Дрожь в сердце

Мы лежим в тишине. Его пальцы лениво вычерчивают узоры на моей груди, я перебираю его волосы, спутанные, влажные на затылке. Где-то за стеной гул вентиляции, собственное дыхание, успокаивающееся сердце. И вдруг — из ниоткуда, как удар тока: — Хочу сладкого. Он поднимает голову. Смотрит на меня с прищуром, в котором уже просыпается знакомая искра. — Только что съел полкондитерской. Мало? — Мало, — капризно тяну я. — Дико хочу. Много. Всё сразу. Он усмехается, проводит большим пальцем по моей нижней губе, всё ещё опухшей, всё ещё влажной. — Ты не сладкого хочешь, Джинни. — А чего? Он наклоняется. Его губы почти касаются моих. — Ты хочешь, чтобы я тебя кормил. Чтобы смотрел, как ты ешь. Чтобы видел этот твой кайф на лице. Я сглатываю. Потому что он прав. Как всегда. — И что с того? — шепчу я. — А то, — он отстраняется, садится на краю дивана, тянется за телефоном, — что придётся идти в круглосуточный. Потому что в холодильнике общежития шаром покати. Я смотрю на его голую спину, на следы от моих ногтей, которые уже начинают краснеть на лопатках. На то, как он набирает что-то в телефоне, не глядя, одной рукой. На его профиль, освещённый экраном. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — он не оборачивается. — Ты сказал «дико хочу сладости». Значит, будут тебе сладости. Много. Всё сразу. Через двадцать минут мы уже в магазине. Я в его толстовке — на размер больше, пахнет им, домашним, безопасным. Свои вещи, пропитанные кремом и потом, я оставил в гримёрке, нацепив только то, что он дал. Юбка осталась — просто потому, что мне нравится, как он смотрит на мои ноги в гетрах и его огромной худи. Сверху — ветровка, накинутая наспех. Он везёт тележку. Я иду рядом, вцепившись в край, и чувствую себя ребёнком в Disneyland. — Это, — тычу пальцем в полку с шоколадными батончиками. — Это. И это. И вон то, с карамелью. Он послушно складывает в корзину. — Ещё? — Ещё, — киваю я, уже таща его к отделу с печеньем. — Хочу вот эти, с кусочками белого шоколада. И эти, овсяные, помнишь, мы брали на прошлой неделе? И ещё... — Джинни, — он кладёт руку мне на талию, притягивая ближе. — Дыши. Никуда не убежит. Я замираю. Смотрю на него снизу вверх. В глазах у него — та самая нежность, от которой у меня подкашиваются колени. И что-то ещё. Голодное. Ждущее. — Ты меня балуешь, — шепчу я. — А ты этого заслуживаешь, — отвечает он просто. У кассы он достаёт карту, оплачивает три пакета сладостей, которые мы набрали. Кассирша смотрит на нас с лёгким удивлением — два парня под утро, один в гигантской толстовке и короткой юбке, второй с таким взглядом, будто готов убить любого, кто посмотрит на его спутника лишнюю секунду. Мы выходим в пустой, предрассветный город. Фонари горят жёлтым, асфальт блестит после ночного дождя. Я останавливаюсь посреди тротуара, прямо под светом, и достаю из пакета первую попавшуюся коробку. — Сейчас? — в его голосе улыбка. — Сейчас, — отрезаю я, открывая крышку. Это эклеры. Магазинные, не такие, как у него, но глаза уже горят. Я откусываю — и крем вытекает, пачкая пальцы, губы, подбородок. — Чёрт, — мычу я с набитым ртом. — Невкусно. Совсем не то. — Дай сюда, — он забирает у меня эклер, откусывает, морщится. — Промышленная гадость. Не ешь это. — Но я хочу сладкого, — ною я. — Ты обещал. Он смотрит на меня. На мой измазанный кремом подбородок, на блестящие от сахара губы, на глаза — капризные, усталые, бесконечно голодные. — Идём, — говорит он, забирая у меня пакеты. — Идём ко мне. Его комната — это хаос, организованный по законам, понятным только ему. Разбросанные футболки, пустые банки из-под энергетиков на столе, наушники, валяющиеся на полу. И на полке — коробка. Картонная, красная, с японскими иероглифами. — Что это? — я замираю на пороге. — КитКаты, — он ставит пакеты на пол, тянется к полке. — Японские. Ограниченная серия. Заказывал месяц назад, пришли вчера. — Какие? — С матчей. С сакурой. С карамельным попкорном. И вон те, — он кивает на другую коробку, — с юдзу и белым шоколадом. Я смотрю на него. На эту коллекцию, собранную где-то на другом конце света, доставленную сюда, в этот хаос, и ждущую — меня. — Ты... — голос срывается. — Ты заказал это для меня? — А для кого ещё? — он пожимает плечами, но я вижу, как краска заливает его щёки. — Ты в прошлом месяце сторис репостнул, помнишь? Японский блогер распаковывал. Написал «хочу попробовать всё». Ну я и... Я не даю ему договорить. Бросаюсь на него — обнимаю, вцепляюсь в его футболку, зарываюсь лицом в шею. Он замирает на секунду, а потом его руки смыкаются вокруг меня, прижимают крепко-крепко. — Ты ненормальный, — шепчу я ему в ключицу. — Ты просто... ненормальный. — Знаю, — выдыхает он. — Но ты же любишь. — Люблю, — соглашаюсь я. — Именно поэтому. Мы сидим на его