Лев
1 марта 2026 г., 10:54
Генетика сыграла со Львом злую шутку: в то время как фигуры других рабочих при наличии сбалансированного, хоть и не очень вкусного, питания, отрицания голодовок и каждодневного тяжелого труда вытачивались подобно прекрасной гранитной скульптуре, Лев оставался толстым и дряблым. Это обстоятельство отразилось на его настроении – он всегда был несколько пассивен и ворчлив.
Его медлительность и неповоротливость, впрочем, редко становились предметом для издевательств, поскольку в общине всегда можно найти человека гораздо хуже. Только про его массивную талию говорили в том смысле, что, наверное, он съел своего брата. Это маловыразительное замечание достигало сразу двух целей – насмешку над его телом и насмешку над его одержимостью своим братом-близнецом, которого никогда не существовало и которого по этой причине никто никогда не встречал. Твердое убеждение Льва о том, что у него есть заслуживающий уважения и признания брат, навсегда заморозило его перевод на Юг: его физические и когнитивные способности отличались стабильностью, но одна эта фантазия настойчиво портила ему досье. Если бы он всякий раз упорно не доказывал комиссии, что его брату тоже нужны документы для перевода, у него бы не было никаких проблем. Но всякий раз он не мог удержать язык за зубами – пренебрежительное отношение к брату казалось ему несправедливым. Да и у брата характер был не самый покладистый, и он требовал к себе бережного отношения. Он бы ни за что не простил Льву, если бы тот отмахнулся от него, как от назойливой и докучливой галлюцинации. И вправду, Лев не считал своего брата каким-то привидением, хотя вполне могло статься, что истина лежала где-то в этой области. Появился этот брат после случая весьма таинственного.
Когда Льву было около пяти лет, его родители покончили с собой. В то время они работали на нефтяной вышке, потому что владелец вышки, старикашка-ветеран, еще позволял Эл присылать свои ячейки, когда Дорога была закрыта, и в один прекрасный день они наглотались какой-то фракции из нефтепродуктов. Зрелище их, дергающихся в конвульсиях и исторгающих из себя такие жидкости, о существовании которых люди даже не подозревали, надолго застряло в памяти очевидцев. Между тем, было ясно, что к несчастному случаю это не имеет никакого отношения. Проникновенные взгляды, которыми обменивались эти двое, напряженность и загадочность их поведения, в конце концов, их попытки наглотаться токсичной гадости даже через подступающую рвоту дали понять, что отравление это было преднамеренным и запланированным. А заодно жутко эгоистичным по отношению к их малолетнему сыну, брошенному в абсолютном одиночестве. Жизнь в лагере была жестокой и безрадостной, она переполнялась болью, омерзением и стыдом, и не стоила того, чтобы за нее цепляться, но и избавляться от нее тоже было плохой идеей. По крайней мере, так говорила обеспокоенная волной самоубийств Эл. Так же считали многие.
Разумеется, Льву пересказали все в подробностях, приличествующей бестактным рабочим – про мучение его родителей, про то, как их выворачивало наизнанку и как их собственные органы выдавливались наружу. Льва окатило таким шоком, что он не мог ни есть, ни спать, а по прошествию нескольких дней тоже решил покончить с собой. Чтобы воссоединиться с мамой и папой.
Способ он выбрал более мягкий, нежели его дорогие родственники – в самый разгар рабочего дня, когда лагерь пустовал, а дети были заняты шитьем, он взобрался на крышу барака с намерением оттуда спрыгнуть. Расстояние до земли было не очень большим, хотя ему, пятилетнему карапузу, мерещилось прямо-таки огромным. От падения с такой высоты он максимум мог сломать себе руку или ногу, но он об этом не знал. Он вскарабкался на крышу и со страхом глядел вниз, пытаясь унять нервную дрожь. С волнующими его сердце подробностями и деталями он воображал себе, как прыгнет, ощущал сопутствующий ему горячий ветер, видел, как его мозги смешиваются с песком… А сам не прыгал. Так он разделился на две части – одна его часть продолжала стоять на крыше, а вторая, ставшая впоследствии его братом, валялась внизу.
