Таблетки
1 марта 2026 г., 11:10
Если большую часть ночи занять убийством и суетливыми попытками это самое убийство скрыть, то существует вероятность странно вести себя всю следующую неделю. Вот подобного Ланс и боялся: что его ячейка привлечет ненужное внимание своими чудачествами, и охрана – уже не в лице более лояльного Счастливчика Оливера – проявит нездоровый интерес и захочет разузнать, а не прячут ли они чего подозрительного у себя в бараке. Так было, когда водители вручили Лансу бутылку вина: он напился, принялся бродить по улице и в итоге вцепился в одного из охранников, он уже и сам запамятовал, зачем это сделал. После этого его слегка тряхнули, а весь его барак перевернули вверх тормашками, однако к тому времени он уже избавился от всех улик, оставив только оплетенную бутылку с подсохшими каплями вина на горлышке.
Естественно, если охранники вломятся в барак, Руди не станет молчать – даже с приставленным к нему ножом он все равно извернется и подаст сигнал. Никто не решится в самом деле его прикончить, и ему это было прекрасно известно, хотя все прилежно прикидывались, что озвученные угрозы причинить боль могут когда-нибудь реализоваться. А раз так, то обысков надо было любым способом избежать.
Такой замысел требовал терпения: по ячейке все было видно невооруженным глазом. Их отправили на производство, и, вместо того, чтобы работать как обычно и не высовываться, все как с катушек послетали. Особенно возбужденно вел себя Мохаммед – он поразился, когда увидел брызнувшую из шеи Биэра кровь, и все никак не мог прийти в чувство. Зрелище это застыло перед его внутренним взором и не желало уходить. Стал он очень неусидчивым, дерганным и невнимательным, словно где-то витал – один раз, вот так задумавшись, он разбил бутыль с кислотой, едва не окатил всех, кто находился рядом, и себя в том числе, и сам же чуть не поскользнулся. Даже не вникнув в случившееся, он наскоро извинился и кинулся собирать осколки, как был, без перчаток и без всего, так что кожа на его руках уродливо и болезненно сморщилась, стала слезать, и больше он не мог работать. Посильный свой долг он исполнил как надо – охранник обратил на него внимание, толкнул в плечо и скомандовал утихомириться. Впрочем, поведение Мохаммеда не выходило за рамки обыденности.
Лев тоже переменился – куда-то подевалась его пассивность и послушность, он много ехидничал и много высказывал непонятного пренебрежения. Жинель была вялой и удрученной настолько, что на нее часто покрикивали, чтобы она не тормозила и пошевеливалась. В общем-то, Ланс вторил ее чувствам – его порыв к мщению прошел так же внезапно, как и появился, а удовлетворение так и не наступило. С убийством Биэра он никакой разницы не ощутил – кошмары продолжали забивать ему голову, и он все еще был монстром, изнасиловавшим девушку, только теперь он еще и убил сотрудника комитета. Ему было стыдно, что он постоял за себя и посчитал себя достойным отмщения, посчитал себя выше другого, хотя объективных доказательств этому не имел, и ему казалось, что он сотворил непоправимое зло. Он избегал смотреть в глаза своему сыну.
Так прошло пару дней. Масло в огонь его жгучих сомнений подливал не самый бравый вид Эл. Неискушенному интригами жителю общины могло почудиться, что ее тоска связана с назревающими проблемами, которые пообещала Сидорина. О проблемах уже все знали, и слух о гвардии, готовящейся штурмовать неприступные стены лагеря, тоже был стремительно разнесен жарким пыльным ветром. Уж непонятно по какой причине, от скуки или просто желая смягчить острые углы с Сидориной, Эл вместе с регистратором расклеили объявления о пропавшем сотруднике комитета, с просьбой всем, кому что-то известно, прийти в дирижерскую, потом эти объявления кто-то сожрал, и ей пришлось вешать их заново, но уже было заметно, что эта издевательская имитация деятельности очень ей нравится. Те объявления тоже кто-то сожрал. Между тем, отдел поднятия духа выпустил карикатуру, намекающую на причастность рабочих к исчезновению сотрудника: на картинке был изображен комитет (прямоугольник с надписью «комитет»), из которого на носилках вытаскивали рабочего с огромными руками, и криво сколоченный барак (по нарисованным щелям и без того было ясно, что это барак), из которого на носилках вытаскивали сотрудника комитета, выглядевшего, к слову, как огромный бородавчатый свин с фаллоимитатором в кармане пиджака. Называлась эта карикатура емко: «Счет 1:1»
Ланс, конечно же, осознавал истинную причину волнения Эл. Она становилась все печальнее и печальнее. Края ее губ были напряженно опущены, она ходила по лагерю с растерянностью, словно не понимая, почему вообще здесь находится. Ее тревога из-за Руди росла, росла и расширялась, подобно Дороге, только тревога не могла прийти ни к какому равновесному состоянию. Она грозилась заполонить собой все пространство и уничтожить всякого, кто окажется у нее на пути. Лансу мерещилось, что всякий раз, когда Эл проходит мимо, он слышит бесконечный вой, пронизанный скорбью, как если бы выла брошенная всеми волчица. Из героини плакатов она стала маленькой и незначительной, пришибленной горьким недоумением.