кровати, окружённые разорванными обёртками. Я пробую всё подряд, по кусочку от каждого KitKat, складывая остатки на его протянутую ладонь. Матча— горьковатый, терпкий. Сакура — нежно-розовая, почти призрачная. Карамельный попкорн — приторно-сладкий, хрустящий. — Этот лучше всего, — объявляю я, протягивая ему половинку. — Попробуй. Он берёт с моей ладони губами. Медленно. Его язык касается моей кожи, собирая крошки. — Вкусно, — говорит он, глядя мне в глаза. — Очень сладко. Я краснею. Снова. Как подросток. Это унизительно и прекрасно одновременно. — Ты не честно играешь, — бормочу я, отворачиваясь к коробкам. — Я вообще не играю, — его голос низкий, тихий. — Я просто... не могу перестать на тебя смотреть. И хотеть. И делать всё, чтобы ты улыбался. Я замираю. Смотрю на свои руки, перепачканные шоколадом. На разбросанные фантики. На его пальцы, лежащие рядом с моими, не касаясь, но так близко. — Ты сегодня уже сделал, — шепчу я. — Более чем. — Мало, — он повторяет мои же слова. — Дико хочу. Много. Всё сразу. Я поднимаю голову. Встречаю его взгляд — тёмный, тяжёлый, но в нём уже нет той хищной голодухи, что была в гримёрке. Теперь там что-то другое. Глубокое. Тихое. Бесконечное. — Тогда корми меня дальше, — говорю я, протягивая ему раскрытую ладонь. — Я ещё не всё попробовал. Он берёт коробку с юдзу. Аккуратно разворачивает фантик. Отламывает ровную дольку. И подносит к моим губам. Я открываю рот. Медленно. Не отрывая от него взгляда. Смыкаю губы на шоколаде — и на его пальцах. Он вздрагивает. Его зрачки расширяются. Я облизываю подушечки его пальцев — медленно, тщательно, смакуя сладость и его сбившееся дыхание. — Джинни, — выдыхает он. — Ты меня... — Корми, — перебиваю я. — Я сказал — корми. Он кормит. Дольку за долькой, касание за касанием. Юдзу сменяется белым шоколадом, потом — лимитированной серией с клубникой. Я пробую всё, но почти не чувствую вкуса. Только его пальцы на своих губах. Только его взгляд, прикованный к моим губам. Только тишину, наполненную чем-то большим, чем слова. Когда коробки пустеют, а мои губы горят от сахара и его прикосновений, он вдруг останавливается. Смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. — Ты испачкался, — говорит он. — Где? — Везде. Его палец проводит по моей щеке, собирая шоколад. Потом — по подбородку. Потом — по губам, медленно, вдоль нижней, останавливаясь в уголке рта. — Дай я почищу, — шепчет он. И наклоняется. Его поцелуй — сладкий. Смесь матчи, сакуры, карамели и чего-то ещё, что невозможно купить ни в одном магазине мира. Он целует меня медленно, тщательно, собирая языком остатки шоколада с моих губ, с моих зубов, с нёба. Я таю. Растекаюсь. Перестаю существовать отдельно от этого поцелуя. — Ещё сладкого хочешь? — спрашивает он, отстраняясь на миллиметр. — Тебя, — выдыхаю я. — Я хочу тебя. Он улыбается. Та самая улыбка — лихая, счастливая, моя. — Я весь твой, Джинни. Уже давно. И я тяну его на себя, в гору подушек и разбросанных фантиков, в сладкий, липкий, бесконечный хаос, который мы создаём вместе. Где-то на полу остаются нераспечатанные коробки. Где-то вдалеке встаёт солнце. Где-то там, за стенами этой комнаты, есть мир, который ждёт нас — с его правилами, ограничениями, страхами. Но сейчас есть только мы. Сладкие. Голодные. Ненасытные. И я не хочу, чтобы это заканчивалось. Телефон Минхо звякнул где-то в груде одежды на полу. Он не шелохнулся — лежал, уткнувшись носом в мою шею, тяжелый, расслабленный, сытый. Я потянулся через него, нашаривая источник звука. — Не смотри, — пробормотал он куда-то мне в ключицу. — Потом. — Сейчас, — я уже вытащил телефон. Экран горел уведомлением. — Тебе Чонин пишет. — Отложи. — «Хён, ты где? Мы с Феликсом в подсобке, если Чанбин хён будет искать, скажи, что мы ушли за водой». Я замер. Перечитал сообщение. Ещё раз. — Что значит «мы с Феликсом в подсобке»? — медленно произнёс я. Минхо резко сел. Попытался выхватить телефон, но я уже отдернул руку, не сводя глаз с экрана. — Джинни, дай сюда. — Подсобка, — повторил я. — Та, что за сценой? Где хранят старые декорации? — Джинни. — «Мы с Феликсом», — я поднял на него взгляд. — Они тоже? Минхо закрыл лицо ладонью. Выдохнул — долго, шумно, с каким-то обречённым смешком. — Блять. — Что «блять»? — мой голос сорвался на полтона выше. — Минхо, они что, тоже... это? Ты знал? — Знал, — глухо ответил он из-под ладони. — Не говори, что не догадывался. Ты видел, как Феликс смотрит на Чонина. Как Чонин тает от одного его взгляда. Это было очевидно всем, кроме них самих, месяцев шесть назад. Я открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Я думал, они просто... очень близкие друзья. Минхо опустил руку. Посмотрел на меня с выражением, которое я не мог идентифицировать — то ли усталость, то ли нежность, то ли