Биэр
1 марта 2026 г., 10:41
Даже в компании ни на шутку разошедшихся садистов-психопатов, которым покровительствует правительственная система по улучшению демографии, Биэр очень невыгодно выделялся. За глаза его называли фетишистом и больным, а в глаза, как правило, просто придурком. Несмотря на столь нелестную оценку, многие признавали его заслуги – показатели эффективности не могут обманывать, и адепты меритократии не даром едят свой хлеб. Действительно, за десять лет его службы в этом проклятом месте, вопреки всем мешающим обстоятельствам и законам, процент рождаемости повысился. О том, как эти дети были зачаты, все предпочитали умалчивать.
Выглядел Биэр гораздо менее внушительно, чем он представлялся по голосу, грозно доносящемуся из колонок во время его бесчеловечных экспериментов – был он маленький, щуплый, неряшливый, с копной черных кудрей и в гигантских выпуклых очках, подчеркивающих его крупный заскорузлый нос с раздувшимися ноздрями. Брючки он натягивал не иначе как до ребер, и при их постоянном поправлении ухмылялся своими толстыми губами, словно прекрасно сознавая, какое впечатление он производит, и стремясь это впечатление лишний раз подчеркнуть. Вид у него отличался деловитостью. Походка была летящей, выдающей все его воодушевление, под мышкой он зажимал папки с очередными делами, всегда потрепанные и в каких-то маслянистых пятнах, в здании комитета он ни на кого не смотрел, ни с кем не здоровался и врывался в свой тесный кабинет, где корпел над досье очередного импотента. Стена рядом с ним пестрела цветными бумажечками с уточнениями, которые он крепил собственной слюной. Через вентиляцию по всему зданию комитета доносилось его шумное и сосредоточенное дыхание.
Слыл он человеком амбициозным. В перспективе ему хотелось сместить Сидорину с руководящей должности, поскольку он оценивал ее методы, как слишком мягкие и нерезультативные. По его мнению, она сильно прогибалась под местную политику – то есть считалась с бредовыми законами комендантши, хотя в действительности могла творить все, что угодно, без какого-либо зазрения совести или боязни наказания. У комитета под носом скрывался самый настоящий клад – отбросы, незащищенные государством, над которыми можно было извращаться всеми мыслимыми и немыслимыми способами, чтобы выжать из них побольше человеческого ресурса. Биэр видел ценность общины и хотел поднять ее на должный, на максимальный по деторождению, уровень. Он мог бы перевестись в город или в другой лагерь – ведь существовали же и другие лагеря, тем более, без этой принципиальной дуры Эл, – но ему было важно улучшить именно эту общину и именно потому, что тут так сложно. Трудности его закаляли.
Пока возможности для карьерного роста под руку не попадалось, он тщательно и исправно выполнял свою работу – например, он наблюдал за подопытными во время соития, хотя долгое время никого в комитете не посещала такая светлая мысль. Он показал всем, что соитие иногда проводится зазря: даже с препаратами мужчины иногда растрачивают свой потенциал попусту и творят всякую хрень, которая не заканчивается оплодотворением, ведь им не хочется вредить знакомым женщинам, тем, с кем они делят быт, с кем работают, ведь в этом больном обществе их мозг вообще не заточен под то, чтобы доминировать, унижать и насиловать противоположный пол. Для исправления этого вопиющего несоответствия Биэр придумал бить подопытных током до достижения нужного результата, и еще он следил за тем, чтобы все происходило правильным и естественным образом.
Также его идеей было контролировать комнаты для молодоженов, и весь свой рабочий день он проводил в прослушивании сделанных по ночам записей в такой же манере, как его коллеги слушают обыкновенное радио или музыку за работой – но по радио передают хотя бы что-то полезное, здесь же Биэру приходилось перематывать целые часы молчания и бездействия. Случались прояснения, и он сталкивался с уже знакомыми голосами своих любимчиков – тех, за кем не нужно было бегать и кто без всякого предписания исполнял свой долг. Попадались и незнакомые, за кого он искренне болел и кому желал удачи в начинаниях. Но имелись, конечно, и совершенно ненавистные ему индивидуумы. Таковой была, несомненно, Жинель.