Охранники, которые проходили мимо, думали, что он чинит крышу или вроде того, поэтому не обращали на него внимание. Однако выскочившая было из дирижерской Эл резко притормозила, заподозрив неладное. На ту пору она была в самом расцвете сил – в тридцатипятилетнем возрасте, – движения ее были шустрыми и хлесткими, и она пикировала к своим жертвам с беспощадностью и алчностью хищной птицы. Она моментально раздражилась, что рабочие снова чудят, и из-за этого ее обед с очередной женой Рудички, которую она только-только пристроила на место начальницы отдела поднятия духа, откладывается на неопределенный срок.
Сжав кулаки так, что скрипнули ее темно-зеленые кожаные перчатки, всегда придававшие ей шику, она подошла к бараку, где прохлаждался пятилетний ребенок, и вскинула голову. Лев был весь раскрасневшийся, его щеки блестели от слез.
– Что ты там делаешь? – спросила Эл.
– Я хочу покончить с собой, – едва проговаривая слова из-за слез, ответил Лев.
Эл оценила высоту барака и хмыкнула.
– И почему же? Тебе плохо живется, малыш?
– Мои родители убили себя, и я хочу быть с ними.
– Твои родители, значит… – задумчиво произнесла Эл. – Это те, которые работали на вышке?
– Да.
– Не городи ерунды. Вовсе они себя не убивали.
– Но мне так рассказали…
– Это вранье, – отмахнулась Эл. – Нельзя себя убить. Это для нас так же неестественно, как если бы мы могли летать или дышать под водой. Ты ведь знаешь, что способности людей крайне ограничены. Ты и на крышу-то залез лишь потому, что знаешь, что не сумеешь взлететь. Так что и покончить с собой ты тоже не можешь. Это невозможно. Уж сколько людей искалечилось, пытаясь этого добиться, и все впустую. Только стали инвалидами почем зря.
– Но что же случилось с моими родителями? – спросил Лев озадаченно.
– Они просто пришли ко мне и попросили перевести их в другой лагерь. Потому что они тебя не любят и не хотят тебя больше видеть. Ты был для них обузой. Теперь они счастливы в другом месте.
Глаза Льва расширились от ужаса и обиды, в них снова появились слезы. Губы затряслись. Это, разумеется, расстроило его гораздо сильнее, чем рассказы о предсмертных судорогах родителей. Спокойное лицо Эл и ее ровный голос убедили его, что она не обманывает, и его сердце было разбито.
– Слезай, – сказала Эл. – А иначе ты просто поранишься, и мне придется за тобой ухаживать. И передай-ка другим, что нельзя покончить жизнь самоубийством – случайно да, но не намеренно. Ты меня понял?
Лев удрученно кивнул. Он спустился с крыши на землю, а его брат, понявший, что его смерть всего лишь фикция, поднялся с земли и отряхнулся. Эл не видела брата. Когда она искривила губы в улыбке, кажущейся ей самой подбадривающей, она смотрела только на Льва. Потом она похлопала его по плечу и удалилась к невестке. А Лев остался с братом.
Брат не рос. Он старел вместе со Львом, но не рос вместе с ним, потому что сильно ударился при падении. Был он слегка не в себе и за многие годы скопил очень много злобы, как человек, которого без его собственного желания достали с того света. Единственное, в чем он находил радость, это отдел поднятия духа – он с удовольствием поглощал газеты, книжки, спектакли и фильмы, вообще все, во что можно погрузиться, и Лев разделял с ним это его увлечение. В отличие от Мохаммеда, любившего наблюдать жизнь во всем ее многообразии, и Лев, и его брат любили наблюдать постановки, благодаря которым жизнь с ее многообразием мгновенно забывается. Словом, о методах отдела поднятия духа можно судачить очень долго, но одного страстного поклонника они все же для себя нашли.
