Дрожь в сердце

Несколько дней пролетели как один сладкий, тягучий сон. Мы были неразлучны — репетиции, прогулки, ночные разговоры, его булочки, мои юбки, бесконечные «дай я» и «осторожно». Мир сузился до размеров его зрачков, и мне этого было достаточно. А потом ему стало плохо. Это случилось внезапно, как всегда бывает с плохим. Мы сидели в общей гостиной, смотрели какой-то дурацкий фильм, и я положил голову ему на плечо, чувствуя, как его пальцы перебирают мои волосы. Идиллия. А через минуту его рука замерла. — Минхо? — я поднял голову. Он был бледный. Не просто уставший, а именно бледный — сероватый, как старая бумага. На лбу выступила испарина, губы побелели. — Минхо! — я сел, вглядываясь в его лицо. — Что с тобой? — Голова... — выдохнул он и зажмурился. — Закружилась. — Ложись, — я начал суетиться, подкладывая подушки, пытаясь уложить его на диван. — Сейчас скорую вызову... — Не надо, — он перехватил мою руку, сжал слишком сильно. — Просто посиди. Просто будь рядом. Я сел на пол перед диваном, держа его за руку, и смотрел, как он дышит — часто, поверхностно, с трудом. И вдруг, в какой-то момент, когда его пальцы особенно сильно сжали мои, я почувствовал... Странно. Я почувствовал его боль. Не догадался. Не представил. Именно почувствовал — физически, осязаемо. Где-то в затылке запульсировало, застучало, заломило. Моя голова заболела ровно в том же месте, где у него, с той же интенсивностью, с тем же ритмом. — Что за... — выдохнул я, хватаясь за висок. — Джинни? — Минхо приоткрыл глаза. — Тебе тоже плохо? — Нет, — я смотрел на него, не веря своим ощущениям. — То есть да. То есть... я чувствую твою боль. Он уставился на меня. Даже сквозь полуобморочное состояние в его глазах мелькнуло недоумение. — Что? — Я чувствую, — повторил я. — У тебя болит здесь, — я коснулся своего затылка слева, — и ещё здесь, — провёл по шее. — И в глазах темнеет, когда ты двигаешься. Он молчал. Долго. А потом выдохнул: — Откуда ты... — Не знаю, — честно ответил я. — Просто... знаю. Чувствую. Это как будто ты во мне. Мы смотрели друг на друга. Я всё ещё держал его за руку, и боль пульсировала где-то на границе наших ладоней, перетекая из него в меня, разделяясь на двоих. — Ослабь хватку, — сказал я вдруг. — Ты слишком сильно сжимаешь мои пальцы, и от этого у тебя ещё больше напрягается шея. Он послушался. Расслабил руку. И я почувствовал, как боль чуть отступила — и у него, и у меня. — Это безумие, — прошептал Минхо. — Так не бывает. — Бывает, — я сам не понимал, откуда во мне эта уверенность. — Со мной — бывает. Я закрыл глаза. Сосредоточился. Попытался представить его боль как что-то отдельное от нас, как тёмное пятно, которое можно... убрать? Смыть? Забрать? И вдруг произошло нечто странное. Я почувствовал, как тепло разливается по моим рукам откуда-то изнутри, из груди. Оно текло по плечам, по локтям, к запястьям, к пальцам, сцепленным с его рукой. А когда дошло до кончиков — перетекло в него. Минхо вздрогнул. Выдохнул. И его лицо — я видел это своими глазами — начало розоветь. Прямо на глазах. Бледность уходила, сменяясь нормальным, здоровым цветом. — Джинни, — выдохнул он. — Что ты делаешь? — Не знаю, — ответил я. — Но мне кажется... мне кажется, я забираю это. Боль уходила. Я чувствовал, как она тает, растворяется, утекает куда-то в пространство. А вместе с ней уходило и что-то моё — какая-то энергия, какой-то заряд. Я вдруг почувствовал усталость. Невероятную, всепоглощающую усталость. — Довольно, — Минхо отдёрнул руку. — Хватит. Я открыл глаза. Он сидел передо мной — розовый, живой, здоровый. А я... я чувствовал себя так, будто пробежал марафон. Без подготовки. — Ты... — начал