Когда еще тлела надежда ее оплодотворить, Биэр пребывал от нее в совершеннейшем восторге – он часами мог слушать, как она кричит и неистовствует, пытаясь отбиться от очередного ухажера. Он предложил ее связывать перед половым актом и сам же вызвался на это посмотреть, но, к его сожалению, она становилась так нечеловечески сильна, что разрывала любые веревки и даже цепи и высвобождалась. Поняв в дальнейшем, что ее невозможно обрюхатить даже против ее воли (и тем более против ее воли), он раздражился. Мысли о ней и о ее бездетном благополучии мучали его, как мучает воспаленная десна или соринка в глазу. Он не находил себе места. Впрочем, градус его одержимости снижался по мере того, как Жинель исчезала из его поля зрения – было очень мало шансов встретиться на улице, а комнату для молодоженов Жинель посещать перестала, так что ее голос стерся было из его памяти.
И вот однажды он вновь услышал ее на записи. Она сказала игривым голосом: «Что это ты задумал?», обращаясь, по всей видимости, к своему мужу, который пригласил ее в комнату для молодоженов. Без преувеличения, Биэр едва не опрокинул стол от злости. Снедаемый одновременно яростью, ревностью и фетишистки-сладостным предвкушением, он рассчитывал внимать ее крикам, включая запись по кругу до тех пор, пока все запасы его организма не истощатся, но дело вдруг приобрело странный оборот – Жинель не собиралась заниматься сексом. Вместо этого она намекнула о мести комендантше и о том, что мстить надо через ее брата. Биэр замер, не веря своим ушам: рабочие готовили какой-то заговор!
Естественно, по степени вызываемой враждебности Эл занимала почетное второе место. Биэр не любил ее. Не любил ее законы, ее ветеранство, само ее существование; вообще женщины у власти ему не очень нравились, это было невыносимо. Бесхребетные, эмоциональные, себе на уме – разве с ними вернешь государство на доапокалиптический уровень? Руди он тоже недолюбливал, но уже по более взвешенным причинам – Руди только и делал, что тратил деньги их организации на адвокатов. Он постоянно подавал в суд. Постоянно жаловался на них. Подрывал их репутацию в глазах обычного народа. Делал все, чтобы городские перестали доверять местному комитету. А ведь тот комитет в подметки не годится здешнему! Там даже берут анализы перед тем, как применять таблетки для повышения потенции! И таблетки прошли все клинические испытаний на животных и на людях! Что вы, что вы, все по правилам и никак иначе. Даром, что эти таблетки почти не работают… А Руди жалуется! Руди ищет прорехи в законодательстве, лишь бы их прикрыть. И почему он так поступает? Потому что сам стреляет холостыми? Так если он такой никчемный, почему бы ему не подвинуться и не дать дорогу более плодовитым? В общем, Биэр был зол на эту семейку.
Так что идея с похищением Руди и шантажом Эл показалась ему восхитительной.
Вместе с тем, как он сомневался в способности рабочих провернуть это должным образом, он с нетерпением ожидал, когда же они сами подадут ему Руди на блюдечке. Сам по себе он мало что сумел бы сделать: в одиночку соваться к Руди он побоялся. Да что там боялся – он прежде и не задумывался, что можно похитить обыкновенного человека, не рабочего, и использовать его в своих целях. А ведь это… могло быть даже интересно! Рабочие Биэру уже наскучили – жалкие, умоляющие, неловкие. Кое-где неуклюжие. А тут совершенно другой уровень. Совершенно другой класс. Но… даже озари Биэра эта идея чуть пораньше, в одиночку нет, в одиночку в любом случае было бы страшно. Все-таки Руди был высоким и обладал кое-какой физической развитостью – разумеется, он ведь постоянно спал с женщинами, и с ними, несомненно, накачал себе мышцы. Биэр не спал с женщинами – сначала потому, что ему отказывали, затем потому, что ему это запретила полиция, – поэтому так и остался дохляком. А еще Руди был ученым, и он с помощью всяких своих астрофизических и магнитоэлектрических штучек-дрючек наверняка изобрел себе какую-то сыворотку, чтобы с ней быть мощнее – а заодно и привлекательнее (других объяснений его сексуальной активности Биэр не нашел).