желание заснять моё лицо на память. — Джинни. Ты, который анализируешь каждый взгляд, каждый жест, каждую интонацию... ты серьёзно не замечал, что Феликс гладит Чонина по волосам каждые пять минут? Что Чонин спит на его плече в автобусе? Что они исчезают одновременно на всех мероприятиях? Я моргнула. — Я думал, это просто... они же австралийцы. Они тактильные. Минхо уронил голову мне на плечо и засмеялся. Беззвучно, всем телом, сотрясаясь от смеха, который душил его изнутри. — Господи, Джинни. Ты невероятен. — Это не смешно! — я толкнул его в грудь, но беззлобно. — Это... это же наш макнэ! И Феликс! Они... когда? Как? Почему я не знал? — Потому что ты был занят тем, что влюблялся в меня и отрицал это с упорством, достойным лучшего применения, — он поднял голову, всё ещё улыбаясь. — А они, в отличие от нас, оказались умнее. И быстрее. — В смысле — быстрее? — Они сошлись ещё полгода назад, — Минхо пожал плечами с таким видом, будто сообщал прогноз погоды. — Чонин признался первым. Феликс просто... принял. Как должное. Без драм, без ночных звонков, без трёхнедельных размышлений о том, что это «неэстетично». Я почувствовал, как краснею. С головы до пят. — Я не говорил, что это неэстетично. — Ты думал. — Я не... — Джинни. Я видел твоё лицо, когда ты впервые понял, что хочешь меня. Ты смотрел на меня как на картину, на которую упала тень. Будто я испортил идеальную композицию. Я замолчал. Потому что он был прав. — А они, — продолжил Минхо тише, — они просто... прыгнули. Не думая, как это выглядит со стороны. Не пытаясь подобрать слова. Просто взяли и стали друг у друга. Я смотрел на свои руки. На остатки шоколада под ногтями. На фантики, разбросанные по кровати. — И ты всё это время знал, — сказал я. — Знал и молчал. — Это не моя тайна, — ответил он просто. — И не твоя. Они скажут, когда будут готовы. Как мы скажем, когда будем готовы мы. — Мы будем готовы? Он взял мою руку. Сплёл наши пальцы — липкие, сладкие, грязные. — Уже готовы, — сказал он. — Просто боимся. Но это нормально. Бояться — нормально. Я сжал его пальцы. Посмотрел на телефон, который всё ещё светился сообщением Чонина. «Мы с Феликсом в подсобке». И вдруг, вместо ревности или обиды, меня накрыло чем-то другим. Тёплым. Огромным. Почти смешным. — Мы — идиоты, — выдохнул я. — Все четверо. Минхо вопросительно изогнул бровь. — Ну посуди сам, — я начал загибать пальцы. — Ты полгода покупал мне конфеты и делал вид, что это просто так. Я три месяца анализировал твои губы и писал стихи в стол. Чонин признался первым, но потом полгода прятался по подсобкам. Феликс, который самый смелый из всех нас, всё ещё не может сказать об этом даже Чанбину. Мы — клоуны. Цирк на выезде. Минхо смотрел на меня. Долго. Пристально. А потом его лицо медленно расплылось в улыбке — настоящей, широкой, без тени насмешки. — Цирк на выезде, — повторил он. — Мне нравится. — Что тебе нравится? — Что ты не злишься. Что ты не ревнуешь. Что ты... — он запнулся, подбирая слова. — Что ты видишь в этом что-то хорошее. А не проблему. Я задумался. Правда — я не злился. Во мне не было ни капли ревности или обиды. Только странное, щемящее чувство родства. Мы были не одни. Мы все, оказывается, плыли в одной лодке, каждый со своим веслом, и только сейчас заметили друг друга. — Надо им помочь, — сказал я. — В смысле? — Ну, они же прячутся. Как мы. Боятся. Думают, что это что-то постыдное или невозможное. А это... — я обвёл рукой комнату, разбросанные фантики, его взгляд, своё разбитое, счастливое сердце. — Это же просто любовь. Самая обычная. Самая лучшая. Минхо смотрел на меня так, будто видел впервые. — Ты правда так думаешь? — Правда, — кивнул я. — И я хочу, чтобы они знали. Что мы — тоже. Что они не одни. Что можно перестать бояться и просто... быть. Он молчал долгую секунду. А потом потянулся и поцеловал меня — легко, в уголок губ, будто ставил печать. — Тогда мы им скажем, — сказал он. — Когда они будут готовы. И когда будем готовы мы. — А мы будем готовы? Он посмотрел мне в глаза. Без тени сомнения. — Уже. Я улыбнулся. Взял его телефон, набрал ответ Чонину: «Я знаю про подсобку. Мы с Минхо тоже. Встретимся завтра? Поговорим». Отправил. И выключил экран, не дожидаясь ответа. — Испугался? — спросил Минхо, заглядывая мне в лицо. — Немного, — честно ответил я. — Но это нормально, да? — Нормально, — он притянул меня ближе, укладывая голову себе на грудь. — Бояться — нормально. А ещё нормально — есть шоколад посреди ночи, носить юбки, целоваться в гримёрках и любить тех, кого любишь. Я слушал стук его сердца. Ровный, спокойный, уверенный. — И готовить ванильный крем по рецептам из интернета, — добавил я. — И готовить ванильный крем, — согласился он. — И заказывать KitKat из Японии. — И это тоже. — И запихивать салфетки в рот, когда