* * *
Поскольку Аэтта то и дело подсовывала Руди своего младенца, на следующий день сторожить оставили Льва. Охране о нем сказали, что он заболел и ему тяжело перемещаться с его весом; про вес, конечно, не могли не упомянуть, хотя, по большому счету, Лев уже давно пропускал это мимо ушей. Перед непродолжительным сном Руди отвязали и скинули ему старый матрас, чтобы можно было на нем с удобством разместиться. Утром его, в присутствии нескольких человек, связали снова и в таком уже виде оставили Льву – сочиненная Мохаммедом предосторожность. Еще одна сочиненная им предосторожность гласила: если в мое отсутствие кто-то из охранников ворвется в барак, то схвати Руди, приставь к его горлу нож (Мохаммед передал нож, который передал ему Оливер) и под угрозой его жизни позови комендантшу, спроси у нее про камни. «Да-да, – раздраженно отозвался Лев, – именно так я и поступлю. Ведь это мечта, а не жизнь, просто мечта, а не жизнь, интересно, для Аэтты тоже были такие приказания? Представляю эту картину». Мохаммед, конечно, злостно проигнорировал его роптание. Сейчас Лев лениво улегся на кровати для молодоженов, откуда открывался хороший обзор на яму, едва слышно включил радиоприемник и принялся читать газету. Опубликованная там карикатура на сей раз высмеивала Британку – ее низведение до рабочей, – что вызвало у Льва некоторое ехидное одобрение. Он был один из тех редких читателей, который мог оценить карикатуры по достоинству, потому что, как уже упоминалось, с когнитивными способностями у него все было нормально. К тому же, если он чего-то не понимал, ему мог объяснить брат, обладавший более острым умом. – А сколько вы еще планируете меня здесь держать? – внезапно спросил Руди. Не отрываясь от газеты, Лев равнодушно пожал плечами. – От комитета вроде избавились, – продолжал Руди. – Ага, – откликнулся Лев. – Да вы не волнуйтесь. Скоро у нас санитарный день, и Мин обещал натаскать вам воды и помыть вас. Не пропадете. – То есть он хочет меня мыть? – уточнил Руди осторожно. – Подробностей я не спрашивал. – А вы ведь стремитесь узнать про камни, да? – Я лично ни к чему не стремлюсь, – с зубодробительной лаконичностью сказал Лев. Затем объяснил: – Мне вообще плевать на камни. Если бы они могли сделать моего брата видимым для всех, я бы еще задумался. Но это невозможно. Так что мне плевать. – Видимым?.. – вырвалось у Руди, но он, вероятно, спохватившись, переключился на более насущные проблемы: – Но всем остальным хочется это узнать, да? – Ага. Все как с ума посходили. – Когда же они планируют это сделать? Бесхитростность Льва была Руди только на руку. Льва, кажется, вовсе ничего не волновало, и в своих ответах он не усматривал ничего секретного. – Когда Ланс созреет. Может быть, и скоро. Это же все для него делается. Чтобы он пошел и спросил. – Чего же он не пойдет и не спросит? – Я слышал, он чувствует перед Эл большую вину, поэтому и не решается к ней идти. – Вину? – Ага. Он вроде как довел ее до выкидыша или вроде того. – Он… ЧТО? – Лицо Руди перекосило. Дернувшись на стуле, к которому он был привязан, он едва не перевернулся, но вовремя притормозил. – Ой, – смутился Лев, поняв, что ляпнул глупость. Впервые за весь разговор он отложил газету и принялся судорожно вспоминать, что же он на самом деле слышал. – Э-э, да, ошибочка. Чего-то они поссорились, и она ему сказала, что из-за нас, рабочих, она не смогла родить и там у нее какой-то мясной фарш получился вместо ребенка. – Чего? – Ну, мясной фарш. Во внешнем мире его что, совсем не делают? Руди крепко задумался. – Она вправду так сказала? – переспросил он. Глаза его неожиданно заблестели смехом. – Ага. Тут-то я вроде ничего не напутал. А что смешного? – спросил Лев, и Руди действительно рассмеялся во весь голос, с радостью и облегчением. – Каких только ужасов я не читал в газете. И это тоже кошмар, как по мне. Так что не вижу ничего смешного. – Ты ведь в курсе, что для зачатия ребенка нужны мужчина и женщина? – Ну, вообще-то да, – обиженно