Сидорина
1 марта 2026 г., 11:03
Не созваниваться с Рудичкой один день еще куда ни шло – в конце концов, они оба занятые люди. Два дня тоже можно было бы со спокойной душой перетерпеть. Три дня уже вызывали некоторую скуку и тоску – особенно за неимением другого интересного досуга. Четыре дня ощущались невыносимыми.
Бывало так, что срочные дела разлучали Эл и Руди на неделю или на две, но, как правило, они избегали повторения подобного опыта. Если во всем этом проклятом мире не находится малейшей возможности поговорить с самым близким человеком, то будь он еще трижды проклят. Подождет.
Руди не приезжал в лагерь почти двадцать дней и не звонил около четырех – Эл, конечно же, внимательно отслеживала такие вещи. Она позвонила было сама, но ответом ей послужили лишь тягучие гудки. «Загулял», – поначалу подумала она, но внутреннее, интуитивное, беспокойство не позволило ей удовлетвориться таким простым ответом. Загулять он вполне мог. Мог познакомиться с такой женщиной, которая совершенно бы вскружила ему голову. Мог увлечься перечитыванием старых статей об астрофизике – ностальгия по этой мертвой области науки и легкомысленная мечта возродить космическую программу по-прежнему были в нем сильны. Но всему есть предел. Он явно не решал проблемы своих предприятий – Эл связалась с одним из управляющих, и тот сказал, что Руди давно не появлялся. Что какое-то время он проводил собеседования на должность секретаря, а затем все отменил и исчез. Эл снова ощутила тревогу.
Не сдержавшись, она нажаловалась Ви, и та поспешила ее утешить. Утешение звучало своеобразно:
– Может быть, он разозлился из-за Дороги и не хочет разговаривать?
– Он не из тех, кто наказывает молчанием, – ответила Эл. – Кроме того, мы общались после той нашей перепалки. Я сказала ему, что Дорога пришла в норму, и мы больше не поднимали этот вопрос. Я просто боюсь… Я боюсь, случилось что-то… Ты заметила, какой он стал угрюмый в последнее время? Он же почти не улыбается, от него прежнего практически ничего не осталось.
– Ты же не думаешь, что он что-то с собой сделал?
– В нашей ситуации это было бы самым очевидным выходом, – пробормотала Эл. – Надо попросить кого-нибудь поехать к нему домой и посмотреть, там ли он вообще и все ли с ним в порядке.
– Кого-нибудь? – скептически протянула Ви.
Она-то прекрасно знала, кто скрывается под этим неопределенным словом.
– Я же не виновата, что это единственный человек, которому я могу доверять, – с готовностью защищаться цокнула Эл.
– Допустим… А у лаборантов ты не спрашивала?
– Нет. Если бы он заезжал в лабораторию, он бы непременно после них заехал ко мне – потому что нет смысла плестись сюда четыре часа и совсем меня не увидеть. Он сам так говорил.
Большего они обсудить не успели. В дирижерскую влезла вытянутая голова регистратора, и его напряженный рот опасливо сообщил Эл, что Сидорина хочет ее видеть.
– Кто? – с рассеянностью переспросила Эл, аккуратно положив телефонную трубку на рычажки.
– Сидорина. Глава комитета по семейным делам.
– А, эта. Не пускай ее сюда. Не хватало мне еще этой суки… О, добрый день, добрый день! – тут же прощебетала Эл, увидев, как Сидорина оттеснила регистратора и без приглашения ворвалась в дирижерскую, похожая на разъяренную медведицу.
– Я требую… требую расследования, – начала Сидорина, запыхавшаяся после ходьбы и заодно от праведного гнева, который распирал ее внутренности.
Эл окинула ее блестящим взглядом.
– А я требую объяснений, – передразнила она. – Чего вы сюда врываетесь, как к себе домой, и несете околесицу? Ни здравствуйте, ни до свидания. О каком расследовании вы говорите?
– Пропал мой сотрудник.
– А я тут причем?
– В этом виноваты ваши люди.
– Какие еще «мои люди»? Под моим руководством ходит очень много людей, нельзя ли как-то поконкретнее?
– Ваши рабочие! – раздраженно воскликнула Сидорина.
– А-а, эти люди. Ну разве ж это люди?.. У меня бы и язык не повернулся так их назвать… Я смотрю, вы уже и без меня все знаете. Дело, видимо, раскрыто. Не благодарите.
– Перестаньте ерничать! – прошипела Сидорина и уперлась в стол Эл тяжелыми кулаками. Патлы ее грозно закачались у лица. – Это очень важно! Проявите хоть каплю уважения.