он. — Ты... — начал я. Мы замолчали. А потом он рванул ко мне, обнял, прижал к себе так сильно, что затрещали кости. — Что это было? — спросил он куда-то в мои волосы. — Что это, Джинни? — Я не знаю, — прошептал я. — Правда не знаю. Раньше такого не было. Никогда. — Это из-за нас? — он отстранился, заглянул в глаза. — Из-за того, что мы... стали ближе? — Может быть, — я устало улыбнулся. — Может быть, когда я полюбил тебя, я научился чувствовать тебя. По-настоящему. До клетки. Он смотрел на меня долго. Очень долго. А потом его глаза вдруг наполнились слезами. — Ты плачешь? — я не поверил своим глазам. Минхо, который никогда не плакал. Минхо, который смеялся над мелодрамами. — Нет, — сказал он, и слеза скатилась по щеке. — Это просто... пыль. Я засмеялся. Устало, но счастливо. И потянулся вытереть эту слезу. — Я люблю тебя, — сказал он. — Ты знаешь это? — Знаю. — Я люблю тебя так сильно, что ты даже представить не можешь. — Могу, — я прижался лбом к его лбу. — Я теперь всё могу. Потому что чувствую тебя. Каждую твою клетку. Мы сидели на полу, обнявшись, и я чувствовал, как силы потихоньку возвращаются. А вместе с ними — осознание. Что-то изменилось. Во мне. В нас. В мире вокруг. — Надо будет проверить, — сказал Минхо. — Работает ли это на расстоянии. На других людях. На тебе самом. — Зачем? — Затем, что это не просто так, — он посмотрел на меня серьёзно, изучающе. — Это дар. Или проклятье. Но это — часть тебя. И мы должны понять, как это работает. Я кивнул. Он был прав. Как всегда. — Но не сегодня, — добавил он. — Сегодня ты отдыхаешь. Я сделаю тебе чай. Буду кормить с ложечки. И ни о чём не думать. — Сладкий? — спросил я капризно. — Самый сладкий, — пообещал он. — Как ты. И я позволил себе расслабиться. Позволил себе быть слабым, уставшим, ведомым. Потому что знал — он поймает. Он удержит. Он не даст упасть. Даже если весь мир перевернётся. Даже если у меня появятся способности, о которых я не просил. Главное — он есть. А значит, всё будет хорошо.Следующие несколько дней превратились в бесконечный эксперимент. Мы закрывались в его комнате, когда остальные были заняты, и пробовали снова и снова. — Давай ещё раз, — говорил Минхо, протягивая руку. — Я специально не спал полночи, голова раскалывается. — Ты издеваешься? — я смотрел на него с ужасом. — Ты специально не спал? — Для науки, — он ухмылялся, но в глазах была та самая нежность, от которой у меня всё таяло внутри. — Давай, Джинни. Я верю в тебя. Я брал его за руку. Закрывал глаза. И пытался повторить то, что случилось в первый раз. Получалось не сразу. Иногда ничего не происходило, и мы просто сидели, держась за руки, пока Минхо не говорил: "В другой раз". Иногда тепло разливалось по моим пальцам, но не переходило в него. Иногда переходило, но слишком слабо, чтобы почувствовать эффект. А иногда... — Охренеть, — выдыхал Минхо, когда боль уходила. — Охренеть, Джинни. У меня прошло. Совсем. Я открывал глаза и чувствовал, как силы утекают из меня. Как после долгой тренировки. Как после бессонной ночи. — Это берёт твою энергию, — заметил Минхо после третьего раза. — Ты бледнеешь сразу. Как вампир, который только что поел. — Спасибо за сравнение, — буркнул я, но он был прав. Мы начали вести записи. Как дурацкие учёные в дешёвом фильме. Минхо — инициатор, я — подопытный кролик и экспериментатор в одном лице. — День первый, попытка пятая, — диктовал он в телефон. — Объект исцеления — головная боль средней тяжести. Время контакта — три минуты. Результат — полное исцеление. Побочный эффект — усталость у "целителя". — Какой ещё "целитель"? — я фыркнул. — Я тебе не шарлатан из телевизора. — Ты лучше, — он отложил телефон и посмотрел на