сказал Лев. – Вообще-то у меня уже есть дочка, она живет в другом бараке с матерью, так что мне все об этом деле известно. Что тут все-таки смешного? – Хотел бы я посмотреть на того мужика, которого Эл к себе подпустит. Это что-то из разряда квантовой механики. – И чего вы так плохо о своей сестре? Если вы не в курсе, с кем она там шашни крутила, то это ваши проблемы. – Я просто хорошо ее знаю, – спокойно парировал Руди. – А вот с мужиком ее не знакомы, – заметил ему Лев. – Думаю, он был мясником или вроде того. Сначала Руди не понял, потому что не ожидал этого услышать, а затем его снова начал пробирать смех. – Ты это сам только что придумал? – Нет, это мой брат придумал, – сказал Лев. – Он любит черный юмор. Шутит над всем, что плохо закопано. Но только не над карликами. – Почему нет? – Потому что он сам карлик. Так что я бы вам тоже посоветовал воздержаться от подобных шуток. – Хорошо, постараюсь воздержаться, – с лукавой покорностью ответил Руди. Сохраняя прежний легкий тон, он сказал: – Слушай, может быть, ты меня развяжешь? Какой смысл держать меня связанным, ты ведь и так тут за мной присматриваешь, мы всего лишь мило беседуем. Лев заерзал на постели, приглушил радио. Он не приблизился к яме, но посмотрел на Руди, а тот выворачивал шею, чтобы отвечать на взгляд. Напряженность из-за связанных рук почти не отображалась на его лице. – Мохаммед запретил развязывать вас, пока с вами всего один человек сидит. Мне кажется, это вполне разумно. – Но ты ведь не один. – Аэттка не считается. Она после родов совсем слаба. Да и сейчас она немного не в себе. Из нее плохой помощник получится. – Я не Аэтту имею в виду. Ты ведь постоянно говоришь о брате. Как ты можешь быть один, если твой брат всегда рядом? Даже если его не видно. – Ну, Мохаммед сказал мне не брать его в расчет. – Почему же? – проникновенно начал Руди. – Неужели он не воспринимает твоего брата всерьез? И ты ему это позволяешь? Тебя не смущает, что он вот так всем заправляет? А ведь он даже не начальник профсоюза. Лев неуверенно хмыкнул. Был он хоть и пассивен, но своим мнением все же обладал. – Ну… да. Раскомандовался он в последнее время. Возомнил себя каким-то революционером… Ужасно всех запугал, что, если кто-нибудь посмеет пикнуть о вас, он им сразу головы поотрывает. А у него, знаете ли, слова с делом не расходятся – в этом плане. Его не злят. Лишний раз даже на охранников боятся взглянуть. У нас половина и не понимают, о чем речь идет, ну, словом, совсем не соображают, кто вы есть и что тут делаете, а все равно боятся его. В гневе он страшен… Я и не представляю, сколько он человечины по случайности съел… Ну, если что, я вам этого не говорил, – стушевался Лев тут же. – Дело-то не в Мохаммеде. Вернее, не только в нем. Никто не воспринимает моего брата всерьез. Все говорят, что его попросту нет. Что я его выдумал. Закатывают глаза каждый раз, когда я о нем говорю. Слова о Мохаммеде заставили Руди нахмуриться, но тень тут же покинула его лицо. Следовало давить дальше, поэтому Руди с невозмутимостью и убежденностью кивнул: – А я тебе верю. Да, точно верю. Думаю, твой брат действительно есть. Мне ужасно понравилась его шутка про мясника. – Но она же оскорбительная для вашей сестры. – Нет, ничуть. Она бы и сама над ней посмеялась. – Руди стиснул пальцы, пытаясь разогнать в руках кровь. Ни один мускул на его лице не дрогнул, хотя все мышцы в его теле задеревенели. – Так что я думаю, что твой брат очень остроумный. Я даже жалею, что не могу поговорить с ним напрямую. – Спасибо, конечно… А вы вот ему совсем не нравитесь. – Почему? – Он говорит, что вы очень лживый человек, – с легкомысленностью сказал Лев. – И притворяетесь очень искусно, можете даже сам поверить в собственную ложь. И что вы ни слова правды никогда не скажете, если только это вам не выгодно. И сейчас вы тоже, разумеется, врете. И все ваше напускное спокойствие… – Ну, достаточно, – с некоторой досадой оборвал его Руди. – Я понял его мысль. Он действительно