– Разумеется, я проявлю. Как только вы мне растолкуете, почему мне должно быть не плевать.
– Потому что это ваша территория. Вы обязаны разобраться в произошедшем.
– А что произошло? – спросила Эл с садистским наслаждением.
– Пропал мой сотрудник, – сквозь зубы проговорила Сидорина. – Он уже второй день не выходит на работу. Я думаю, что с ним случилось что-то плохое.
– Может быть, и хорошее, нам этого знать не дано… Но давайте откровенно. Вы, конечно, действительно находитесь на моей земле и частенько даже подпадаете под здешнее законодательство… Как известно. Но, во-первых, вас сюда никто не приглашал, и мы бы прекрасно прожили и без вас. Во-вторых, с чего вы взяли, что виноваты именно мои рабочие? Я вам уже выделяла пару человек охраны, а эти дуболомы никого не подпустят к вашим драгоценным сутенерам-сводникам.
– Пара человек – это ничто!..
– Странно слышать это от вас, коль уж вы носитесь с рождаемостью…
– И мы с вами, между прочим, – продолжала Сидорина, – часть одного государства. Вы постоянно ставите мне палки в колеса, тогда как на самом деле мы должны работать вместе! И вместе толкать его к процветанию!
– Ну, в ваших… кгхм… фантазиях – может быть. А так, у нас – лично у нас, я не говорю про другие лагеря – всегда были разные цели и разные… воззрения. О чем вы думали, когда сюда шли? Вы действительно рассчитывали на мою поддержку? Или просто пришли в истерической манере уведомить меня, что у вас пропал сотрудник? Спасибо, теперь я в курсе, мой день скрашен, можете уходить. Простите, мне ваша секта глубоко безразлична. Я правда пыталась возыметь хоть какие-то нежные чувства к вам, но увы. Сердцу не прикажешь.
– То есть вы отказываетесь сотрудничать?
– Выходит, что так, – подтвердила Эл.
– И для вас эти неотесанные болваны важнее наших граждан?
– Да не то чтобы. Я, скорее, одинаково всех не люблю.
Как бы отвлекшись и делая это не осознанно, Эл с двусмысленностью покрутила на свой браслет, который вызывал охрану. Сидорина, разумеется, заметила этот ненавязчивый жест.
– Вы сильно пожалеете, когда я пригоню сюда национальную гвардию, – сказала она, оскалившись. Она выпрямилась. – Уж они-то мигом тут всех построят.
– Эх, понарожали на свою голову какую-то гвардию, – вздохнула Эл. – Неужели один человечишка из комитета того стоит?
– Речь идет о моем лучшем сотруднике!
– О лучшем? – повторила Эл. – Чего же вы молчали! Это же в корне меняет все дело. О плохом сотруднике я бы еще поволновалась. Но для лучшего я и пальцем не пошевелю. И кто у вас лучший? Дайте-ка угадаю – Биэр? А вы в курсе, что его имя с иттского переводится как «крыса»? Я бы на вашем месте не стала бы такого человека возвращать. Пропал и ладно. Может, хе-хе, его снова кто-то сапогом придавил? – хихикнула она, припомнив историю с Хаайей.
– Ждите гвардию, – с презрением пообещала Сидорина. – Скоро все наконец поменяется. Все узнают, что тут творится с добропорядочными гражданами и как тут не уважают героев труда. Ваши дни на этой должности будут сочтены!
– Я только за! – встрепенулась Эл. – Может, хоть отдохну в кой-то веке. В отпуск отправлюсь.
Сидорина развернулась и убралась восвояси. «Спасибо за милую беседу», – в спину сказала ей Эл. Пару минут после хлопнувшей двери она, прикусив нижнюю губу и постукивая пальцами по столешнице, вспоминала, на чем ее прервали. Ах, да, Руди! Надо срочно выяснить, что с ним.
