтобы за меня мстили. Я вообще не хотела, чтобы это произошло. Ты даже не представляешь… – Она замолчала, потому что не могла говорить, и только смотрела куда-то в пол, стискивая в пальцах пряди волос. Руди не стал ничего добавлять, дожидаясь, пока из нее выйдут все эмоции. – Я до самого конца не могла поверить, что это происходит. Я почему-то решила, что этого не может произойти, что все не по-настоящему, и ты ворвешься… ну, или не знаю, кто-нибудь, но я думала именно о тебе. Я думала, ты в любую минуту придешь и прекратишь этот балаган, это насилие, и заберешь меня. А потом я просто думала о тебе… Просто чтобы все побыстрее закончилось. Я была такой дурой, такой идиоткой, верила в спасение и что тебе не все равно… – Мне не все равно, – сказал Руди. – Так почему тебя не было?! – рассвирепев, выкрикнула Карлина. Она заметалась по кабинету. – Две недели прошло! Я едва… едва сплю, ничего не ем, я в ужасном состоянии. И тебя нет. Ты, наверное, рассчитывал забрать камни и не встречаться со мной, да? Как-нибудь избежать этого разговора? Ты мерзавец! Я тебя ненавижу! Ненавижу даже сильнее, чем этот долбанный комитет! Это зверье, а ты… пользовался мной и бросил в самый... Почему ты?.. Ты с ними заодно! Поэтому ты меня и не спас! Это сговор, ты с ними заодно! Конечно, вы ведь работаете на одно государство, как я могла быть такой дурой!.. От депрессии к паранойе – ничего, бывает. Почему-то он стал козлом отпущения, главным злодеем, на которого можно скинуть всю ответственность за свои решения – ничего, это тоже бывает. Руди посмотрел ей прямо в глаза с непоколебимостью, словно усмирял дикое животное, и произнес: – Нет. Это не так. Мы не заодно. И я уверен, что они выбрали тебя специально, чтобы досадить мне. – Карлина бросила на него яростный взгляд, и он понял, что надо менять тактику. Речь, в конце концов, шла не о том, какой он несчастный. – Меня не было, потому что… потому что я планировал забрать тебя отсюда, – взвешенно сказал он. – Из лаборатории. Из лагеря. В город. Его слова значительно притормозили ее гнев. Она остановилась, хватая ртом воздух, не в силах выдавить из себя ни звука. Воспользовавшись паузой, Руди спокойно опустился в свое кресло, за стол, засыпанный прахом. – Кто это сделал с тобой? – овладев наконец ее вниманием, спросил он. – Ты знаешь имена людей из комитета, которые это с тобой сделали? – Ну, я… – растерянно проговорила Карлина. Она по-прежнему выглядела ошарашенной. – Я помню имя Биэр. Он говорил с нами, пока… пока… – Считай, что с ним покончено, – легко сказал Руди. – Я не могу уничтожить весь комитет, но с одним человеком я способен справиться… Ничего-ничего. Я понимаю, что это трудно переварить, но я уже все обдумал. Моя сестра не будет против, если я тебя заберу, мне она не откажет. У меня есть один знакомый доктор… который поможет в случае твоей беременности. Я хочу сказать, который избавит тебя от этого… плода, чтобы ты не мучилась ни вынашиванием, ни родами, ни тем более воспоминаниями об этом ужасе. – Что значит «избавит»? Ты разве не понимаешь? Если я не рожу этого ребенка, то комитет снова заставит меня проходить через все эти унижения! – В городе я смогу тебя защитить. Здесь, к сожалению, никто не защищен, ведь у всех заключенных, в том числе и у тебя, нет ни нашего гражданства, ни прав. По сути, комитет может делать с вами что угодно, и им за это ничего не будет. Их сдерживают только местные законы Эл, но ты видишь… им плевать на это. Они чувствуют себя здесь всесильными. Они садисты и сектанты. Нелюди. Все, чего я когда-либо хотел в жизни, это увидеть их