Тоска по нерожденным поколениям

      В один из дней Ланс проснулся от того, что что-то жесткое упиралось ему в щеку и больно тиснило зубы. Не открывая глаз, он нащупал источник несвоевременного пробуждения и нахмурился, когда понял, что это было дуло винтовки. Оказалось, это Счастливчик Оливер стоит над ним и балуется.       – Как дела, дружище? – спросил Оливер. – Давненько я тебя не видал.       Со сморщенным от недовольства лицом Ланс сел на кровати и огляделся – барак пустовал. Видимо, вся его ячейка отправилась на завтрак, а он проспал, и его решили не тревожить. Его «отпуск» продолжался, Эл было наплевать на него, и спал он подолгу, почти не приходя в сознание. Это его радовало, потому что ему практически ничего не снилось, только изредка в его голове вспыхивали картинки с озером, куда Эл возила его рыбачить, и кадры из фильмов отдела поднятия духа. Кошмарных сновидений у него не было, и он считал, что за это можно благодарить таблетки, которые выписал ему Врач. По их милости кошмары остались только наяву.       Кроме того, у него было страшное похмелье – вечером Мохаммед вручил ему бутылку вина, которую передали ему водители с бензоколонки. Водители, дескать, прониклись проблемами Ланса, поскольку его проблемы стали известны уже всем в округе, и захотели его подбодрить. Они, конечно, не учли, что Ланс никогда в жизни не пил, не знал меры и мог опьянеть от одного только запаха. Так и произошло. А Эл было настолько наплевать на него, что она даже не поместила его в карцер за это.       – Так ведь на Дороге сейчас нет работы, – угрюмо ответил Ланс.       – Для таких случаев существует производство. Или бензоколонка. В конце концов, можно идти подметать улицу. Труд, знаешь ли, освобо…       – Я знаю, знаю, – взмолился Ланс.       – Комитет добрался до тебя, не так ли? – спросил Оливер со снисходительностью.       Ланс кивнул. Оливер со вздохом отставил свое оружие к стене, снял каску, продемонстрировав торчащие от пота светлые волосы, и расположился рядом с Лансом.       – Я же тебе говорил, – поучительно сказал он. – А ты, идиот, не слушал.       – Все говорили, – согласился Ланс. – Я только не пойму, откуда тебе было знать? Неужели и с охранниками вот так, до такой степени? И с тобой такое было?       – Нет, я же не идиот. Когда мне выслали предписание, я его сразу исполнил… Ладно, вру, я немного поувиливал, но я точно не ждал год, как ты! Мне и в голову это не приходило. Для охранников это вообще обязаловка, потому что мы – часть государства и мы пытаемся его возродить… Это у вас, рабочих, всякие поблажки. А я, наоборот, старался побыстрее уладить этот вопрос, да все не получалось – то смена на Дороге, то еще чего. Но, вообще-то говоря, у меня в отряде есть приятель, который до последнего не искал себе пару. Ну, его это… таблетками закормили. Он потом рассказывал, как это мерзко. И хочется, и не хочется, и не можешь с собой совладать. Все трясется, сердце стучит так, как будто сейчас выпрыгнет наружу, тело невозможно контролировать…       – Мне-то ты чего объясняешь? – проворчал Ланс.       – И то верно. Ну вот я на него поглядел – а он, знаешь, не в себе был, прям как ты сейчас, – и заторопился. Как только время свободное появилось, я сразу побежал…       – Куда ты побежал? – не понял Ланс. – В «камеру свиданий»?       – Нет… Просто побежал по лагерю искать себе женщину. И нашел! Она в тот момент, когда я ее приметил, направлялась из отдела поднятия духа в свое общежитие. Художница! А еще и красавица. Ну, левой руки нет, но мне было все равно. Я пошел за ней в общежитие, но там меня остановили. Ты знаешь, художники же не как вы, всем скопом в одной куче, у них в комнате по два-три человека всего живет. И у них на входе есть вахтер. Я начал объяснять ему, что у меня предписание, что мне нужно позарез… Пока я ему объяснял, девушка моя уже ускользнула, я и окликнуть не успел. Вахтер после всех моих объяснений меня пропустил, и я принялся бегать, искать ее – во все комнаты стучался. Чего я там только не видел! Чем они там только не занимаются! То шьют чего-то, то сценки разыгрывают, то танцуют! Да ты что, у них там совершенно другой мир! Ведь зачем они танцуют? Они ведь, похоже, для себя это делают. Они еще эдак подозрительно косятся на меня, я ведь с оружием, при полном параде. Но одни косились, а другие пытались как бы к себе затащить и что-то мне внушать. Я ничегошеньки не понял. Мне какой-то отвар дают, я отказываюсь, но мне мягко намекают… Я в горшок с цветком вылил, пока все отвернулись, и сбежал. Побывал еще на каких-то поминках – у них там кто-то внезапно умер. Одни танцуют, другие скорбят – короче, полный хаос! Нашел наконец комнату моей… Постучался. Она там была со своей подружкой – тоже молодая и красивая. Я, естественно, представился, объяснил все свои цели, все, как полагается. Они обрадовались! Говорят мне: ты вовремя! (у них тоже какие-то проблемы с комитетом назревали). Ну мы втроем, значит, этсамое… – Оливер мечтательно улыбнулся. – Хорошо провели время, в общем.       – Чего? – недоверчиво протянул Ланс. – Быть этого не может.       – Да почему не может-то?       – Как, если ты до этого совсем не хотел, как ты мог с двумя-то справиться?       – Ты знаешь, Ланс… Я и сам этому удивляюсь. – Оливер шмыгнул носом. – Но я так блуждал по этому общежитию, заглядывал в комнаты… Весело у них там, хорошо. Как-то я воодушевился, что ли. Сам по себе, без всяких мерзких таблеток. Еще и девушки прекрасные мне попались. Но, признаюсь честно, больше такого со мной не было. Я даже пытался целиком и полностью воссоздать тот день, все равно ничего не вышло.       – А что комитет?       – Ну, одна из них забеременела и родила, так что комитет от меня отстал. А уж что со второй произошло, я не в курсе.       – Одним ребенком все не ограничится, – мрачно сказал Ланс.       – Да, я знаю. Но пока предписаний никаких нет… – Оливер помолчал, погрузившись в размышления, вытянул губы трубочкой и после этого сказал: – Но я, в общем-то, не по поводу комитета пришел поговорить. Комитет – это ерунда (Ланс обиженно повел плечами). Я хотел спросить, не узнал ли ты чего по поводу камней? Ну помнишь, ты у меня спрашивал, для чего они нужны. Для чего конкретно, – поправился он.       – Нет, я не узнал, – насупился Ланс. – И не хочу знать. А что? Зачем это тебе?       – Ты ведь сам говорил, что настоящее вытекает из прошлого. И что, зная о камнях, мы сможем понять, что случилось в Степном Сражении. Так?       – Приблизительно.       – Вот мне все Степное Сражение не дает покоя, и я бы хотел… Ну вот как получается, что эта жалкая деревенщина – это люди, чью память мы защищаем? – разгорячившись, начал Оливер. Было заметно, что ему ни раз приходилось озвучивать эту речь. – Ведь нам же говорили, что это были храбрые и сильные воины, не проигравшие ни одной битвы и ни одного нападения подлых врагов? (Кроме, конечно, последнего, но мы были обмануты и преданы вами, а так по мощи мы вас превосходили). Или мы кто, вот эти мрази, выбежавшие из леса и насиловавшие женщин, убивающие стариков и детей? То есть, со всем вооружением нападающие на слабых. Это мы? Или мы все-таки хилые фермеры? Может быть, потом прислали какой-то отряд, который отогнал врага, но почему с самого начала никто их не защищал? Это такая забота о народе? Или, наоборот, наших солдат отвлекли, и они вообще в другом месте находились, пока эти захватывали крепость? Так это наши, получается, тупые были, раз в ловушку попали? Что вообще произошло?       – А ты не думал, что на Дороге все ненастоящее? – спросил Ланс.       – Да почему там должно быть все ненастоящее?       – Сам посуди – если Дорога показывает прошлое, откуда там появились мутанты? Их же не было в вашем прошлом.       – Ты давай эти вещи не смешивай! – вдруг лихорадочно подскочил Оливер. – Мутанты – это одно, а прошлое – это другое. Откуда вообще Дорога берет, что показывать? Это все, конечно, энергетическая реконструкция, как все говорят, но… Она же не выдумывает. Она ничего не выдумывает. Не из пустоты же она это берет! Прежде все, что я там видел, сходилось… Когда мы попадали в недавнее прошлое, я узнавал улицы, которые видел на фотографиях. Значит, и тут Дорога не врет. И я бы хотел разобраться в той истории… Ты точно… точно не хочешь больше узнавать про камни? По ним ведь можно понять, что случилось в прошлом.       Ланс покачал головой.       – Нет, – сказал он. – Я больше не могу этим заниматься. Хотя Мохаммед постоянно подбивает меня продолжать, – со слабой улыбкой добавил он.       – Мохаммед?       – Да. Он это все затеял. Он хотел дать моей жизни немного… смысла. Но мне это больше не нужно.       – Мохаммед, значит, – медленно проговорил Оливер и отрешенным взглядом уставился перед собой.       Ланс с непониманием воззрился на него, но Оливер вдруг переменил тему:       – А знаешь, дружище, – сказал он, хлопнув Ланса по колену. – Ты ведь не можешь отсиживаться тут вечно. Тебе надо работать.       – Да всем, кажется, наплевать на меня. Тем более Эл.       – Зато мне не наплевать. Работай, а иначе вина тебя сожрет. Или кто-нибудь из моих парней переломает тебе все кости. Надо работать, дружок, нечего валяться! Тем более, тебе всю помощь предоставили, таблетки прописали… Так что давай – не отлынивай.