остроумен, тут я был прав. – Брат так это видит: я к вам спущусь, развяжу вас, а вы на меня наброситесь и попробуете убежать. Но тут вы немного просчитались, потому что у вас не хватит сил меня вырубить, и я сумею сдернуть вас сверху и подмять под себя. И вот что – я вешу значительно больше центнера. Если я вас придавлю, вы испытаете несколько очень скверных минут. – Руди тяжело вздохнул, и Лев сказал сочувственно: – Это, наверное, очень тяжело – постоянно обманывать. – Напротив. – А не завираетесь? – Раньше бывало, но теперь практически никогда, – ответил Руди. – Либо люди сами не хотят замечать. Хороша такая ложь, в которую хочется верить. Я обычно такой и занимаюсь. Это даже не всегда выгодно, просто делаю людям приятно… Кроме Эларии. Ей стараюсь всегда говорить правду, хотя и мне, и ей сложно это принять. – Моему брату тоже хочется услышать от вас что-нибудь правдивое. – Что, о камнях? – хмыкнул Руди. – Нет-нет, его они тоже не волнуют. Он хочет какую-нибудь абстрактную правду. Считает, что будет интересно услышать правду от патологического вруна. Ну, вашу версию правды. Можете, конечно, не говорить, вас никто не заставляет, – добавил Лев. – Но, по-моему, тут немного скучновато. Кроме болтовни-то и заняться нечем. Нам еще несколько часов ждать, пока остальные вернутся. – Ну. Раз так, – подумав, уклончиво протянул Руди. – Я вот не думаю, что твой брат существует. Думаю, ты просто боишься выражать собственное мнение и прикрываешься им. Говоришь как бы через него, чтобы было проще. Мне, признаться, все равно, и я могу подыграть всем твоим голосам в голове. Но на самом деле я думаю, что это абсурд. Ты болен так же, как и все остальные в этом бараке. – Это-то понятно, – скривившись, отмахнулся Лев. – Ничего нового. Давай дальше – удиви меня. Тебе здесь страшно? – Да. Как и всякому человеку было бы страшно при похищении толпой непредсказуемых и глупых подонков. Я хоть и не подвержен иллюзиям, но я в любом случае… окажусь на свободе, – пробормотал Руди с неожиданным смущением, словно говорил мысль, которую не собирался озвучивать. Правду. Но такую, что ни Лев, ни его брат не способны были понять. – Какой ровный дипломатический ответ, – сказал Лев с ехидством. – Но, хоть убей, я не вижу в тебе ни капли страха. Опять притворяешься, значит. Не только в словах, но даже внешне. Единственное, что я заметил настоящего в тебе, это то, как ты смотришь на Мохаммеда. Такое чувство, что вы давно знакомы. А ненавидите друг друга еще дольше. Но это ведь не так? Руди покачал головой. – Хотелось бы мне увидеть что-нибудь еще… – задумчиво протянул Лев. – Что-нибудь такое же правдивое. – Не надо. Это отвратительное зрелище. – Почему? – Не будь у меня этого контроля над собой, я бы просто плакал. Плакал и все. Сидел бы в углу целыми днями, отгородившись от мира, и ревел, как маленький мальчик. Может быть, и до конца жизни бы не перестал. Кому приятно смотреть на взрослого мужика, который вот так плачет? – Мы ведь не собираемся держать тебя здесь до конца жизни, – сказал Лев. Глаза его бешено заблестели. Он явно был доволен услышанным. – Это никак не относится к вашей шайке. Это мое отчаяние, оно со мной уже давно. Я давно опустил руки. На губах у Льва нарисовалась ухмылка, совершенно непохожая на его прежнюю пассивность. Руди, заметивший перемену еще после обращения на «ты», покосился на него с опаской. Надежда на то, что он сможет втереться в доверие, стала понемногу испаряться. Вот этот парень был, кажется, до крайности недоверчив. – А я вот руки никогда и не поднимал. Коротковаты-с, – фыркнул Лев. – Поэтому мне сложно понять, от чего может отчаиваться успешный ученый с целым гаремом женщин. – Он отвернулся и сделал радиоприемник погромче. – Ладно, сейчас начнется моя любимая передача – повторяют старые выпуски сериала про химика и его друга, путешественника во времени. Убойная вещь. Хочешь послушать? – Нет, – усмехнулся Руди. – Я уже знаю концовку. – Так я тоже знаю. Хуже от этого не становится.