крах. Пока что это невозможно, но я стараюсь… Поехали со мной, там ты будешь в безопасности. Ты поможешь мне с ними разделаться. Все думают, что в лагере одни ни на что негодные уроды, и всем безразлично, что комитет творит с такими, но они увидят тебя… такую красивую, умную, образованную, потрясающую… и поймут, что несчастья выпадают и на долю хороших людей… Он осекся, поскольку выдал уже больше, чем хотел, и из-за этого Карлина решит, что он собирается в очередной раз ей воспользоваться. В другом смысле. Затащить ее в суд и вынудить снова и снова прокручивать эту ситуацию, но уже на публику, перед незнакомыми людьми? Звучит не очень хорошо. Он тут же поспешил сгладить эту заминку – протянул руку и ласково подозвал ее к себе. Карлина деревянно, словно не могла совладать с собственными ногами, отошла от окна и пересекла весь кабинет – обогнула стол вместо того, чтобы сделать всего пару шагов к нему. Теперь она встала так, что на нее падал свет с улицы, а Руди был как бы отвернут от окна. По какой-то причине ему это не понравилось, и инстинктивно он хотел обернуться, хотя понимал, что его паранойя ничем не обоснована. Карлина была травмированной и разбитой, поэтому и вела себя странно, вышагивала, как механизм, смотрела пустыми глазами, еле соображала, что делает. Когда она приблизилась, Руди мягко взял ее ладони в свои. Кожа ее была холодная и влажная от пота. Он заметил на ее запястьях едва зажившие раны от ожогов. – Да, нас пытали, – пробормотала она, съежившись под его взглядом. – Оно все никак не проходит, и я постоянно расчесываю. Иногда часами сижу и расчесываю. Кажется, Лансу досталось даже больше… Ты знаешь, его ячейка приходила сюда недавно. – Она криво усмехнулась. – Но он не хотел меня видеть. Я тоже не особенно хотела его видеть, меня даже мутило при мысли его увидеть. Даже пришлось передавать отчеты через другого рабочего. Я знаю, это против правил… – Ничего страшного, – с поспешностью заверил Руди, невесомо поглаживая ее по предплечьям. – Скоро все это закончится и не будет этих правил. И Ланса ты не увидишь, и комитет к тебе больше не сунется. Я найму тебе терапевта, я все оплачу, и ты выздоровеешь – и телом, и душой. Да что и говорить! Я ведь могу забрать тебя прямо сейчас! Эл, конечно, разозлится, но мне она быстро простит… – Прошу, не говори так, – прошептала Карлина. – Почему? Ты мне не веришь? – с тихим удивлением спросил Руди. Не отрывая преисполненного сочувствием взгляда от ее лица, он осторожно погладил ее волосы – жесткие и кудрявые, крайне необычные для этой местности. Он всегда задавался вопросом, как же ее предков угораздило оказаться в воюющей державе, да еще и на стороне проигравших. Жуткое невезение. – Ты говоришь так хорошо, это… это все усложняет, – судорожно вздохнула Карлина. Руди почудилось, что что-то скрипнуло за его спиной, но он это проигнорировал. Ему часто приходилось бороться со своими чувствами, затыкать их поглубже – в угоду дела. И сейчас он предпочел проигнорировать. Он обязан был уговорить ее поехать с ним. Да, она будет сопротивляться, потому что не знает другой жизни, не знает ничего, кроме лаборатории. Большой город ее испугает. Но он нуждался в ней – там, в зале суда, где он вечно терпел поражение от этого ублюдского комитета. – Я бы поехала, правда, но… В самый последний момент Руди успел заметить мелькнувшую на стене тень. Он начал было оборачиваться, но тут его резко и жестко стукнули в висок чем-то тяжелым. От силы удара он обмяк и потерял сознание. Но потом он мог бы поспорить, что услышал нервное: – Проклятье, Оливер, ты мог его убить!