* * *
Действительно, в экзистенциальном смысле Руди давно сдался – но это еще не означало, что он сдался в мелочах. Это являлось своего рода отрицанием, попыткой побарахтаться какое-то время на поверхности воды, чувствуя, как икры медленно и неумолимо сковываются судорогами. Вообще-то говоря, в последние несколько лет он стал гедонистом: своей истинной целью он считал спокойную, наполненную удовольствиями жизнь, потому как подобная жизнь казалась ему единственно верным ответом на вопрос, для чего он существует. Здесь таилась своего рода проблема, потому что, живя так, он понимал, что одно только наслаждение не может быть целью. Это приятный бонус, но не цель. По-другому жить, впрочем, уже не получалось – все его дела, особенно касающиеся борьбы с комитетом, оканчивались провалом, и его самоценность была втоптана в грязь, так что он мало-помалу, из безысходности, выбирал удовольствия. Поначалу его бросало в крайности пресыщения, при котором границы дозволенного размываются и всего становится критически мало, но желание ухватить все и сразу быстро в нем притупилось. Теперь практически все его радости были умеренными. Пока он сидел с ноющими суставами в душном подвале рабочих, он понял, что не ценил многих вещей. Сейчас он бы все что угодно отдал, чтобы вновь стоять в своей квартире и смотреть на архитектурного монстра. Или выслушивать молодых ребят на собеседовании – со скорбным пониманием, что им ничего не светит. Или спорить с клавишником из местного бара о том, имеются ли для квантовой механики хоть какие-либо обоснования. Ему очень хотелось вернуть себе прежнюю жизнь, он искренне пожалел, что думал об Эларии плохо, предполагая у нее деменцию, сейчас он бы все что угодно отдал, лишь бы вновь с ней встретиться. И так он впервые за долгое время ощущал прилив энтузиазма – стремление отсюда выбраться. Надежда его еще не оставляла. Он хотел было разом прекратить все – радикально и хлестко, поставить точку раз и навсегда. Заодно избавить свою сестру от необходимости раскрыть секрет. Однако надежда, вопреки его жесткому неприятию иллюзий, еще теплилась в нем. Всякого, кто к нему приближался, он уговаривал его отпустить. Шансы для этого подворачивались весьма удачные. Один раз к нему пришла Британка, и этим невозможно было не воспользоваться. Она села рядом с ним, чтобы его покормить, и было заметно, что она очень храбрится – вероятно, она сама вызвалась остаться с ним наедине. Хотела себе что-то доказать. Она принесла суп, а суп было очень неудобно есть с завязанными руками, все расплескивалось. Руди в шутливой манере попросил его развязать, ведь «ничего плохого не случится». – Я не могу, – покачала головой Британка. – Послушай, это же я. Я никогда не обращался с тобой плохо, так? – начал Руди. – Мы пережили довольно славные времена. – Им уже давно пришел конец, – сказала Британка и заткнула ему рот ложкой с лапшой. – Я не думала, что ты так скучаешь по прошлому. Мне казалось, только Эл таким занимается. Постоянным прокручиванием одного и того же. – Ты зла на нее, да? – Теперь да. – К хорошему быстро привыкаешь. Твоя жизнь здесь должна была быть такой с самого начала, но Элария тебе помогла. – Ага. А потом вышвырнула меня, как надоедливого котенка. Я думала, она на самом деле добра ко мне, но она просто избавилась от меня, когда ее доброта перестала приносить выгоду. Я, как дура, ждала, пока она передумает, решила, что она просто вспылила… Но чему я удивляюсь? Вы оба такие. Вас на самом деле никто не волнует, кроме вас самих. Остальные люди для вас только развлечение. – Это не правда, – возразил Руди. Он оставался серьезным даже чувствуя, что весь его подбородок перепачкан бульоном, и сейчас этот бульон стекает по шее. – Есть простое объяснение, почему это случилось. Не потому, что это выгодно или невыгодно Эларии. Не потому, что она великая манипуляторша, а ты – кукла в ее руках, которую она таскает с места на место. Ты придаешь этому слишком большое значение, хотя на деле вы просто не поняли друг друга. Она рассказала мне, что между вами произошло. Конечно, она в бешенстве. Потому что ты дала ей то, чего она долгое время не могла получить и что ей по-прежнему недоступно. Твоя любовь ее только попусту раздразнила. Ощущение, что кто-то может испытывать к ней подобное, но это не тот человек, в ком она нуждается, совершенно выбило ее из колеи. Она этого даже не осознает, но я же вижу. И ты должна понять ее, это было всего лишь недоразумение… – Ты будешь есть или ты будешь