слишком много болтаешь. Он фыркнул. — Это было один раз. — Два. Я помню ещё случай на записи. — Не было такого. — Было. — Не было. — Было, я видео видел. — Ты не мог видеть видео, потому что видео не существует. — Минхо. — Джинни. — Я люблю тебя. Тишина. Его сердце под моим ухом пропустило удар, а потом забилось чаще. — И я тебя, — сказал он. — Иди сюда. Я придвинулся ближе. Он обнял крепче. За окном светало. Где-то там, в подсобке за сценой, Чонин и Феликс, наверное, читали моё сообщение и тоже боялись. И тоже надеялись. И тоже, может быть, обнимались сейчас, чувствуя, как мир сдвигается с оси, чтобы освободить им место. Мы были не одни. Мы все были вместе. И это было самое сладкое, самое правильное чувство из всех, что я пробовал сегодня. *** Солнце светило как-то по-особенному сегодня. Не агрессивно, не слепяще, а мягко, золотисто, заливая всё вокруг тёплым, медовым светом. Я проснулся с этим чувством — разливающимся по венам, щекочущим изнутри, заставляющим улыбаться без причины. — Ты чего лыбишься? — пробурчал Минхо, не открывая глаз, прижимая меня к себе ещё крепче. — Не знаю, — честно ответил я. — Просто... хорошо. Он приоткрыл один глаз, подозрительно щурясь. — Ты мне часом ничего в кофе не подсыпал? — Нет, — я рассмеялся и чмокнул его в кончик носа. — Просто весна, наверное. Или ты. Или всё вместе. Он фыркнул, но я видел, как уголки его губ предательски ползут вверх. День летел в каком-то сумасшедшем, лёгком ритме. Я напевал под нос, пританцовывал, ожидая кофе, кружился посреди кухни, пока Минхо делал вид, что занят тостом, но на самом деле следил за мной с этой своей новой, мягкой улыбкой. — Ты сегодня как на пружинах, — заметил он, когда я в очередной раз прошёлся пару раз вокруг стола в каком-то спонтанном па. — А ты как черепаха, — парировал я, дразнясь. — Сидишь, жуёшь. Медленный. Сонный. — Я вообще-то не спал почти, — он зевнул для убедительности. — Кто-то болтал во сне про пионы и эклеры. Я замер. Покраснел. — Я не болтал. — Болтал. И улыбался. И причмокивал. — Врёшь. — Может быть, — он пожал плечами, но глаза смеялись. — Но звучало мило. Я запустил в него салфеткой. Он поймал на лету. И вдруг я понял — вот оно. То самое настроение. То, которое требует движения, музыки, его. — Пошли в зал, — сказал я. — Зачем? У нас репетиция через три часа. — Не на репетицию. Просто... пошли. Он смотрел на меня с недоумением, но вставал уже, потому что я тянул его за руку, и моё возбуждение передавалось ему, как вирус. — Ты что задумал? — спросил он, пока мы шли по коридору. — Увидишь. Танцевальный зал был пуст, залит тем самым медовым светом из огромных окон. Пылинки танцевали в воздухе, паркет блестел, и тишина стояла такая, что слышно было наше дыхание. Я включил музыку. Не нашу, не для репетиций. Что-то старое, латиноамериканское, с чётким ритмом, с медью и страстью. — Ты серьёзно? — Минхо прислонился к стене, скрестив руки на груди, но в глазах уже загорался интерес. — Ча-ча-ча? — А что? — я крутанулся на месте, раскинув руки. — Ты умеешь? — Я умею всё, — самодовольно ответил он. — Тогда иди сюда. Я протянул руку. Он не двинулся. — Иди сюда, — повторил я. — Не бойся. — Я не боюсь. — Тогда что? Он оттолкнулся от стены. Подошёл. Близко, но не вплотную. Взял мою руку. Вторую положил мне на талию — автоматически, как учили на парных тренировках. — Так? — спросил он. — Почти, — я поправил его ладонь, чуть выше, плотнее к себе. — Расслабься. Ты не на сцене. Ты со мной. Он выдохнул. Плечи чуть опустились. — А теперь, — я заглянул ему в глаза, — закрой глаза. — Что? — Закрой. Глаза. Доверяешь мне? Пауза. Секунда. Две. — Доверяю, — сказал он тихо. И закрыл. Я смотрел на него — на его длинные ресницы, на расслабленные веки, на губы, чуть приоткрытые в ожидании. Сердце забилось чаще, но не от волнения. От нежности. — Считаю, — сказал я. — Раз. Два. Три. И повёл. Сначала медленно, давая ему привыкнуть к движению без зрительного контроля. Шаг в сторону, приставка, ещё шаг. Его рука на моей талии чуть сжалась, но он не открыл глаза. Доверял. — Хорошо, — шепнул я. — Очень хорошо. Теперь чуть быстрее. Ритм подхватил нас. Ча-ча-ча — раз, два, три, четыре. Я вёл, а он следовал — послушно, пластично, красиво. Тело помнило музыку, даже когда разум отключил зрение. — Ты такой... — выдохнул я, не закончив мысль. — Какой? — спросил он, не открывая глаз. — Красивый, — ответил я. — Ведомый. Я никогда не думал, что ты можешь быть таким ведомым. — Только с тобой, — сказал он. — Только когда ты ведёшь. Мы кружились в золотой пыли, и я чувствовал, как тает последняя скованность в его теле. Он двигался всё свободнее, всё естественнее, доверяя моим рукам, моему ритму, моему дыханию рядом с его ухом. — А теперь, — я чуть ускорился, — поворот. Он послушно крутанулся под