* * *

      Очевидно, социологическая гимнастика комендантши одними только рабочими не ограничивалась – ей также приходилось воспитывать верность в охранниках, чтобы они не задавались лишними вопросами и, уж тем более, не осознавали абсурдность всей этой развернувшейся на постапокалиптических полях, изуверской сцены. О всяких украшательствах, преувеличениях и подтасовках исторических фактов упоминать ни к чему – метод этот был не нов, и, к тому же, применялся на будущих солдатах сызмальства, при воспитании вдали от лагеря, так что Эл никакого отношения к этому не имела.       Что же ей было делать в случае, когда охранники испугались мутантов на Дороге и отказались туда идти, а ее безумная теория об устройстве мира – то есть ее предположение, что Дорога придет в равновесие и мутанты пропадут – пока не нашла точек соприкосновения с реальностью? Добровольцев сопровождать рабочие ячейки, которых и так было не ахти как много, не стало вовсе. Когда отказался Счастливчик Оливер, весь этот карточный домик рухнул. Следовало как-то заставить всех работать, невзирая на страх. Страх был сильным. Это только кажется, что охранники – серьезные и хорошо обученные, натренированные люди с инстинктами убийц. На деле они лишь избивали тех, кто гораздо слабее их, а обо всяких чудищах с кучей рук и челюстей не могли даже помыслить. Подобные вещи вызывали у них суеверную дрожь в коленках.       Ответ Эл нашла довольно быстро: требовалось великодушно отдать охранникам то, что они давно хотели, но не могли получить.       Ей часто жаловались на то обстоятельство, что Британка была привезена сюда в качестве осужденной преступницы, а в итоге занимает такую же почетную, как и охрана, должность и обладает почти сопоставимой властью. Это попахивало кощунством. Когда Британка ходила в фаворитках, Эл к посторонним просьбам ее убрать относилась с откровенным безразличием, так что со временем это переросло в недовольство. Теперь, раз уж все удачно подвернулось, Эл отдала Британку на растерзание завистливой толпе – в один прекрасный день она объявила, что снимает с Британки все полномочия и что она теперь точно такая же заключенная, как и все, кого сослали в лагерь за особо тяжкие преступления.       Конечно, рядовому, неискушенному во внутренних делах охраннику могло почудиться, что такой самоотверженный со стороны Эл шаг сделался ради него одного, ради его душевного спокойствия. И раз уж комендантша ради него жертвует своей… любимой сотрудницей, то можно было бы и пойти ей навстречу и потерпеть пару мутантов. Понятно, что это было личной местью. Эл все еще ворчала по поводу того, как Британка предала ее доверие, и цокала при всяком невольном воспоминании. Порой, правда, при всяком невольном воспоминании взгляд ее стекленел, и она обдумывала произошедшее с такой деятельной тщательностью, которого тот непристойный случай явно не заслуживал. Но неважно. Как бы то ни было, с Британкой и их привычным времяпрепровождением пришлось попрощаться. Эл почти и не чувствовала никаких сожалений.       Только охрана утешилась этой небольшой, но приятной подачкой, как и вовсе исчезли причины для паники – Дорога расширилась, монстры превратились в обычных людей, а излишек голов и глаз ушел на создание дополнительных деревьев или зданий. Диаметр Дороги стал не полкилометра, как до всех описанных событий, а шестьсот тридцать метров, что было некритично, если только речь не шла о комнате, где рабочие переодевались в защитные костюмы. Впрочем, взамен сделали еще одну такую пристройку, а дети пошили новую защиту. Признаться, Эл и сама в какой-то момент засомневалась, что все закончится столь благополучно, и вздохнула с облегчением, когда ей сообщили, что мутанты действительно исчезли. Ей снова повезло. Вся ее жизнь состояла из крупных актов везения, и теперь ей повезло снова.       Чего, разумеется, не скажешь о Британке. Ее понизили до обыкновенной рабочей, и со дня на день ей предстояло идти к эпицентру. Прежде она никогда не была на Дороге. Как выяснилось, она ужасно этого боится.       