Несмотря на то, что они больше не разговаривали, Лансу отчаянно хотелось подойти к ней прямо на улице, на глазах у охранников, и во всем признаться, но при таких мыслях он замирал на месте, потому что, как и сказал Мохаммед, он был трусом. Он боялся ее реакции.
Это продолжалось ровно до тех пор, пока его не отловила Британка. Ей поручили покормить Руди, а она выскочила от него уже через пять минут и оттащила Ланса в угол барака, за развешенное на веревке белье, где бы их никто не увидел и не услышал. Ланс относился к ней значительно спокойнее прежнего и все же поглядел на нее с легкой насмешкой. А она, не обращая на это внимания, сказала ему:
– А ты не мог бы дать мне свои таблетки?
– Чего ты пристала к моим таблеткам? – огрызнулся он, впрочем, не повышая голоса. – Какое тебе дело до них?
– Это очень важно.
– Я не…
– Просто верь мне! – прошипела Британка. – Если ты хочешь, чтобы тебе стало лучше, верь мне и отдай их.
Ворча, Ланс достал контейнер с таблетками: он как раз не так давно заходил к Врачу за новой порцией, поэтому весь контейнер был плотно забит. Британка быстро отщелкнула крышку и вдохнула запах, который оттуда шел. Ланс хорошо знал этот запах – легкий, приятный и ягодный. Иногда он просто засовывал туда нос и подолгу дышал им, потому что ничто вокруг не пахло так же приятно.
– Они тебе помогают? – спросила Британка после некоторых раздумий.
– Не знаю. Врач говорит, что у них долгий эффект. Нако-питель-ный. Надо их какое-то время принимать и просто ждать улучшения. Хотя… хотя он и сам не уверен, – вздохнул Ланс. – Он говорит, что это экспериментальное лекарство.
– Так это Врач тебе их выписал?
– Да, а кто же еще?
– Ну то есть… Это не Эл ему сказала так сделать?
Ланс смутился, припоминая, почему Врач вообще к нему заходил.
– Да. Но откуда ты знаешь?.. Эл прислала его, чтобы проверить, все ли со мной в порядке, и он принес вот эти таблетки… А что, ты думаешь, они плохие? Они не улучшат мое состояние?
– Не то что не улучшат, Ланс, – невесело усмехнулась Британка. – Я думаю, они тебе сильно вредят.
Ланс нахмурился и перевел недоверчивый взгляд с нее на контейнер и обратно. Она пояснила:
– Эл постоянно используется этот клубничный ароматизатор, уже очень ей нравится. Она им прячет настоящий запах – он довольно горький, травяной. Если постараться, можно его уловить… Это какой-то галлюциноген, уж не знаю, где она его берет, но она использовала его на наших… хм… вечерах, ну, где мы были с Руди и… Словом, это наркотик. И мне кажется, вот так, как ты его пьешь, нельзя его пить. Это очень опасно.
– Но это дозировка Врача.