Но Биэр и сам был в каком-то роде ученым. Ученым с большой буквы, ведь он не чурался абсолютно никаких методов для достижения результата. Этикой он не заботился, и само наличие этого слова в тезаурусе приводило его в недоумение и раздражение. Перед ним стояла научная проблема – как заставить всех плодиться – и он решал эту проблему, ничто уже не могло его остановить. Похищение гражданского лица стало последней ступенью его ученой эволюции. Рассуждал Биэр так: Руди в любом случае заслужил подобное обращение. Его защищает родство с ветераншей, а в ином случае его бы уже давно пустили по миру – за его судебные разбирательства.
Это же родство Руди и это же его бытие гражданином спасало его и от открытости данной операции. Биэр не смог бы набрать себе помощников, поскольку никто в комитете не согласился бы участвовать в преступлении. Но тут, может быть, оно и к лучшему, ведь Биэру не хотелось делить ни с кем славу. Он мечтал сделать все экперименты сам, тайно, предоставить общественности самые поразительные результаты и пинком под зад отправить Сидорину и Эл в утиль. Планы были грандиозные. А помощники могли все испортить.
И вот в один день он по записям обнаружил, что рабочие действительно притащили Руди, оглушенного, в свой барак. Ладошки у него вспотели: не столько даже из томительного ожидания своей блистательной победы, сколько из-за очередного испуга. Он мог наблюдать за сношающимися рабочими через толстое стекло, но общаться с ними вживую – нет уж, увольте. Подобный неосторожный опыт уже оставил на нем неизгладимый след.
Оплошность его произошла в те времена, когда начальницей профсоюза была Фада – еще одна невыносимая сука с пародией на власть. До нее Биэр не добрался, потому что она ловко выскочила замуж и успела родить, и формальных причин ее наказать у него не было. Однако у нее имелась подружка – бригадирша Хаайя – и уж на ней Биэр собирался здорово оторваться. У Хаайи вместо одного глаза был протез, а Биэру жуть как хотелось поглядеть на пустую глазницу. Когда он устроил Хаайе рандеву с другим рабочим – в темной комнате, с таблетками и все, как полагается – он несколько увлекся и сказал в динамик что-то вроде «Трахни ее в глаз» или типа того, он уже и сам забыл. Рабочий, к его неудовольствию, не стал повиноваться его приказу, и фраза эта так и повисла в воздухе. Но потом, по завершению, Хаайя нашла его. Расспросила у охраны, у отдела поднятия духа, через Фаду у комендантши, кто такой этот Биэр, отдающий команды, и нашла его. Подстерегла. Сначала она пнула его ботинком в голень, затем слету отвесила ему пощечину, затем, когда он упал, прижала его грудь подошвой и жала до тех пор, пока он не заскулил и не начал умолять. Больше она ничего не сделала, потому что ее успела оттащить охрана, но и этого унижения Биэру вполне хватило. Он побежал жаловаться Эл, чтобы она наказала эту тварь, и Эл пообещала, что всенепременно так и поступит, добавив, что нельзя рабочим нападать на граждан нашей прекрасной страны. Она заперла Хаайю в карцере, а… через день выпустила. Всю историю замяли, словно ничего и не случилось. Биэр понял, что это Фада постаралась, вымолила у Эл. Бабам вообще нельзя доверять, они же там все лижут друг другу. Это заговор.
