Тоска по нерожденным поколениям

      Оцепенение не проходило очень долго, и Мохаммед забоялся, что это похоже на симптомы Смертоносного Шока, которым страдали обитатели соседнего барака: при некоторых обстоятельствах их удивление было столь сильным, что приводило почти к коматозному состоянию – сердцебиение замедлялось, дыхание становилось редким и поверхностным, а мышцы трепыхались в судорогах. Но Смертоносный Шок считался генетическим заболеванием, а Ланс к той семье ни коим образом не относился, так что волнение Мохаммеда было совершенно беспочвенным.       Однако реакция Ланса все равно его напугала. Если раньше Ланс ко многим неудобствам относился с тихим разочарованием и смирением, то теперь он на многие вещи вспыхивал с моментальностью, которой бы позавидовал любой лесной пожар. Всякая мелочь могла раздражить его до крайности и переключить на деятельную злобу. Было решено, что похищение Руди не тянет ни на мелочь, ни на безделицу, ни на пустяк, поэтому ответный импульс был соразмерен проступку – глаза Ланса зажглись, и он, выйдя из оцепенения, резко ударил кулаком стену.       – Как ты мог?! Как ты мог так со мной поступить? – прошипел он, держа трясущийся от боли кулак на весу.       – Так было нужно, – ответил Мохаммед.       – Да кому нужно! Я же сказал, что больше не намерен разбираться с камнями. Но даже если бы и разбирался, я бы не стал подвергать опасности ничью жизнь. Что за бред!       – В этом твоя проблема.       – Проблема? – повторил Ланс.       В голосе его сквозило достаточно ехидства, чтобы все четко уяснили, что он не видит в этом никакой проблемы.       – Ты не стремишься, – ответил Мохаммед. – Ты столкнулся с первыми трудностями и сбежал, поджав хвост. Точь-в-точь как гиена в твоей любимой книжке. Помнишь ту картинку?.. Вороватый взгляд, согнутые уши. Это вот ты сейчас. Вместо того, чтобы искать ответ, ты уверил себя, что тебе нет никакого дела до этого. Так ведь проще. Но это просто твой страх. Оправдание, что ты хочешь остаться хорошим человеком и не замараться, это тоже страх. Ты уже плохой человек – с самого своего рождения. На тебе лежит грех твоих предков. Так какая разница?       – Я все-таки стараюсь искупить этот грех. И не понимаю, почему ты не хочешь того же.       – Да ты даже не знаешь, каким образом это искупление происходит! – вскричал Мохаммед. – Посмотри, до чего нелепа твоя жизнь!       – Хватит! Хватит… – забормотал Ланс в исступлении. – Ты даже не представляешь, что со мной случилось, а рассуждаешь так, как будто… как будто…       – Я знаю, что с тобой случилось.       – Да, но тебя там не было! Ты не чувствовал это на собственной шкуре.       – Что верно, то верно, – спокойно согласился Мохаммед. – Зато я знаю, что там была Карлина, и она вот ни секунду не сомневалась. Ее оскорбили, и она тут же ринулась мстить, ухватилась за первую же возможность. А ты… Ты даже отомстить за себя не можешь. Не то что не можешь – даже не хочешь! Вероятно, тебе кажется, что все, что с тобой произошло, в какой-то степени закономерно и заслуженно, поэтому тебе нет никакого смысла отвечать им. Но надо ответить.       – Ну причем тут… причем тут комитет и камни? – не зная уже, какие аргументы подобрать, жалобно проговорил Ланс. Обвинения Мохаммеда сильно его резанули. – Все это никак не связано между собой. Зачем мне мстить комитету через Руди? Это бред. Эл никогда мне никакого зла не делала, даже наоборот, я ей сделал большее зло…       – Не начинай.       – Я ведь рассказывал тебе про фарш…       – Даже не начинай, – перебил Мохаммед. – Уж не знаю всего списка твоих отвратительных злодеяний, но подумай-ка вот о чем: она поступает с тобой еще хуже – она обрекает тебя на бесцельную и бессмысленную жизнь.       Он замолк, столкнувшись с озадаченным взглядом Ланса. Может быть, и сумел достучаться.       – Я просто не хочу, чтобы он был здесь, – тихо сказал Ланс. – Не хочу причинять ему зло.       – Мы не причиняем ему зло. Ну, подумаешь, связали руки – потерпит. Аэттка, правда, его перепугала… Зато Мин притащил ему фрукты с рынка. Даже контрабандные взял, лишь бы все было свежее и вкусное. Любит он этого мужика, просто невероятно. И, поверь мне, он первый не допустит, чтобы с Руди что-нибудь случилось. Так что как по мне, у Руди прекрасные условия. Лучше, чем у большинства рабочих.       – Мне все равно не нравится, что он здесь.       – Но пока он здесь, и с этим ничего не поделаешь. Ты ведь не будешь на нас доносить? – вдруг спросил Мохаммед.       – Я… – начал было Ланс обеспокоенно. Мохаммед хмыкнул.       – Да нет, я вижу, что не донесешь. Как бы тебя это не тревожило, а чистосердечно признаться Эл ты боишься еще больше. Я угадал?       – Ну…       – Ты трус, – констатировал Мохаммед. – Ужасный трус. Но ты все равно мой друг. Тебе вот еще о чем стоит подумать: держа Руди здесь, мы на самом деле оказываем ему огромную услугу. Благородно поступаем, я бы даже сказал.       – В каком смысле?       – Комитет тоже его хочет. Сначала мы подумали, что они расскажут Эл, но они не рассказали… Вот уже стемнело, и они должны прийти сюда с минуту на минуту. А мы в свою очередь должны как-то удержать Руди у себя.       – Что за ерунду ты городишь? – беспомощно спросил Ланс.       – У нас стояла прослушка, из-за которой комитет узнал, что Руди у нас. Нет, всегда есть вариант, что эту запись удалили, не слушая, но Мин говорит, что это маловероятно. А Руди сказал, что они наверняка будут ставить на нем эксперименты, потому что он бесплодный, и заставят его перед этим подписать бумажки, что он добровольно на это пошел – это чтоб по закону нельзя было их уличить. А Оливер сказал…       – Да что за ерунду ты городишь?! – воскликнул Ланс.       – Ну, вот так, – пожал плечами Мохаммед. – Вообще я планировал подождать и пока тебе не рассказывать, что у нас тут Руди, но ситуация, как видишь, критическая.       – Во что ты нас ввязал? – схватившись за голову, застонал Ланс.       – Ну, вот так, – сказал Мохаммед.       Давно наступил комендантский час, и свет в бараке был погашен: предполагалось, что все спят, но спало лишь безразличное ко всему меньшинство. Остальные ерзали по кроватям. Мин ухаживал за Руди в подземной комнате, Аэтта укачивала своего младенца, Лев, Ирам и Жинель следили за переговорами. Для Льва это было увлекательней, чем даже самый интересный спектакль от отдела поднятия духа. Здесь же присутствовал и Оливер, улизнувший из казарм, но он спал на кровати для молодоженов, любовно прижав к себе свою винтовку.       Ссориться приходилось у окна, потому что только там можно было разглядеть выражение лица оппонента – поначалу Ланс принимал насупленный вид, густые холодные тени делали его лицо злым и острым, а затем он обмяк и стал жалким. Он не справлялся с давлением. Каждая секунда пребывания Руди в их бараке удручала его все больше. Даже отдай он Руди комитету, все разрешилось бы благополучно – так его руки были бы чисты. Но Мохаммед запретил ему об этом думать.       Кроме того, Ланса раздражало, что он узнал о Руди только сейчас – хоть тот был в бараке уже сутки. Вечером, когда их ячейка вернулась с производства, все почему-то ломанулись в комнату для молодоженов, но Ланс не придал этому значения. Нынче он мало чему придавал значение. Вскоре Мохаммед сам во всем признался.       Противоположное от входной двери окно выходило на пустыню – их барак стоял у самого края лагеря. Если и можно было заметить какое-то движение, то только в том направлении; комитет не стал бы подходить со стороны улицы, где их увидела бы охрана. Действительно, через какое-то время на горизонте замаячил фургон. Он не казался подозрительным, ведь рядом было шоссе, а водители часто останавливались, съехав подальше от обочины, чтобы отдохнуть и переночевать. Но предчувствие подсказывало Лансу, что этот фургон принадлежит комитету, и он был прав – тусклые фары померкли, и из водительской кабины вылез маленький человечек, мало напоминающий дальнобойщика. Узнав, что кто-то приехал, Мин выскочил из комнаты для молодоженов, растолкал всех любопытствующих, облепивших окно, и принялся всматриваться, поскольку большая часть сотрудников комитета была ему известна, и он хотел козырнуть своими связями.       – Я его знаю, – авторитетно сказал он.       – И я тоже, – с удивлением отозвалась Жинель. – Это же Биэр. Он помогал мне забеременеть.       Одну чудесную славную секунду Ланс еще не осознавал, о ком они говорят, но осознание это навалилось на него неотвратимо и грузно, сметя все остальные мысли. Сердце у него заболело так сильно и пронзительно, словно в него воткнули лезвие. Не устояв, он сполз на пол, чем заставил остальных расступиться.       – Что такое? – спросил Мохаммед.       – Это же он…       – Кто?       – Это он… когда я и Карлина… И он заставил нас.       – Да не может быть! – ахнула Жинель. – Ты уверен? Я его давно знаю, он очень хороший человек.       Ланс молча замотал головой, ни в силах с ней спорить.       – Он немного… странный, – напряженно сказал Мин. – Так о нем говорят в комитете. И да, это он прослушивает все записи. Любит это дело…       Во время этого разговора Биэр не сдвинулся с места – так и стоял у своего фургона, то ли не решаясь подойти, то ли ожидая, когда к нему подойдут. Изредка стекла его очков вылавливали то фонарный свет, то лучи фар, делая его глаза огромными и жуткими, как у охотящейся совы.       – А он что, один приехал?       – Думаю, у него в фургоне прячется много людей, – мрачно сказал Мохаммед. – Хочет сначала сам по себе забрать Руди, а если мы засопротивляемся, то натравит на нас своих ребят.       – Вряд ли, – сказала Жинель. – Не получится сделать это тихо, охрана все прознает.       – Может, и получится.       – Не получится. Если на нас нападут, я первая закричу.       – Чтобы охрана все прознала?! Так-то нам это тоже не выгодно. Потому что они начнут тут рыскать, найдут Руди и сообщат обо всем Эл.       – Вы меня в могилу сведете! – всплеснула руками Жинель. – Может, он и вправду пришел один. Рассчитывает, что мы все же не будем сопротивляться.       – Ну, он не угадал. Потому что резонов отдавать ему Руди у нас нет.       – Так если он пришел один, – медленно проговорил Ланс, глядя в пол, – то нам надо просто от него избавиться. Убить его, спрятать куда-нибудь, и никто ничего не узнает.       На мгновение повисла изумленная тишина. Ланс чувствовал, как у него тяжелеет голова и как слова застревают где-то в груди и болезненно сжимают его сердце. Голос Биэра, мерзкий и похабный, не мучил его в кошмарах, но мучил наяву. От одного только воспоминания горло стискивалось.       – Ланс, ты чего? – спросил Мохаммед.       – Ты ведь сам сказал, что мне надо попытаться за себя постоять. По-моему, это хороший способ.       – Ну, да… Но… Вероятно, в комитете об этой ситуации знают. Если он исчезнет, они поймут, что это мы. И как-нибудь навредят нам.       – А вдруг они не знают? Как-то странно, что он сам пришел, хотя всего лишь слушает записи. Почему бы не прислать человека помощнее, кто мог бы за себя постоять? Даже я бы его сломал надвое, если бы постарался. Получается, что знает только он. И, убрав его, мы уберем единственного свидетеля. Махом избавимся от половины проблем. Можно попросить Оливера, ему это вообще расплюнуть.       – Нет, ты только подумай, о чем ты говоришь! Ты потом пожалеешь об этом, – сказал Мохаммед. – Ты ведь на самом деле не хочешь убивать человека, да?       – Кто сказал, что я собираюсь убивать «человека»? Этот ублюдок накачал меня какими-то препаратами, заставил меня изнасиловать женщину. Почему я должен придавать его жизни хоть какую-либо ценность? Или неужели ты ставишь его жизнь выше моей? – дрожащим голосом спросил Ланс. – Уверен, спроси мы сейчас Карлину, она ответила бы то же самое. Надо это сделать.