моей рукой и вернулся в объятия, всё ещё с закрытыми глазами. На его губах играла улыбка — та самая, новая, мягкая. — Как ты это делаешь? — спросил он. — Что именно? — Заставляешь меня делать то, что я никогда не делаю. Танцевать с закрытыми глазами. Быть... нежным. Доверять. Всё это. Я остановился. Мы замерли посреди зала, его руки на мне, мои — на нём. Я смотрел на его закрытые глаза и чувствовал, как внутри разливается что-то огромное, светлое, невыносимо прекрасное. — Я ничего не заставляю, — сказал я. — Ты просто позволяешь себе быть. И это... это лучшее, что кто-либо когда-либо дарил мне. Он открыл глаза. В них стояло что-то, отчего у меня перехватило дыхание. Не похоть, не страсть. Та же нежность, что и у меня внутри. — Поцелуй меня, — попросил он. Просто. Без игры. — Прямо сейчас. В этом дурацком свете. Под эту музыку. Я наклонился. Наши губы встретились — медленно, мягко, как два облака, решивших стать одним. Где-то на фоне всё ещё играло ча-ча-ча. Пылинки танцевали в солнечных лучах. А мы стояли посреди пустого зала и целовались так, будто от этого зависела наша жизнь. — Я люблю тебя, Джинни, — прошептал он мне в губы. — Я знаю, — ответил я. — И это самое лучшее, что я знаю. Мы танцевали ещё долго. Иногда с закрытыми глазами, иногда глядя друг на друга в упор. Иногда медленно, иногда в ритме. Иногда просто стояли, обнявшись, слушая, как наши сердца бьются в унисон. И в этом было больше смысла, чем во всех словах, которые мы могли бы сказать.Мы танцевали, пока солнце не начало клониться к закату, окрашивая зал в оранжево-розовые тона. Уставшие, счастливые, мы рухнули на прохладный паркет, тяжело дыша и глупо улыбаясь. — Я сейчас умру, — простонал Минхо, раскинув руки в стороны. — Ты меня убил. Этими своими поворотами. — Не умрёшь, — я ткнул его в бок. — Ты же Минхо. Ты бессмертный. — Ага, — он приоткрыл один глаз. — Бессмертный, но очень уставший. Я засмеялся, перекатился на бок и уткнулся носом ему в плечо. Так хорошо было. Так правильно. Что даже дышать не хотелось — чтобы не спугнуть. Он лежал молча, гладил меня по волосам, и я чувствовал, как его пальцы чуть дрожат. Странно. Он не дрожал никогда. — Джинни, — позвал он вдруг. Голос какой-то другой. Не тот, которым только что жаловался на усталость. — М? — я поднял голову. Он смотрел на меня. Серьёзно. Сосредоточенно. И в этом взгляде было что-то... новое. Пугающее и манящее одновременно. — Я хочу тебе кое-что показать, — сказал он. — Вернее... сделать. Я сел. Сердце почему-то ёкнуло. — Что? Он потянулся к своей спортивной сумке, валяющейся у стены. Долго в ней копался, а когда выпрямился, в руках у него была... повязка. Чёрная, широкая, из мягкой ткани. Такие используют для сна в самолётах. Я смотрел на неё и не понимал. — Это...? — Помнишь, ты водил меня с закрытыми глазами? — он крутил повязку в пальцах, не глядя на меня. — Доверился тебе. И это было... невероятно. Я чувствовал каждое твоё движение. Каждое прикосновение. Я слышал твоё дыхание, твоё сердце. Я никогда так остро не ощущал тебя. — Минхо... — начала я, но голос почему-то сел. — Теперь моя очередь, — сказал он и поднял на меня глаза. В них не было игры. Ни капли. Только то, от чего у меня внутри всё обрывалось. — Доверься мне, Джинни. Я смотрел на повязку. Потом на него. Потом снова на повязку. — Ты хочешь... завязать мне глаза? — Да. — И что потом? — Потом — всё, что захочу, — он улыбнулся, но в этой улыбке не было хищности. Только нежность. И обещание. — Но только то, что тебе понравится. Я буду спрашивать. Каждое движение. Каждое прикосновение. Ты будешь говорить мне — да или нет. Хорошо или плохо. Ещё или хватит. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. А потом забилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. — Ты серьёзно? — Серьёзно, — он подполз ближе, оказавшись напротив. — Я хочу, чтобы ты чувствовал. Не видел, а именно чувствовал. Каждую секунду. Каждое касание. Каждый звук. Я хочу, чтобы для тебя в этот момент существовал только я. И твои ощущения. Я сглотнул. Во рту пересохло. — А если я испугаюсь? — Тогда я остановлюсь, — ответил он мгновенно. — Сразу. Как только ты скажешь. Даже если ты просто вздохнёшь не так. Ты главный, Джинни. Всегда. Даже когда у тебя глаза закрыты. Это было... это было слишком. Слишком много доверия. Слишком много нежности. Слишком много всего, что я не умел принимать. — Почему? — выдохнул я. — Почему ты это делаешь? Он протянул руку, коснулся моего лица. Провёл пальцами по скуле, по виску, остановился на виске, где бешено пульсировала жилка. — Потому что ты отдал мне сегодня самое ценное, — сказал он тихо. — Своё доверие. Ты вёл меня, закрывшего глаза, и я ни разу не споткнулся. Ни разу не усомнился. Потому что знал — ты поймаешь. Ты удержишь. Ты не дашь