болтать? – спросила Британка. – Потому что я не могу сидеть с тобой весь день. Мне вообще-то надо работать. Она очень хорошо старалась. Но Руди умел замечать мимику, все эти маленькие сигналы сомнений, раздумий и сожалений. Чем-то он смог ее зацепить. Может быть, она и сама понимала, что все это время Эл была влюблена в другую. Может быть, она испытала нечто вроде жалости. Осталось только тянуть дальше. – Я уверен, что сумею вас помирить, – сказал Руди. – И сделать все, как прежде. Объяснить ей, что она поступает жестоко. Она такой человек, который всегда и во всем руководствуется чувствами, она очень импульсивна. Но я могу ее вразумить. Британка нахмурилась, размышляя об этом, и Руди пришлось больно прикусить губу изнутри, чтобы скрыть свое ликование. Он замолчал, чтобы не форсировать события, и пару минут она кормила его в тишине. Возможно, она занервничала, обдумывая его предложение, потому что стала выдыхать резче, словно набиралась решимости и старалась утихомирить больно стучащее сердце. – Эл и вправду любит припомнить прошлое. Я ей напомню, как мы здорово проводили время втроем. Было неплохо, я ведь не один так думаю? Тебе, кажется, все нравилось. – Иногда мы сильно перегибали палку, – произнесла Британка. – Разве? – Да. Иногда алкоголя было слишком много, а еще это… – Британка вдруг замолчала, а затем ее лицо переменилось. – А это еще это вещество, которое вы мне давали… – пробормотала она совсем как будто в исступлении. – Стоп! Руди с изумлением наблюдал за ней – ее глаза на мгновение опустели, их выражение стало отстраненным, но вскоре в них забрезжила искра, тоже довольно далекая от окружающего мира. Подобный взгляд он часто видел у своих коллег по лаборатории – это было озарение. Уже через секунду Британка повела себя в соответствии с этим нетерпеливым чувством: она вскочила и, не обращая никакого внимания на Руди, полезла наверх. Руди остался один, недокормленный и в полном недоумении. Следующим на очереди стоял Мин. Этот был легкой жертвой, и Руди давно на него рассчитывал. Мин принес ведра с водой, чтобы Руди смог помыться, потому что одна мысль о том, что такой мужчина не будет всем обеспечен и потеряет всякую привлекательность, заставляла его завывать от душевной боли. Он оставил ведра, а сам взобрался по лестнице и лег животом на пол для внимательнейшего наблюдения. Он был, несомненно, исследователем. Оставалось только надеяться, что он теоретик, а не экспериментатор. Под этим любопытным взглядом Руди принялся раздеваться и, пока раздевался, начал упрашивать отпустить его. Но он не успел даже услышать ответа, потому что кто-то схватил Мина за шкирку и оттащил его от ямы. Оказалось, это Мохаммед не пожелал оставлять их двоих без надзора. Что было разумно, но Руди не сумел оценить этого по достоинству. Затем ситуация обострилась. Когда Руди отмылся от накопившейся грязи, его, вместо того, чтобы дать ему отдохнуть на матрасе, снова привязали к стулу, и к нему пришла Жинель. Проблема Жинель заключалась в том, что она была наделена некоторым умом, отличавшим ее от остальных рабочих, а, между тем, весь ее ум направлялся только в одну сферу – в то, как бы завести побольше детей. Момент, когда Мохаммеду померещилось, что она бросила эту затею и сделает все, лишь бы отомстить Эл, действительно присутствовал, но он сменился новым витком ее одержимости. Она боялась говорить Мохаммеду свою идею, потому что это могло закончиться очень плохо, но она подумала: Руди. Руди, Рудик, Рудичка, ведь ты – мужик из внешнего мира. А ей очень хотелось получить мужика из внешнего мира. Ее новейшая теория гласила, что она не является корнем своих невзгод. Да, она накидывается на всякого, кто к ней прикоснется, но дело не в ней – ей всегда предлагали переспать только с мужчинами из лагеря: с рабочими или охранниками. Так что дело в них и в этом месте, а не в ней. Долгое время она не прислушивалась к тому, что Ланс говорил о камнях, а потом что-то в ее голове щелкнуло, и она подумала, что притащить сюда Руди – это хорошая идея. Это вроде как должно помочь всем успокоиться, ведь Руди неплохо разбирается в камнях, а заодно это поможет и ей – ведь он еще неплохо разбирается в женщинах. Впрочем, во время заварушки с комитетом она поняла, что Руди бесплоден, и совершенно сникла. Почему такая непруха? Какова была вероятность, что единственный мужчина, которого есть возможность выкрасть, окажется бесплодным? Получается, что все эти риски были зря? Жинель расстроилась до того, что заплакала, а