Теперь, слава Создателям, Фада подохла, и не могла помешать ему взять свое. Ему нужно было только добраться до Руди. Только добраться до этого ублюдка и все – дело в шляпе.
* * *
– А вы-то сами как считаете? – Как я считаю что? – Как нам избавиться от комитета? Руди изобразил задумчивость. – Проще всего будет передать меня обратно сестре, – сказал он с совершенно бесхитростным выражением. – Так вы избежите конфронтации и, возможно, вооруженной стычки. Пойдите на опережение, с повинной, дескать, мы не ведали, что творили, похитили, но вот отдаем обратно. Думаю, она все поймет и простит. И я могу замолвить за вас словечко. Глаза Оливера сузились. – Чувствуется мне, что тут какой-то подвох, – проговорил он. – Слушай, мы не так просты, чтобы нас дурачить, – грозно сказал Мохаммед, выставив на Руди указательный палец. – Тогда не нужно было спрашивать, – фыркнул Руди. – Давайте начистоту: я не хочу в комитет. Не отдавайте меня им. Сейчас пока есть шансы на благополучный исход, но, если вы отдадите меня в комитет, я боюсь, шансы эти исчезнут. Вот в чем я уверен на сто процентов, так это в том, что Эл не оставит от вас живого места, если со мной что-то случится. – Что верно, то верно. Собственно, мы и не хотели вас отдавать. – Оливер почесал в затылке. – Но только как это сделать? Руди оставил его без ответа. Собственно, он и сам едва понимал, что происходит. Он пришел в себя несколько часов назад – привязанный к стулу и с мучительной болью в голове. Поначалу ему показалось, что у него сотрясение, к горлу постоянно накатывала тошнота, но это был всего лишь перегар после эфира – во рту все пересохло и было горьким, язык стал жесткий, как наждачка, воздух из груди вырывался горячим и тяжелым потоком. Хотелось кашлять, от земляных стен несло дерущими глотку сухостью и пылью. Постепенно он припомнил и разговор с Карлиной, и то, как он проснулся в деревянном ящике. Тогда он едва соображал от паники, но успел заметить, что на одном из его похитителей была армейская форма. Второй… его Руди тоже узнал – рабочий, чистящий крышу, со свирепым взглядом. Сейчас, после долгого и мутноватого сна, он сидел в темноте и пытался размять затекшие плечи, расковырять веревки ногтями. Нет, веревки были слишком толстые. Его связали очень плотно, надежно, так что он быстро бросил попытки вырваться. Он ждал, что будет дальше, и думал о Карлине – в безопасности ли она? Имеет ли это к ней хоть какое-то отношение? Долгое время сверху было тихо. Свет пробивался к нему через щели в досках, и он не видел ни одной тени, ничего, что намекнуло бы на присутствие других людей. Затем люк в потолке резко распахнулся, и он, дезориентированный было внезапной яркостью, сумел рассмотреть девчушку, едва ли не в три раза младше него, она была болезненно бледной, почти призрачной, и тонкой, хотя и с дряблым животом. Аккуратно придерживая тарелку с кашей, она спустилась к нему – люк она не стала закрывать, и Руди жадно вдыхал приток свежего воздуха. Впрочем, «свежий» это сказано с очень большей натяжкой. От девушки почему-то пахло формальдегидом. Но запах каши перебивал этот легкий флер, что, в общем-то, многое говорило о качестве каши, однако к тому времени Руди уже изголодался, и еде, пусть и паршивой, он был рад. Девушка не смотрела ему в глаза, как бы боясь это делать. Она зачерпывала кашу с краев и бережно подносила к его рту, взглядывала на его подбородок или на шею и тут же отворачивалась. Руди, однако же, сверлил ее внимательным и проникновенным взглядом, следя за каждым ее движением. Чем пристальнее был его взгляд, тем активнее она смущалась. Ладони у нее задрожали мелкой дрожью