упасть. — Минхо... — Теперь я хочу дать тебе то же самое, — перебил он. — Хочу, чтобы ты знал — что бы ни случилось, я рядом. Я поймаю. Я удержу. Я не дам тебе упасть. Даже если ты ничего не видишь. Даже если мир вокруг исчезнет. Я буду твоим миром. У меня защипало в глазах. Чёрт. Только не это. Только не плакать сейчас. — Можно? — спросил он, поднося повязку к моему лицу. Я кивнул. Слов не было. Она легла на глаза мягко, почти невесомо. Темнота обняла меня — тёплая, безопасная. Я слышал своё дыхание, сбившееся, частое. Слышал, как он поправляет повязку, проверяет, не давит ли. — Видишь что-нибудь? — спросил он. — Нет, — выдохнул я. — Темно. — Хорошо, — его голос звучал откуда-то спереди, близко. — Теперь слушай. Только меня. Чувствуй. Только меня. И мир исчез. Остался только он. Его руки на моих плечах — осторожно, изучающе. Его дыхание где-то рядом, но не касается. Тишина, в которой я слышал только стук собственного сердца и его — где-то там, в унисон. — Я сейчас дотронусь до твоего лица, — сказал он. — Можно? — Да, — выдохнул я. Его пальцы коснулись моего лба. Провели по линии бровей, по переносице, остановились на веках, прикрытых повязкой. Легко, почти не касаясь. — Ты дрожишь, — заметил он. — Немного. — Страшно? — Нет. Не знаю. Волнительно. — Хорошо, — он улыбнулся — я почувствовал это по интонации. — Волнительно — это хорошо. Его пальцы скользнули ниже. По щекам. По скулам. По губам — провёл по контуру, едва касаясь. — Твои губы, — прошептал он. — Пионы. Ты знаешь, я теперь везде их вижу. В парках, на картинках, в витринах цветочных магазинов. И каждый раз думаю — такие же мягкие? Такие же розовые? Такие же... мои? Я всхлипнул. Не сдержался. Слишком много. — Можно поцеловать? — спросил он. — Да, — выдохнул я. Его губы нашли мои в темноте. Нежно. Осторожно. Будто пробуя на вкус в первый раз. Никакой спешки, никакого голода. Только благоговение. — Ещё, — прошептал я, когда он отстранился. — Ещё, — согласился он. И целовал. Долго, медленно, смакуя каждое мгновение. Его руки на моём лице, на шее, в волосах. Его дыхание, смешанное с моим. Темнота, в которой не существовало ничего, кроме этого поцелуя. Потом его губы оторвались от моих и двинулись ниже. На подбородок, на шею, на ключицу. Каждое прикосновение — вопрос. Каждый поцелуй — разрешение. Я чувствовал себя самым защищённым человеком на земле. И самым уязвимым одновременно. — Можно снять футболку? — спросил он, когда добрался до ворота. — Да, — выдохнул я, приподнимаясь, помогая стянуть ткань. Воздух коснулся кожи. И следом — его губы. На груди, на рёбрах, на животе. Медленно. Невыносимо сладко. Я выгибался навстречу, ловя каждое касание, каждый выдох, каждый миллиметр его близости. — Какая у тебя кожа, — шептал он куда-то в солнечное сплетение. — Горячая. Нежная. Ты весь такой... нежный, Джинни. Под всей этой твоей эстетикой, под всеми этими сложными словами — ты просто нежный. Мой нежный. — Минхо, — выдохнул я. — Я... — Знаю, — перебил он. — Я тоже. Всё тоже. Его руки легли на мои бёдра. Не двигались. Просто лежали, согревая. — Можно дальше? — спросил он. — Да, — выдохнул я. — Пожалуйста. Он раздевал меня медленно. Бесконечно медленно. Каждая пуговица, каждая молния — с вопросом, с паузой, с поцелуем в только что открытую кожу. Я лежал на прохладном паркете, в темноте, с бешено колотящимся сердцем, и чувствовал себя самым желанным, самым любимым, самым... — Я люблю тебя, — вырвалось у меня. — Так сильно, что иногда не могу дышать. Он замер. Его руки на моих бёдрах дрогнули. — Знаешь, — сказал он тихо, — я всю жизнь думал, что слова — это просто слова. Что главное — дела. А теперь... теперь я понимаю, что иногда слова важнее. Потому что они — тоже дела. Самые главные. — Какие? — спросил я. — Которые строят дом, — ответил он. — Внутри. Где можно спрятаться от всего. Где всегда тепло. Где всегда ждут. Я потянулся к нему в темноте, нащупал его лицо, притянул к себе. — Ты мой дом, — сказал я. — Ты знаешь это? — Знаю, — он уткнулся носом мне в шею. — Ты тоже. Мы лежали на полу танцевального зала, в темноте, под повязкой, которая отрезала меня от мира, но подарила мне его — целиком, без остатка. И сердце моё заходилось, колотилось, выпрыгивало из груди — не от страха. От счастья. Потому что я знал: что бы ни случилось, эти руки поймают. Эти губы согреют. Этот человек никогда не даст упасть. Даже в полной темноте.