Ее лишили предметов роскоши, выданных ей, чтобы радовать взоры комендантши и Руди, и переодели в темно-синюю форменку, несколько тесноватую ей в груди. Вид у нее был болезненный не от того, что она больше не пользовалась яркой косметикой, а, скорее, от постоянно накатывающей к горлу тошноты.       Перед походом на Дорогу, сидя в столовой вместе с остальной ячейкой, она безо всякого аппетита ковырялась в тарелке. Раньше она обедала с Эл, а у той еда, самой собой, была не в пример лучше.       Ланс старался не смотреть в ее сторону, потому что до сих пор на нее злился, и почувствовал раздражение, когда Жинель, сжалившись, начала ее успокаивать. Она говорила, что на Дороге не так уж страшно, и, да, нужно непременно хотя бы один раз там пройтись, чтобы этот страх прошел. Она пообещала помочь в случае каких-то проблем, и Ланс едва не перевернул свою тарелку от злости, но промолчал.       В тот день ему и без того хватало поводов для досады. Все навалилось на него разом. Он испытывал вину за то, что пропустил так много дней, провел их впустую не работая. Это же отметил проповедник на очередном их собрании – он вроде ни на кого конкретно не указывал, когда упрекал за праздность и безделье, но Ланс ощутил жгучий стыд. Потом, после завтрака, к нему подошел регистратор и намекнул, чтобы он не заходил вечером с отчетами к Эл, потому как она по-прежнему не хочет его видеть, и отдал все отчеты ему, регистратору. Это было неприятно.       И когда ячейка переодевалась в новой пристройке, Ланс заметил, что Оливер отвел Мохаммеда подальше и что-то у него спрашивает. Мохаммед поначалу выглядел очень удивленным, а затем его взгляд засверкал лукавым и свирепым блеском. Ланс понял, что они обсуждают камни, и поник. Приревновал. Но он уже твердо решил не заниматься этим вопросом, поэтому не вмешивался, а лишь обиженно глядел на них. Они даже не обращали на него внимание, увлекшись общим делом.       Но что они могли обсуждать? Разве это дело не изжило само себя? Разве молчание Эл не было окончательным и бесповоротным тупиком? Неужели они считают, что у них что-то получится? Может быть, Мохаммед хочет, чтобы Оливер выяснил у Эл, потому что ему, как охраннику, могут рассказать? «Нелепость, да и только», – решил Ланс. Если бы охранникам было положено это знать, они бы уже давно знали. А так – это сверхсекретная информация. Сверхважная и сверхсекретная. У этих двоих ничего не выйдет.        – Чего ты такой смурной? – спросил у него Оливер потом, игриво толкнув его в плечо. – Ты же наконец вышел на работу! Все твои тревоги должны рассеяться.       Он явно до чего-то договорился с Мохаммедом, и теперь весь лучился самодовольством.       На Дороге, представлявшей собой шестьсот тридцать метров колючих зарослей, от которых избавлялись при помощи мачете, половина ячейки ободряла Британку, как всякого новичка, и та явно преисполнилась смелостью. Чтобы дать ей почувствовать себя полезной, ее нагрузили тачкой с пропитанием и водой, и она немного неловко, переваливаясь из стороны в сторону, толкала ее к эпицентру. Похоже, никто из участников этой благотворительной программы не понимал, что в эту самую минуту они находились в зарослях, состоявших, преимущественно, из молекул их родных, близких и товарищей по ячейке. И лес этот был кладбищем. Нет же, всех волновала только Британка.       У эпицентра тоже нашлись поводы для раздражения. Во-первых, камни. За каким хреном Лансу сдались эти камни?.. Он снова склонился над ними и высматривал, какие годятся для лаборатории, а какие нет. Во-вторых, ему нужно было запить таблетки, а вся вода, по-видимому, отныне и вовек хранилась у Британки.       Поймав ее взгляд, он крикнул ей:       – Ты! Иди сюда! И воду принеси. Прозвучало это довольно грубо – вся ячейка тому свидетель, – поэтому, когда она подошла, она с жесткостью и ответной грубостью ткнула флягой с водой ему в грудь.       – Ты до сих пор злишься? – спросила она.       – Не лезь ко мне, – буркнул Ланс.       Он открыл контейнер с таблетками и быстро выпил одну.       – А что это такое? – спросила Британка, вдруг нахмурившись. – Пахнет как-то… знакомо.       – Не твое дело.       – Послушай, Ланс, – потеряв терпение, начала она, – хватит вести себя как ребенок! Я оплошала, я не спорю. Я совершила ошибку. Ну и что теперь?       – А то, – передразнил ее Ланс и понял, что и вправду ведет себя, как ребенок, но не сумел сдержаться.       – Я ведь пыталась помочь…       – Так себе вышла помощь.       – Но ты ведь сам… и все вокруг – вы все думали в этом направлении, да? Вот эта непонятная привязанность Эл ко мне? Что это все неспроста. Что за этим что-то стоит. Но вы ошибались. И я тоже ошиблась. Я просто… наверное, приняла желаемое за действительное, вот и все.       – В каком смысле? – отозвался Ланс.       – Ты даже не можешь себе представить, как она была добра ко мне. Она прониклась моей историей, постоянно уговаривала меня, что моя жизнь не заканчивается на этой ссылке. Что я не виновата, что я его застрелила, ведь он постоянно меня бил. (Ланс продолжал сверлить ее непонимающим взглядом) Со мной раньше никто так не разговаривал, и мне хотелось… отплатить ей тем же. Поблагодарить ее за все, за всю ее доброту. Она ведь, в некотором роде… не знает своих желаний. Мне хотелось дать ей понять, что и ее жизнь не ограничивается общественными рамками. Я подумала, не случится ничего плохого, если я помогу ей – и заодно тебе. Даже если камни чрезвычайно секретны… Это интересно только тебе. И дальше тебя этот секрет не ушел бы.       – Я не понял ни слова, – отчеканил Ланс. Он разозлился, что она преследовала свои какие-то цели вместо того, чтобы элементарно помочь ему узнать о камнях. – И мне вообще побоку, о чем ты думала. Мне просто не нравится, что мы ее так разозлили. Она этого не заслужила.       – Знаю, – ответила Британка. – Но не думаешь ли ты, что я уже достаточно наказана? – добавила она, махнув в сторону эпицентра.       – Наказана? Это вообще-то наша жизнь.       Затем все стало еще хуже. Его ячейка наколола целую тачку камней, и их надо было везти в лабораторию. Поскольку Ланс редко рассчитывал на несколько шагов вперед, он и теперь принял шокирующую действительность с серьезным запозданием. Ему предстояло встретиться с Карлиной, а он не хотел этого. От одной мысли об этом у него начинало больно колотиться сердце. Он ничего не видел перед собой, только темную комнату. И ничего не слышал, только мерзкий голос Биэра и пронзительный сигнал перед тем, как Биэр что-то говорил. Он едва запомнил, что было на Дороге со стороны лаборатории – эти шестьсот тридцать метров он прошел на негнущихся ногах, его ладони постоянно потели и мерзли. Дрожа, он достал таблетки, и Британка опять странно на него взглянула, когда он их пил.       Когда он прошел через барьер, он каким-то образом оказался на земле, бессильно царапая песок. Дышалось с трудом, всю грудь сдавливало. Он жмурился, пытаясь сделать так, чтобы все вокруг перестало кружиться, а когда распахнул глаза, увидел склонившегося к нему Мохаммеда. Позади него остановилась ячейка и маячил Оливер, в нерешительности зажавший в руках свой автомат.       – Как дела, Ланс? – ласково, словно говорил с ребенком, спросил Мохаммед, опустив тяжелую ладонь Лансу на плечо.       – Плохо, – признался Ланс. – Наверное, мне плохо. Я не хочу туда идти. Не хочу ее видеть.       – Она же не виновата.       – Да, да… – слабо отозвался Ланс. – Но я виноват.       Мохаммед какое-то время молчал и поглаживал его по шее.       – Хочешь, я схожу вместо тебя? – спросил Мохаммед наконец. – Заберу отчеты.       – Это же против правил, – бесцветным голосом сказал Ланс.       – Ничего. Я думаю, все всё поймут. Она уж тем более.       Ланс не стал с ним спорить. Он продолжил сидеть на земле, наблюдая, как его ячейка уходит в лабораторию. Поначалу Оливер крутился на пороге, пытаясь уследить и за приемной, и за Лансом, но вскоре и он скользнул внутрь, оставив Ланса в одиночестве. Лансу померещилось, что прошла целая вечность – может быть, никто не хотел передавать документы через Мохаммеда и пускать его в кабинет первичного анализа, где Карлина замеряла размеры и плотность камней, потому что это было против правил, и велись долгие переговоры. Пока он ждал, он даже лег, перепачкав волосы в песке. Он ощущал неподъемную усталость, поэтому не смог себя побороть.