меня серьёзно. — Ты настоящий. Потом мы пробовали на других болезнях. Я настоял, чтобы он не мучил себя специально, но Минхо оказался изобретательным. — У Феликса палец порезан, — сообщил он как-то. — Кухонным ножом, неглубоко. Давай? — Ты хочешь, чтобы я лечил Феликса? — я округлил глаза. — А если не получится? А если он спросит, что я делаю? — Скажешь, что держишь за руку для поддержки, — Минхо пожал плечами. — Вы близки, он поверит. Феликс и правда поверил. Сидел на кухне, замотав палец в салфетку, и улыбался мне, когда я сел рядом и взял его за руку. — Джинни хён, ты чего? — спросил он удивлённо. — Просто... соскучился, — соврал я, чувствуя, как краснею. — Мы редко видимся в последнее время. Он рассмеялся — солнечно, открыто. И я, пользуясь моментом, закрыл глаза и попытался сделать то же, что с Минхо. Тепло потекло по рукам. Медленно, неохотно, будто не хотело уходить к чужому. Но я толкал его, направлял, уговаривал. И когда открыл глаза... — Ой, — Феликс смотрел на свой палец. — А кровь остановилась. И салфетка сухая. Странно. — Бывает, — выдохнул я, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. — Наверное, порез был неглубокий. — Наверное, — Феликс пожал плечами и убежал по своим делам. А я остался сидеть, чувствуя, как дрожат руки. Получилось. С другим человеком. С тем, к кому у меня не было такой сильной связи, как с Минхо. Но получилось. — Ты молодец, — Минхо возник за спиной бесшумно, как кошка. — Я следил. Это было... красиво. — Ты следил? — я обернулся. — А если бы Чонин увидел? — Чонин спит, — отмахнулся он. — Идём, тебе надо поесть. Ты бледный. Он кормил меня своими булочками, поил чаем, гладил по голове. И я чувствовал, как силы возвращаются — не только от еды, но и от него. От его близости. От его тепла. — Знаешь, — сказал я, жуя пахлаву, — кажется, я могу лечить не только прикосновением. Когда ты рядом, мне самому становится лучше. Быстрее. — Потому что я — твой аккумулятор, — он улыбнулся. — Ты лечишь меня, я заряжаю тебя. Симбиоз. — Мы как одно целое, — выдохнул я. — Мы и есть одно целое, — он поцеловал меня в макушку. — Только в двух телах. Эксперименты продолжались. Мы выяснили, что я могу лечить не только боль, но и лёгкие травмы — синяки, порезы, растяжения. Что для серьёзных вещей нужно больше времени и больше энергии. Что после каждого исцеления я должен есть сладкое и спать — иначе вырубаюсь прямо на ходу. И что лучше всего получается лечить Минхо. Всегда. С первого раза. Без остаточных явлений. — Потому что я твой, — объяснял он. — Мы связаны. Эта штука работает через связь. Чем сильнее связь, тем легче тебе и эффективнее лечение. — А если я попробую вылечить кого-то чужого? — Попробуем, — он пожимал плечами. — Но осторожно. И всегда под моим присмотром. Мы не знали, откуда это взялось. Не знали, почему именно сейчас. Но одно знали точно — это не случайно. Это подарок. Или ответственность. Или и то, и другое. — Ты теперь наш личный доктор, — подшучивал Минхо. — Будешь брать оплату булочками. — А тебя лечу бесплатно, — отвечал я. — По любви. — По любви — это самые лучшие лекарства, — он притягивал меня к себе. — Самые эффективные. И я верил. Потому что когда он рядом, когда его руки обнимают меня, когда его сердце бьётся в унисон с моим — я чувствовал себя способным на всё. Даже на то, чего не умел раньше. Даже на чудеса.