Я лежал в темноте, всё ещё дрожа от переполнявших меня чувств, когда вдруг услышал какой-то шорох. Минхо отстранился — я почувствовал это по исчезновению тепла, по движению воздуха. — Ты куда? — спросил я, и мой голос прозвучал почти жалобно. — Сейчас, — загадочно ответил он. — Лежи. Не открывай глаза. Я сказал — не открывать. Я послушно замер, прислушиваясь. Шаги, удаляющиеся, потом возвращающиеся. Шуршание пакетов. Звяканье чего-то стеклянного. И запах... — Чем это пахнет? — выдохнул я. В воздухе разливалось что-то невероятное. Тёплое, пряное, сладкое. Роза? Мёд? И ещё — выпечка, свежая, с хрустящей корочкой, которую я прямо сейчас слышал. — Ты принёс еду? — я не выдержал и дёрнулся, чтобы сесть. — Лежать! — его голос был строгим, но в нём смеялись нотки. — Я же сказал — не открывать глаза. Или ты уже забыл, кто тут главный? Я рухнул обратно на пол, но теперь уже не от расслабленности, а от нетерпения. Что он задумал? Зачем еда? Мы только что... — Я подумал, — сказал он, и я услышал, как он устраивается рядом, — что после всего нам нужно подкрепиться. А ещё я подумал... ты же любишь пробовать новое. Сладости. Вкусы. Ощущения. — Минхо, что ты... — Тсс, — его палец лёг мне на губы. — Доверься. Помнишь? Я кивнул. Куда-то в темноту. — Хорошо. Тогда открывай рот. Я послушно приоткрыл губы. Что-то мягкое, чуть упругое коснулось их — и я прикусил, разжёвывая. Вкус взорвался на языке — розовая вода, сахарная пудра, что-то нежное, тающее. — Лукум? — выдохнул я. — Умница, — в его голосе улыбка. — Ещё? Я кивнул, и следующий кусочек уже сам скользнул в рот. Теперь с фисташками — терпкими, чуть солёными на фоне приторной сладости. — Как ты... где ты взял? — Заказал, — просто ответил он. — Турецкий магазин. Подумал, тебе понравится разнообразие. Там ещё есть с гранатом, с мятой, с лимоном... — Ты заказал целый набор лукума? — я поперхнулся от неожиданности. — Ага. И пахлаву. И ещё кое-что. Я услышал, как он разливает что-то по чашкам. Пар коснулся моего лица — горячий, травяной. — Чай, — объявил Минхо. — Яблочный, с корицей. Ты такой любишь, да? — Откуда... — начал я, но осекся. Он знал. Он всегда знал. Он запоминал всё, каждую мелочь, каждую мою странную привычку. — Держи, — его рука приподняла мою голову, и край чашки коснулся губ. — Осторожно, горячо. Я пил маленькими глотками, чувствуя, как тепло разливается по телу, смешиваясь с тем, другим теплом, что шло от него. В темноте под повязкой каждый вкус, каждый запах чувствовался острее, ярче, почти невыносимо. — А теперь пахлава, — объявил он. Я услышал хруст — тонкое тесто ломалось под его пальцами. И следом — мёд, орехи, масло, всё вместе, слоёное, рассыпчатое, райское. — Открой рот, — скомандовал он. Я открыл. Он положил кусочек мне на язык, и я застонал — в голос, не сдерживаясь. Это было слишком. Слишком вкусно. Слишком нежно. Слишком... — Нравится? — спросил он, и я кожей чувствовал его улыбку. — Ммм, — только и смог выдохнуть я. — А теперь вот это, — следующий кусочек был другим — с фисташками, чуть менее сладкий, но такой же рассыпчатый. — А это с грецким орехом. А это — шоколадная, представь себе, турецкая пахлава с какао. Я ел с его рук, как ребёнок, как птенец, как самый любимый человек на земле. Он кормил меня, вытирал крошки с моих губ, подносил чай, когда я начинал давиться от сладости. И каждое его движение было наполнено такой нежностью, такой заботой, что сердце моё заходилось, сжималось, таяло. — А теперь снеки, — объявил он, когда пахлава кончилась. — Я не знал, что ты любишь, поэтому взял всего понемногу. Я почувствовал на губах что-то солёное, хрустящее. Крендельки? Сухарики? Что-то с сыром, с паприкой, с травами. Контраст со сладким был таким резким, таким ярким, что я засмеялся — прямо в темноту, с набитым ртом. — Ты смеёшься? — в его голосе удивление. — Да, — я прожевал и выдохнул. — Потому что это... это безумие. Ты принёс целый пикник. В танцевальный зал. Чтобы кормить меня с закрытыми глазами. — А что такого? — он пожал плечами — я услышал это по движению ткани. — Ты любишь сладкое. Ты любишь пробовать новое. Ты любишь, когда о тебе заботятся. Я просто... даю тебе это. — Минхо, — я потянулся к нему в темноте, нащупал его руку, сжал. — Ты... ты невероятный. — Знаю, — в его голосе усмешка, но пальцы дрожат. — Но приятно слышать. Я притянул его к себе. Нашёл губами его губы — сладкие, липкие от мёда, пахнущие чаем и мной. — Спасибо, — прошептал я в этот поцелуй. — За всё. За сегодня. За доверие. За еду. За то, что ты есть. Он ответил — глубоко, медленно, смакуя, будто я тоже был одним из этих вкусов, которые он хотел запомнить навсегда. — Я ещё хлеб принёс, — выдохнул он мне в губы. — Сладкий, с корицей и изюмом. Будешь? — Буду, — ответил я. — Но сначала... поцелуй меня ещё. И он целовал. Долго, пока чай не остыл, пока лукум не растаял на языке, пока весь мир не исчез, оставив только нас — в темноте, на холодном полу, среди крошек и пустых чашек. — Знаешь, — сказал я, когда мы наконец оторвались друг от друга, — я никогда не думал, что можно быть таким счастливым. Просто... лежать на полу. Есть сладости. С закрытыми глазами. С тобой. — А я думал, — ответил он. — Каждый день. С тех пор как ты вошёл в мою жизнь. — Что думал? — Что однажды я сделаю тебя самым счастливым человеком на земле, — он провёл пальцем по моей щеке, стирая несуществующую слезу. — И кажется, у меня получается. Я улыбнулся в темноту. Потому что да. Получалось. И ещё как.