никто не мог ее утешить, потому что никто не понимал, в чем причина ее грусти – едва ли она могла кому-то открыться. Однако, чтобы не тратить попусту, возможно, последний ее шанс с кем-то переспать, она все-таки проникла к Руди – посреди ночи, когда все легли спать. Руди тоже спал, опустив подбородок к груди, поэтому до него долго не доходил смысл всех жинелевских объяснений. – Да зачем я тебе сдался, если я бесплоден? – спросил он. – Я просто хочу… попробовать это хоть с кем-то. Потому что Мин говорит, что это большое наслаждение. И это стоит делать даже не ради зачатия детей, а просто так. Мне уже двадцать два года, а я еще ни разу этого не испытала! – Ну, ничего, – уклончиво рассудил Руди. – Ничего страшного. У меня самого первые отношения только после двадцати появились. Жизнь на этом не заканчивается. Так что… давай. Иди. Будет еще на твоем веку. – Но я хочу попробовать это сейчас! – шепотом выкрикнула Жинель. – Со мной? – уточнил Руди, не позволяя своему голосу истерически взлететь. – Да. Хоть ты и старый, и страшный, но, я думаю, ты поможешь мне испытать вот это вот наслаждение, о котором Мин постоянно мне талдычит. – Но я же тебе для этого не нужен. – Как это не нужен? Для этого всегда нужны мужчина и женщина. – Ну, кстати говоря, необязательно, – терпеливо сказал Руди. – Возможны и другие варианты. Кроме того, ты ведь можешь сделать все сама. – В смысле «сама»? – удивилась Жинель. – Ну, руками… или бедрами, я уж не знаю, как привычнее. Или… стой… Ты хочешь сказать, что придумала весь этот план, как бы меня сюда затащить, всех обхитрила и всем навешала лапшу, и при этом не додумалась стимулировать свой клитор самостоятельно? – А что такое клитор? – О, Святые Создатели! – с отчаянием выдохнул Руди. – Здесь надо срочно все менять. Вообще всю систему образования рабочих. Жинель неловко потопталась на месте, понимая, что ее в чем-то оскорбили, но не понимая, в чем именно. Ум у нее был превосходный, а вот знаний явно не доставало. Как и история, биология так же передавалась из поколения в поколение в довольно искаженном виде. Стращания комитета по поводу мастурбации, остаточные поверия в их соитие-центричной религии и то обстоятельство, что личную жизнь приходилось делить еще с пятьюдесятью рабочими в бараке, стали последним гвоздем в гробу восторженного самоисследования и самоудовлетворения. Ну разве это жизнь? – А знаешь, что? – расслабленно сказал Руди. – Это неважно. Я действительно могу тебе помочь. И неоднократно. Я заперт здесь уже который день, и мне ужасно скучно. Давай, крошка, развяжи меня, и я покажу тебе, на что способен. Обрадовавшись, Жинель сделала было шаг к нему, но сразу же притормозила. Она уже успела прийти в себя. – Ты считаешь, я совсем дурочка? Ага, я тебя развяжу, а ты тут же сбежишь. Так? – И в мыслях не было. Жинель поглядела на него исподлобья, и на губах ее обрисовалась ухмылка. Она сказала: – Я, конечно, мало чего знаю в этих делах, но, кажется, руки тебе там вовсе не нужны. – Нужны, – быстро сказал Руди. – Нет-нет-нет. Все это и так должно сработать. Только… только давай ты не будешь сейчас кричать, – попросила она, заметив мелькнувшее в глазах Руди беспокойство. Она подошла к нему совсем близко и цепко взялась за его подбородок, поворачивая его к себе. Грозная и сумасшедшая. А еще целеустремленная. Отвратительная смесь. – Потому что ты можешь разбудить моего мужа, а он этому всему совсем не обрадуется. А я уверена, ты не захочешь его злить. – А кто твой муж? – спросил Руди. – Мохаммед. От одного только звучания этого имени по телу Руди растеклось что-то теплое – какая-то смесь отвращения и больного ликования. Может быть, безумие заразительно? Он знал, что еще сотню раз пожалеет об этом, но он сказал ей, не отводя от нее пронзительного взгляда: – Его я как раз и не против разозлить. Будь на его месте кто-нибудь другой, может быть, все закончилось бы плачевно. Но Руди отлично подыгрывал всему, что хотели от него окружающие, затыкая все свои желания поглубже и подальше. Когда выяснилось, что теория Жинель не дала осечку, он принял решение плыть по течению. Так было проще, хотя и не пример мучительнее. Какие-то события продиктованы судьбой – и все. И нет смысла спорить. Нет никакой высшей рациональности, которая объяснила бы это. Сотни ручейков случайности стекают со склона жизни и сходятся в одной точке. Фатум. Руди понял: что бы он ни делал, конец его предрешен. Ему было паршиво, тоскливо и больно, и он понял, что надежды больше нет.