* * *

      Имело место некоторое когнитивное искажение. Биэр экстраполировал свой опыт на всю остальную реальность, но подход этот, как и всегда, дал промашку и очень большую погрешность. Вообще он был ярким олицетворением проблемы всей здешней администрации: как и у многих, разум его со временем уплощился, а извилины мозга вытянулись в прямую линию. Интеллект может развиваться только при общении с людьми уровнем выше. В ином случае, без подгонки мышления, без ежедневных интеллектуальных вызовов, лень мягко обхватывает голову и заставляет руководствоваться только выгодой и низменными желаниями, а не логикой. В общине, полной рабочих, подобными трудностями страдал не только Биэр.       Чтобы осмелиться на столь дерзкий шаг, как похищение Руди, он решил для себя, что рабочие – это такой перепуганный слабый народец, который ни за что не осмелится бороться и одного удара хлыста хватит им для подчинения. Разумеется, в этом присутствовала значительная доля правды: выученная беспомощность и кроткое нежелание исправлять свое положение поставили довольно крепкий фундамент в личности каждого из этих людей. Помимо этого, всякий раз, когда Биэр сталкивался с рабочими, они, как правило, действительно были испуганы и обессилены – а все потому, что находились в темной комнате, напичканные наркотиками, и от них под пытками требовали невозможного. Были свежи, конечно, воспоминания о жесткой подошве Хаайи, но, как Биэр вполне убедился, вся ее храбрость шла от принадлежности к лесбийской ложе, которая покрывала ее бесчеловечные преступления. Закон о том, что исключения подчеркивают правило, сработал и тут.       В том бараке, где держали Руди, Хаайя не жила и с ней не было необходимости общаться, поэтому Биэр чувствовал себя повоодушевленнее. И вправду весь его план состоял лишь в том, чтобы топнуть на рабочих ногой, и тогда они сразу выстелются перед ним и исполнят, что он потребует, разве что бантиком Руди не перевяжут. В его мире не существовало никаких дилемм о камнях. В его мире для рабочих едва-едва закрывались низшие потребности, поэтому им и в голову не приходило задаваться высокими вопросами. Почему они украли Руди, он так и не понял из подслушанных разговоров и заключил, что они все просто мелочные, злобные и тупые. Мечтают с помощью Руди манипулировать Эл, ну, и пусть себе мечтают дальше.       На мучительную минуту он задумался над тем, как придет к Эл, нажалуется ей на рабочих, героически спасет ее брата, а она в качестве благодарности смягчит свои законы. Но, во-первых, бабам нельзя было доверять, он это усвоил раз и навсегда. Во-вторых, ему тоже хотелось добраться до Руди, вцепиться в него своими нетерпеливыми ручонками и вытрясти из него, какой такой сывороткой он пользуется, что все женщины от него без ума. Так что он решил приехать и прикрикнуть на рабочих.       Он не знал, что пока он усмирял нервную дрожь в коленях и придавал своему лицу выражение уверенного в себе самца, они обсуждали, как бы лучше его убить. Они быстро разбудили Оливера, спросили у него, затем спросили у самого Руди, который с невероятным энтузиазмом им покивал – смерть представителя комитета при любом раскладе была ему на руку. Они обсуждали, стоит ли убивать Биэра за один раз или растянуть это удовольствие подольше, как он сам всякий раз смаковал зрелище постановочных изнасилований среди рабочих. Некоторые, такие как Жинель, пытались его защищать, потому что образ, в котором он к ним являлся, не сходился со слухами – для Жинель он был участливым и отзывчивым парнем, готовым разрешить ее главную проблему, а не психопатом, который онанировал от ее физических страданий. Со временем ее убедили, что вступаться за такого человека не стоит и что его смерть пойдет всем на пользу.       