– Возможно, это дозировка Эл. А он просто выписывает тебе так, как она ему велит. Она сама мне говорила, что нельзя этой штукой злоупотреблять. Это что-то вроде… манипулятивного галлюциногена. Ох, я не знаю, как объяснить. Обычно Эл растворяла его в клубничном компоте. Разливала нам, а потом начинала… Ну, говорить всякое – о прошлом, о природе, о старом искусстве, чтобы мы лучше погружались. И от ее рассказов в сочетании с этим компотом все становилось более реальным. Осязаемым, все органы чувств словно обострялись. Иногда меня это даже пугало, но тогда она все-таки старалась делать что-то хорошее… Нечто восхитительное, уютное. Контролируемое. А сейчас… Я не знаю, что она с тобой делает. И если смотреть со стороны, то тебе как будто становится хуже с каждым днем.
– Я постоянно думаю о комитете, – проговорил Ланс.
Он пытался переварить. Неудивительно, что он видел кошмары наяву и слышал голос Биэра – из-за таблеток он оказался в извечном цикле самовнушения, из-за которого его кошмары усиливались и никак не отступали. Он думал о них, поэтому они никуда не пропадали. Они не пропадали, поэтому он думал о них. Он бегал по кругу.
– Надо бы тебе и вовсе перестать их пить, – посоветовала Британка.
Но ее голос донесся до него как сквозь толщу воды, потому что он вспомнил еще кое-что: один раз Эл предлагала ему этот проклятый клубничный компот – в тот день, когда они ездили на рыбалку. Он тогда выпил и что-то его подташнивало, но он считал, что это из-за их разговоров о чувстве вины, а еще она показывала свою руку с кровавым мясом вместо ногтей и свое умение возвращаться в молодой возраст… И это тоже – действие галлюциногена?
Невзирая на то, что Эл запретила ему об этом рассказывать, он передал Британке, и та воззрилась на него с удивлением.
– Скорее всего, она тебе это внушила. А ты правда поверил? Наверное, она так не одного рабочего одурачила… Я не знала, что она использует это на ком-то другом. Думала это так, для развлечения. – Британка замолчала и зыркнула по сторонам, проверяя, не подслушивает ли их кто. Она перешла на быстрый шепот. – Вообще, из-за того, что она часто держала меня рядом с собой, я знаю больше, чем полагается. И больше, чем ей хотелось бы, чтоб я знала, но я не идиотка, я не рабочая, уж извини за прямоту. Я все видела. Она искусно врет, но невозможно врать так долго и нигде не ошибиться. Ланс, я сомневаюсь, что она ветеран. Нет, не так. – Она уверенно взглянула в глаза Лансу. – Я точно знаю, что она не ветеран. Она не переживала Вспышку. Она, как и ее брат, была где-то в другом месте, она просто выдает себя за другого человека… Раньше мне было плевать на это, я никому не собиралась рассказывать. В сущности, это ничего не меняет. Лично для меня, по крайней мере. Но, по-моему, то, что она сейчас делает с тобой, это кошмарно. И если это поможет тебе разозлиться на нее, то знай – она совершенно не та, кем ты привык ее видеть… Я как-то нашла у нее препараты, вызывающие судороги.
– О чем ты говоришь? – едва шевеля губами, спросил Ланс.
– Да все о ее любви к театральности. Когда барьер на Дороге начинает блестеть из-за Вспышки, Эл якобы страдает от приступов. Она специально это разыгрывает – для убедительности. Для поддержания образа. Она такая… такая хитрая, изворотливая и абсолютно бесчеловечная. И, видимо, она такая с самого детства, ведь уже в семнадцать лет она тут бегала, ожидая, как будет управлять этим лагерем. Разве нормальный ребенок станет о таком мечтать? В ней нет ни капли сострадания. Я вообще сомневаюсь, что она способна любить хоть кого-то, кроме себя и своего брата. Кто бы что ни говорил. И если так, то ты тоже должен откинуть всякое уважение к ней. Ты боялся спрашивать про камни? Иди и спроси сейчас. Угрожай жизни Руди, скажи, что знаешь, что она не ветеран. Скажи, что вы пытали Руди, и он вам это рассказал. Распиши ей всякие ужасы, напугай ее так, как она никогда не пугалась. Хватит заботиться о ее чувствах. Ей плевать на тебя, пусть и тебе будет плевать на нее. Иди и узнай наконец свою правду.