так, что к концу она стала промахиваться, и Руди приходилось самому ловить ложку ртом. Закончив с кормежкой, она заторопилась уйти. Руди сказал ей: – Развяжи меня. Мне больно. Девушка сконфузилась и забегала глазами от волнения. – Пожалуйста, – добавил Руди. – Я не могу. Пока все на работе, я не могу. Мне сказали этого не делать. – Но ты же не оставишь меня в таком положении? Мне очень больно, я не сумею просидеть так весь день. В конце концов, мне нужно в туалет. – Ах, да, туалет. Сейчас принесу ведро. Радуясь поводу поскорее куда-нибудь деться от его взгляда, она вскарабкалась наверх и убежала. – Да на кой хрен мне твое ведро, если у меня руки связаны, – буркнул Руди. Он планировал и дальше заговаривать ей зубы, потому что, видимо, она была глупа и очень жалостлива, и ей не нравилось держать его здесь. Это явно была не ее задумка, а тех, кто сейчас «на работе» и кто попросил ее поухаживать за ним. На нее будет полезно надавить. Впрочем, желание проводить с ней какое-либо время быстро улетучилось, поскольку, помимо ведра, девушка принесла еще какой-то сверток – от него разило формальдегидом уже гораздо сильнее. – Вот это мой ребеночек, – сказала она, отбросив ведро и открывая Руди содержимое свертка. Действительно, там был младенец, уже давно мертвый и законсервированный, и оттого хорошо сохранившийся. Причем законсервирован он был не внешне, а изнутри – из-за пространной мутации все его биохимические процессы заканчивались выделением метанола, а далее и формальдегида. Так он накопил в себе отравы и погиб сразу после рождения, не выдержав токсического шока. В городе эта болезнь была очень распространена, так что Руди хорошо ее знал. От зрелища как бы резиновой бледной кожи и при этом запахе тошноту стало очень трудно сдерживать, и Руди крепко зажмурился, перестал дышать. – Да, да, хорошенький, – выдавил он из себя, точно зная, что она хочет от него это услышать. Девушка обрадовалась его словам. Она сказала, что собирается кормить его, и Руди мысленно помолился Создателям, чтобы она делала это хотя бы не при нем. Молитва сработала, и девушка убежала наверх, оставив его наедине с перевернутым ведром и чувством омерзения. Он утвердился в мысли, что имеет дело с рабочими – он теперь в руках сумасшедших и отсталых, самых последних отбросов, самых худших представителей нынешнего человечества. Ему стало скверно и страшно. Страх уже невозможно было сдерживать, как он ни старался. Не наедине с собой. Его охватили жуткие предположения и догадки: может, они его тут растерзают и сожрут, может, будут измываться над ним. Он не знал, чего ждать, он закричал было, чтобы позвать на помощь, но замолк, когда над ним снова замаячила эта девушка. Он забоялся, что его тоже убьют и законсервируют. Крик его ни к чему не привел. Все его тело ужасно и нестерпимо ломило к моменту, когда вернулись остальные. Юноша, который приставал к нему по поводу женщин, шустро спрыгнул к нему в камеру, не озаботясь даже ступеньками, и развязал ему руки. Над ними склонились и другие люди, видимо, для подстраховки, чтобы Руди никуда не сбежал. Ему показалось, что он заметил среди них Британку – уже не такую яркую, как раньше, но все еще приметную – однако она быстро скрылась с его глаз. Ему пришлось облегчаться, пока все на него смотрели, и это было унизительно. Руки были ватными, суставы одеревенели. Едва справившись, Руди принялся ходить по комнате и разминать конечности. Юноша следил за ним с обеспокоенностью, но при этом с бережным восхищением, словно Руди был красивой хрустальной вазой, балансирующей на грани стола и грозящей в любую минуту упасть и разбиться на тысячу