Мы лежали в темноте, сытые, счастливые, перепачканные мёдом и крошками. Минхо гладил меня по голове, я мурлыкал что-то себе под нос, и мир был идеален. — Надо бы собрать всё это, — лениво пробормотал я. — А то Чанбин хён придёт, увидит бардак... — Успеется, — Минхо зевнул. — Полежим ещё пять минут. — Ты всегда так говоришь, а потом мы полчаса валяемся. — И что в этом плохого? Я засмеялся и потянулся к повязке, чтобы снять её. Минхо перехватил мою руку. — Давай я, — сказал он тихо. Его пальцы коснулись завязок на затылке, осторожно распутали узел. Повязка сползла, и свет ударил в глаза — мягкий, закатный, но после темноты ослепительный. Я зажмурился, проморгался... и замер. Потому что прямо напротив нас, в другом конце зала, у стены с зеркалами, стояли двое. Феликс и Чонин. Они не видели нас. Они вообще ничего не видели вокруг. Чонин был прижат спиной к холодному стеклу, руки вцепились в плечи Феликса, глаза закрыты, губы приоткрыты. А Феликс... Феликс целовал его так, будто от этого зависела его жизнь. Жадно. Глубоко. Невыносимо интимно. Я застыл. Воздух застрял где-то в горле. Минхо рядом со мной тоже перестал дышать — я чувствовал это по тому, как его рука на моей спине вдруг окаменела. — Охренеть, — выдохнул он одними губами. — Тсс! — зашипел я, в панике пытаясь сообразить, что делать. Но поздно. Мы уже увидели. И они — они не замечали ничего. Феликс что-то шепнул Чонину между поцелуями, и тот улыбнулся — той самой улыбкой, которую я видел только на сцене, когда макнэ ловил кайф от танца. Только сейчас это был не танец. Это было что-то другое. Личное. Настоящее. — Нам надо уйти, — прошептал я, судорожно хватая разбросанные фантики, салфетки, пустые чашки. — Сиди, — Минхо придержал меня за руку. — Если мы сейчас встанем, они увидят. Им будет неловко. Им будет стыдно. — Но мы не можем просто... сидеть и смотреть! — А мы не смотрим, — он развернул меня к себе, закрывая своим телом обзор на ту часть зала. — Мы смотрим друг на друга. Мы ничего не видим. Мы вообще тут не при чём. Я сглотнул. Сердце колотилось где-то в ушах. Но за его спиной я всё равно слышал. Тихие вздохи. Приглушённый смех. Шёпот, в котором угадывались слова на английском — мягкие, ласковые, интимные. — Они... они любят друг друга, — прошептал я. — Так же, как мы. — Знаю, — Минхо провёл рукой по моей щеке, привлекая внимание к себе. — И это прекрасно. Но сейчас — не наш момент. Сейчас — их. Я кивнул, стараясь дышать ровнее. В голове крутилось тысяча мыслей. Феликс, наш солнечный Феликс, который всегда всех обнимал, всех согревал — он нашёл своё тепло. Чонин, наш дерзкий макнэ, который строил из себя взрослого — он позволил себе быть маленьким. В чужих руках. Влюблённым. — Красиво, — выдохнул я невольно. — Что? — Минхо не расслышал. — Они красивые, — я мотнул головой в сторону, но тут же одёрнул себя. — Вместе. Как они смотрятся вместе. Я раньше не замечал, а теперь... теперь вижу. Минхо обернулся — осторожно, медленно. Посмотрел на отражение в зеркалах, на двоих, сплетённых в тёплом закатном свете. — Да, — сказал он тихо. — Красиво. Мы сидели молча, прижавшись друг к другу, и смотрели на них. Не подглядывали — просто были свидетелями чего-то настоящего, чего-то, что не предназначалось для чужих глаз, но случайно открылось нам. — Надо будет им сказать, — прошептал я. — Что мы знаем. Что мы тоже... что они не одни. — Потом, — Минхо поцеловал меня в висок. — Когда они будут готовы. Как мы. Я кивнул. И вдруг, сам не знаю зачем, улыбнулся. — Что? — спросил Минхо. — Просто... мы все такие идиоты, — я тихо засмеялся. — Прячемся, боимся, переживаем. А могли бы просто... быть. Как они сейчас. — Мы уже, — он прижал меня крепче. — Мы уже просто есть. Где-то в другом конце зала Чонин вдруг рассмеялся — звонко, счастливо, заливисто. Феликс подхватил, и их смех смешался в один, тёплый, живой, настоящий. И в этот момент я понял, что всё будет хорошо. У нас. У них. У всех. Мы просто сидели и ждали, когда они уйдут. А когда зеркала опустели, Минхо помог мне собрать остатки нашего пикника, и мы выскользнули в коридор, оставляя зал пустым и тихим. — Джинни, — позвал он, когда мы уже поднимались по лестнице. — М? — Я рад, что мы увидели. Правда. — Почему? — Потому что теперь я знаю, — он остановился, развернул меня к себе. — Что мы не одни в этом. Что это нормально. Что это... красиво. Я посмотрел в его глаза — тёмные, тёплые, бесконечно родные. — Да, — сказал я. — Красиво. И мы пошли дальше. Рука в руке. Вместе.