* * *
После исповеди Британки невозможно было не взять волю в кулак и не пойти, но Ланс все равно не торопился. До следующего утра он оправдывался тем, что Британка сказала это все назло, ведь она явно была обижена на Эл, затем оправдания закончились. Эл действительно напоила его каким-то наркотиком, чтобы снова им проманипулировать. Он надеялся, что хотя бы рыба, пойманная им в день рыбалки, была настоящей. Потому что полузабытое ощущение ее скользкой чешуи по-прежнему его утешало. Тучи сгущались – в метафорическом смысле, потому что над общиной никогда не было туч. Но напряжение возрастало, потому что все только и говорили, что о гвардии, которая прибудет сюда со дня на день и перебьет всех к хренам собачьим. Казалось, все застыло, и воздух стал как непроходимое желе. Ничего хорошего от этой гвардии не ждали, да и ничего хорошего не приходилось ждать – раз комитет вбил себе, что виноваты рабочие, то, вероятно, перестреляют всех без разбора. Просто так, для подстраховки. Потом перешлют в этот лагерь людей из других эпицентров – большое дело, что ли? Ланса трясло. От многочасового отсутствия таблеток и от перспектив идти к Эл. Надо было идти. В конце концов, и Руди не может сидеть тут вечно. Каждая секунда промедления обрекала их на провал. Обрекала на то, что их раскроют и с ними жестоко поквитаются, а правды они не узнают – и все, получается, было зря. Но Ланс надеялся, что есть какой-то такой простой выход, который наступит сам собой, чтобы ему не нужно было ничего делать, но такого выхода просто не существовало. За него и так уже сделали большую часть. Надо было идти. Ему не оставили выбора. Перед тем, как идти, он рассказал Мохаммеду все, что знал – и про рыбалку, и про наркотик в клубничном компоте, про то, что Эл, возможно, всем лжет. Он говорил и ощущал, что как будто бы это последний их разговор. Поэтому он решил высказать вообще все, что думал. О своей версии, что Враги хотят сделать машину времени, чтобы отмотать все к довоенному времени. О том, что все их жизни попросту оборвутся, если такую машину построят. О том, что он не переставал думать о камнях, но все его чувства были притуплены из-за таблеток. Из-за таблеток он был вялым и сам себя ненавидел за эту вялость, но ничего не мог с ней поделать и в любом случае не сумел бы. Это он должен был лезть из кожи вон, чтобы добиться правды. Он должен был похитить Руди. И тогда, наверное, Эл была права, что дала ему эти таблетки, ведь они приглушили все его желания. Но Эл не учла, что у Ланса есть такой надежный друг, как Мохаммед, которому больше всех надо и который является в каждой бочке затычкой. А все потому, что он вознамерился всем вокруг себя дать смысл. Ланс сказал, что никому не расскажет той правды, которую узнает, потому что никому это не интересно. И всем нужен свой смысл, даже если это будет сущий пустяк, и ведь в самом деле, что у всех обитателей этого барака есть смысл, и это, как правило, действительно какая-то никчемная чушь, из-за которой не понятно, зачем вообще жить. Мохаммед внимал ему, не перебивая, и едва не прослезился от гордости, что его идеи дают свои плоды. Он ничего не сказал, когда Ланс закончил, и ничего не сказал, когда Ланс порылся в своих вещах и достал старую дедушкину рубашку с пальмами. – Это что-то вроде символа, – пояснил Ланс и обвязал рукава рубашки вокруг шеи, потому что надеть ее на себя он не мог, она в любом случае не налезла бы на его широкие плечи. – Удачи, – выдавил из себя Мохаммед. – Ага. Спасибо. Ланс потрепал своего сына по волосам, а затем ушел, тихонько закрыв за собой дверь, и тогда весь барак вздохнул с облегчением. – Наконец-то мы избавимся от Руди, – сказал Лев, настраивая радио. – Очень напрягает, что он тут торчит. Слушай, Мед, есть какой-то список людей, чьи головы полетят, когда Руди освободится? Не все же, кто с ним сидел, верно? Ну, ты и Ланс – понятно, но вы же не будете сдавать всех остальных? Остальные же как бы из-под палки вам помогали и по принуждению. И под угрозами. – Нам и так всем крышка, – сказал Мохаммед. – Гвардия всех сметет. – Я