Словом, он не знал, что его судьба давно решена. Он видел в окне барака какое-то шевеление, но сослался на беготню мелких тараканов в ожидании могущественного господина. Между тем, чем дольше он медлил, тем больше накалялась обстановка. Рабочие были разгорячены перечислением всех «подвигов» Биэра и всего, в чем он когда-либо участвовал. Оказалось, склизкие пальчики этого мерзавца успели коснуться многих – как в прямом, так и в переносном смысле. Аэтта вдруг пожаловалась, что он однажды позвал ее в свой кабинет и трогал за коленки, «и выше», хотя она была уже на восьмом месяце беременности, но ей было так стыдно об этом вспоминать, что она никому не говорила. Стыд, стыд, стыд прошивал весь барак такими плотными нитками, что за этой тканью не доносилось ни звука – те, кто когда-либо попадался комитету за несоблюдение предписаний, молчали о том, что с ними происходило, а единственное, что они могли делать, это предостерегать друг друга, но без лишних подробностей – потому что одно только упоминание произошедшего заставляло сгорать их от боли и унижения. Неожиданно было решено всегда и обо всем говорить друг другу, потому что подобное молчание приходилось комитету только на руку.       Мохаммед, вдохновленный атмосферой мщения, едва не лез на стену, потому что в нем стала подниматься волна животной ярости, которая требовала крови. Его держали. Ланс тоже не собирался отступать – он пребывал в каком-то пьянящем его мрачном веселье, которое подстрекало его к убийству. Хуже уже не будет – вот так он решил. Сам он, впрочем, это сделать не мог, поэтому доверился Оливеру – тот единственный из всех, кто уже убивал, причем не единожды, не дважды и не трижды. Хотя убийство государственного служащего на миг поколебало душу Оливера, он признал, что Биэр – крайне неприятный тип, мучающий в том числе и солдат. Да и Руди, как ни крути, в его мысленной иерархии был важнее.       Биэр даже не успел пискнуть. Когда он увидел широкий силуэт, неотвратимо движущийся ему навстречу, он кинулся было открыть дверцу фургона, затем, припомнив, что запасся оружием для фанфаронистых угроз, попытался достать револьверчик, но не успел даже курок взвести – силуэт, уже вполне материальный, схватил его за плечо, развернул к себе и хорошенько врезал. Потом Биэр умер, потому что с бешено кровоточащим разрезом в шее долго не живут.       Критически разглядывающий свою окровавленную форму, но ни о чем не жалеющий Оливер сдержанно сложил нож и предложил всем закопать труп, но оказалось, что земля слишком жесткая и неподатливая. Тогда спросили у Руди, потому что он, несмотря на чрезмерную усталость, никогда не отказывал им в консультации.       – Куда деть труп? – задумался Руди. – Да простят мне Создатели мое лицемерие, но вы можете сбросить его на Дорогу. Вместе с фургоном. Там его никто и никогда не найдет. И у моей сестры, по крайней мере, не будет проблем.       – А это не опасно? – обеспокоенно спросил Оливер. – Потом будут деревья с биэровской рожей. А еще Дорога имеет свойство расширяться.       – На протяжении почти тридцать лет на нее постоянно сбрасывали трупы, но она расширилась всего на сто с лишним метров. Подозреваю, избыток энергии там не задерживается, а преобразуется в тепло и рассеивается в воздухе… – пробормотал Руди. Заметив, что никому это неинтересно, он сказал: – Короче, от одного придурка с фургоном ничего не случится. По крайней мере, я очень на это надеюсь.       Так Биэр был похоронен на Дороге. Заупокойную службу по нему никто не провел.