осколков. Возможно, отчасти дела обстояли именно таким образом. – Зачем я здесь? – не сдерживая раздражения, спросил Руди. – Я не знаю, – заныл юноша. – Если бы я мог, я бы никогда этого не допустил. Раздосадованный его глупостью, Руди вскинул голову и задал тот же вопрос людям сверху. – Так нужно, – ответил ему знакомый голос, и к нему спустился рабочий, чистящий крышу. – Отпусти меня немедленно! – прорычал Руди. Не отдавая себе никакого отчета и не заботясь последствиями, он разъярился на этого рабочего – на эту никчемную букашку, которая почему-то посмела его похитить и которая ухмылялась там, у лаборатории, глядя на него. Зная и мысленно издеваясь над ним. И даже теперь смотрела с глумливостью. Именно этот рабочий был ответственен за похищение – Руди это чувствовал. Все остальные были как бы фоном, невольными помощниками, но этот… – Пока не могу! А хотя… Знаете, вы нам нужны, чтобы узнать у Эл о камнях. Но вам ведь и самому прекрасно известно, для чего нужны эти камни. – Камни? – переспросил Руди. Он остолбенел. Затем осмотрелся – все глазели на него с любопытством. Это его несколько шокировало. Какой-то детерминированный хаос, не иначе. Они же отсталые, чего им вдруг понадобились камни? Он вспомнил, как Эл жаловалась ему на начальника профсоюза, который хочет знать больше положенного. Он оказался прав – начальник профсоюза не был наказан за излишний интерес, и теперь эта проблема разрослась, стала вот настолько глобальной. Безалаберность и легкомысленность Эл еще никогда ему так не вредили. А все потому, что нужно рассчитывать последствия своих решений. И каждого решения. – Я не скажу вам, для чего они нужны, – ответил он. – В ваших действиях нет никакого смысла… – Он запнулся. – Вы думаете, что Элария вам расскажет, но она этого не сделает. Никогда. И я вам никогда не скажу, можете меня хоть убить. – Мы не хотим вас убивать. Мы планировали решить это дело мирным путем. Ну разве это такая уж важная тайна, чтобы за нее умирать? – Да, – ответил Руди. – Это важная тайна. – Но ведь люди во внешнем мире в курсе, для чего нужны камни. Да? Почему нам нельзя знать? Просто мы хотели бы точно понимать, какую именно пользу мы приносим. Разве это плохо? – Вам это не положено, – с презрением сказал Руди. – Кто вы вообще такие, чтобы перед вами отчитываться? Делайте, что вам велено, и не задавайте вопросов – неужели это так сложно уяснить вашим примитивным мозгом? Я вам ничего не скажу… Рабочий едва не набросился на него, но его успели поймать и оттащить. Глаза его дико блестели. Расслабленный, даже жалобный, тон голоса сменился рычанием. Руди испугался внезапности этой перемены, но постарался не подавать виду – дернулся было, но тут же приосанился. Он смотрел на рабочего сурово и высокомерно, как тот и заслуживал. Единожды поклявшись хранить секрет камней от рабочих, Руди твердо стоял на своем. Он надеялся, что Эл будет так же непоколебима. Он вынужден был признать, что шантаж обставлен хитро, раз уж в деле замешаны родственные чувства, но Эл все-таки не поведется. Она сможет пожертвовать братом в случае острой необходимости – он бы и не сопротивлялся. – Это все, конечно, понятно, – терпеливо начал юноша. – И очень даже благородно с вашей стороны. Но у нас назревает проблема с комитетом. – С комитетом? – спросил Руди, нахмурившись. – Да. Они знают, что вы здесь. И, скорее всего, скоро придут. Днем они не стали бы привлекать внимание, а вот как стемнеет, так они точно придут. В этот момент Руди ясно осознал, что рабочие, в общем-то, не такие уж плохие люди. И подвал ему этот вовсе не в тягость. Все это было гораздо лучше того, что ждало его в комитете.