не верю в гвардию, – заявил Лев. – А кто сообщит нашему красавцу, что его скоро освободят? Мохаммед безразлично пожал плечами. – Видимо, мне и придется. Раз все остальные не причем. – Вот-вот, давай. Ты и Ланс все это заварили, но ни один из вас даже не сидел с ним, и не развлекал его, и не приносил ему жрачку. Хорошо устроились, ничего не скажешь. Тут Лев верно заметил. Ланс не занимался этими вещами, потому что ему было страшно смотреть на Руди, он испытывал страшную вину и частенько отрицал пребывание Руди в их бараке, а вот Мохаммед… не делал этого намеренно, но теперь он решил, что от одного короткого разговора ничего не случится. Он застал Руди в крайне изнеможденном состоянии – потрепанным, и под глазами у него залегли синяки, неаккуратная щетина делала его лицо серым и острым, хищным. Настроение Руди отличалось от обычного спокойствия, и новость о том, что скоро все закончится, он воспринял с недоверчивой и высокомерной ухмылкой. – Что это с вами? – спросил Мохаммед. – Вчера после мытья выглядели вроде нормально. – Ночка была тяжелой, – ответил Руди, и почему-то в его тоне Мохаммеду померещилась глумливая двусмысленность. Это ему не понравилось, и он поспешил себя успокоить – остановился и медленно провел ладонью по лицу, с силой потирая лоб. Он специально настраивал себя против этого человека. Каждое слово, каждый жест и каждое выражение воспринималось им в штыки. На Руди он смотрел как бы через фильтр своей злобы, с готовностью вспыхивающей в нем. Никто из ребят на него не жаловался, а еще он помог им избавиться от Биэра, он не кричал и не капризничал, не создавал им никаких проблем, но предубеждение против него не затихало. И почему-то Мохаммеду чудилось, что эти чувства были взаимны, хотя ничто на это не указывало – Руди был немного озлоблен, но оно и понятно, его же похитили. – И у вас ничего не болит? – спросил Мохаммед. – Нет, – сказал Руди. А потом, не выдержав, добавил: – Хотя можешь спросить у своей жены. – Ну и причем тут моя жена? – тут же загорелся Мохаммед. – Помолчали бы. Я бы на вашем месте не стал сейчас лезть на рожон. Посидите тут пару часов и все, вернетесь к своей сестре. – И что дальше? – Да что вы все заладили, что дальше, что дальше! Я планирую подохнуть. Другого выхода нет. Не хотелось бы, но что поделать! Если по-другому не узнать правду – только подохнуть и остается! – Отличный план, – ответил Руди с сарказмом. – Отличный, – с нажимом согласился Мохаммед. – Я верю, что и за пять минут до смерти можно обрести смысл, и он будет ничуть не хуже любого другого. – Смысл? Ты смешон. И нелеп. Эл все равно не скажет про камни. И какой тогда смысл во всем этом? – Мы еще посмотрим, скажет или нет… Нет, знаете, – начал Мохаммед, ушедший уже было и вернувшийся, лихорадочно спохватившись какой-то мыслью. – Раз вам тут осталось всего пару часов, я вот вам тоже открою некоторую правду. Может, тогда все это было не зря, и вы кое-чему научитесь. Знаете, я ведь не хотел, чтобы это становилось личным. Это бы все усложнило. Я не хотел, чтобы все становилось личным, вы же просто инструмент воздействия на Эл. Инструмент, ну, как отбойный молоток. Я же не испытываю никаких чувств к отбойному молотку. Как правило. Я с самого начала не верил, что вы нам расскажете про камни, хотя вы, возможно, знаете побольше Эл. Побольше подробностей и что с ними потом происходит… Но вы были просто инструментом воздействия и все. Вообще-то говоря, я и не думал, что вы тут несколько дней просидите, но это уже не наше дело, это дело Ланса. Но даже если бы вы и час тут просидели, я бы все равно вас ненавидел. Я вас возненавидел с первого взгляда. Потому что представьте себе такую картину: я стою на крыше лаборатории и ковыряюсь в этой химической каше, и руки у меня наполовину закатаны в перчатки, потому что эта каша жжется. А еще, если снять верхний слой, от нее начинает вонять. Я никогда не чистил крышу, просто потому что мне никогда этого не поручали, это поручали другим. Но предполагается, что это моя обязанность. С той стремянки, на которой я стоял, было хорошо видно Дорогу, и работа там – тоже моя обязанность. Навязанная мне с рождения. А я ведь даже не знаю, для чего это все делаю. Но неважно. Стою я, значит, и тут приезжаете вы – на своем роскошном автомобиле. Даже за слоем пыли было видно, что машина роскошная, такая черная, блестящая. Словом, все очень дорого. И вы выходите, весь такой уверенный в себе, погруженный в собственные мысли – что за мысли у вас умные, должно быть! Чтобы мне до одной такой мысли додуматься, надо лет десять пыхтеть, это уж точно! Вы приезжаете, смотрите на меня недовольно (впрочем, может, и показалось), но я для вас всего лишь мусор, незначительная помеха, вот как для меня – бешеная лисица. И вы идете, убежденный, что сейчас вам кое-чего перепадет от Карлины. Ну, понятно, в тот момент, может, вы так и не думали, и все-таки, между вами ведь было нечто подобное? То есть, условно говоря, ее предки распылили вашу семью, папашу и мамашу, но вы не побрезговали, да? Никакой гордости и никаких принципов – а зачем? Она же ваша собственность. У нее ни истории, ни личности. Ее можно использовать, как угодно. И я ваша собственность. Я сам себя вижу человеком, и мне кажется, что и остальные так меня воспринимают, но для вас я всего лишь вещь. Тоже инструмент. Смешно, да? Это я вас пытался воспринимать инструментом, а вдруг выяснилось, что это я – неживой и бесчувственный. И я осознал это и задался вопросом: ну почему вы человек, а я нет? Меня это так разозлило, что я до сих пор злюсь. Выражение лица Руди было нечитаемым, но Мохаммед в любом случае, пока говорил, не смотрел в его сторону. Он крутился в тесной комнатке и размахивал руками, не зная, как еще выплеснуться. Эта его тирада была порывистой и полной эмоций, и под силой этих эмоций Руди тоже, казалось, распалился каким-то чувством. Быстро облизнув губы, он ответил с торопливостью и упоением (тоже его подстрекало говорить правду, от себя, не боясь эмоций, поскольку он давно так ни с кем не разговаривал): – Так это зависть. Не ненависть, а зависть. Причем такая мелкая и ничтожная, что выставляет тебя сейчас дураком. Хочешь быть как я? Ты бы и секунды в моей шкуре не смог прожить… Ты вот это все мне сказал, но чего ты ожидаешь от меня услышать? Что я раскаиваюсь? Так вот это не так. Да, я мог бы тебя пожалеть, да, ужасно, что ты родился в подобном месте и подобных условиях, ужасно, что ты родился. Ужасно, что твоя мать тебя не абортировала, и ужасно, что мать Ланса не избавилась от него. Что вы, два таких идиота, вынуждены жить. Вы не видите всей картины, и вы думаете, все это имеет значение? Все эти твои детские переживания? Ты думаешь, мир вокруг тебя должен крутиться? А он уже давно не крутится… Про личное мне очень понравилось, как ты сказал. – И все-таки не почудилось, что он тоже ненавидит. Глаза Руди, потухшие и выдававшие все его изнеможение, вдруг загорелись. – Даже не будь этой твоей клоунады с тем, какой ты бедный-несчастный, мы все равно бы перешли в разряд личного. Потому что во всем виновата твоя жена. Как тебе такое? Никогда не задумывался, откуда у нее появилась светлая мысль похитить меня? О, я об этом знаю. Я теперь очень много о ней знаю, чего тебе, видимо, узнать не суждено. Мохаммед застыл на месте. Известно, что он всегда был наблюдателем жизни, а не участником. Это была рациональная позиция. Известно также, что, когда агрессия в нем берет вверх, наблюдатель вынужден отодвинуться в тень и комментировать все как бы со стороны. И каким бы громким не был его голос, Мохаммед к нему не прислушивался, и все шло своим чередом. Сейчас наблюдатель считал, что, пока жив Руди, пока с ним все в порядке и он цел, кое-какая надежда все еще существует, да, отчаянная, да, иррациональная надежда – и все же. Эл тогда не станет сильно мучить их перед смертью, может быть, она и вовсе запрет их в карцере навеки, не желая марать руки и не желая снова портить Дорогу их телами. Надежда существует, но если Мохаммед позволит себе единожды замахнуться, то все пропало. Однако Руди сказал кое-что такое, после чего не замахнуться уже было невозможно.