Ночь опустилась на город тихо, как кошка на мягких лапах. Мы лежали в его кровати, переплетённые пальцами, и я почти засыпал под ровное дыхание Минхо. Почти. Но что-то не давало мне провалиться в сон. Какое-то смутное чувство, что сегодняшний день ещё не закончен. Что-то важное осталось за кадром. Я приоткрыл глаза. Лунный свет лился в окно, заливая комнату серебром. Минхо рядом дышал ровно, но... слишком ровно. Слишком спокойно для человека, который обычно ворочается во сне. — Ты не спишь, — сказал я тихо. Тишина. Потом вздох. — Откуда ты знаешь? — Чувствую, — я улыбнулся в темноту. — У меня теперь сверхспособности, забыл? Он фыркнул, но не пошевелился. — Куда ты хочешь пойти? — спросил я прямо. Пауза. Длинная. Напряжённая. — Откуда... — Чувствую, — перебил я. — Ты напряжён. Ты хочешь что-то сделать, но боишься. И это не про нас. Это про что-то другое. Про тебя. Он молчал так долго, что я уже решил — не ответит. А потом вдруг сел на кровати. — Одевайся, — сказал он. — Только тепло. И тихо. Мы выскользнули из общежития, как два призрака. Ночной город встретил нас пустыми улицами, жёлтым светом фонарей и запахом мокрого асфальта. Минхо вёл меня за руку куда-то вглубь дворов, мимо спящих машин, мимо закрытых магазинов, мимо мусорных баков и ржавых гаражей. — Мы куда? — спросил я, но он только прижал палец к губам. Наконец мы остановились. Тупик. Глухая стена какой-то заброшенной трансформаторной будки, вся в пятнах старой краски и следах чужого творчества. Граффити, теги, облупившаяся штукатурка. — Здесь, — сказал Минхо. — Что здесь? Он отпустил мою руку. Подошёл к стене. Оглянулся на меня — и вдруг я увидел в его глазах то, чего не видел никогда. Стыд? Страх? Надежду? — Я никогда никому не показывал, — сказал он тихо. — Никому. Даже Чанбин не знает. Никто. Он поднял руку. Коснулся стены. И вдруг — я увидел. Увидел то, что было скрыто под слоями старой краски, под чужими рисунками, под грязью и временем. Там был я. Моё лицо. Мои глаза. Мои губы, которые он называл пионами. Мои волосы, разметанные ветром. Моя улыбка — та самая, настоящая, не для камер. Он нарисовал меня. На стене. В ночи. Под светом луны. Я подошёл ближе. Пальцы сами потянулись к изображению, но остановились в миллиметре, боясь прикоснуться, стереть, разрушить. — Минхо... — выдохнул я. — Я начал до тебя, — сказал он, не глядя на меня. — До того, как мы... до всего. Я просто не мог перестать думать о тебе. А рисовать — это был единственный способ выплеснуть это наружу. Чтобы не сойти с ума. Я смотрел на портрет. На каждую линию, каждый штрих, каждую тень. Это было не просто изображение. Это было признание. Самое честное, самое уязвимое, самое прекрасное. — Здесь я злюсь, — продолжал он, показывая на другой участок стены. Я присмотрелся — и правда, другой ракурс, другое выражение. Серьёзное, сосредоточенное. — А здесь ты спишь. Я видел тебя однажды в автобусе, когда мы ехали с концерта. Ты прислонился к стеклу и спал, и ты был таким... беззащитным. — Минхо... — А здесь ты смеёшься, — он перебил меня, будто боялся, что я скажу что-то, что остановит его. — На репетиции, помнишь, Феликс упал, и ты так заливался, что слёзы текли? Я запомнил это лицо. Я не мог его забыть. Я переводил взгляд с одного портрета на другой. Их было много. Целая стена. Целая жизнь. Целая любовь, выплеснутая краской на кирпичи. — Почему ты не сказал? — спросил я, и голос предательски дрогнул. — Боялся, — ответил он просто. — Боялся, что это слишком. Что ты испугаешься. Что я покажусь тебе психом, который рисует твоё лицо на стенах по ночам. — Ты псих, — выдохнул я. — Самый настоящий. Он сжался. Опустил голову. И я вдруг понял, что он ждал именно этого — осуждения. Что всю дорогу сюда, все эти месяцы, он боялся именно этого момента. Я подошёл к нему. Развернул к себе. Заглянул в глаза, в которых стояла такая беззащитность, что у меня сердце разрывалось. — Ты псих, — повторил я. — Самый лучший псих на свете. Потому что только псих может любить так сильно, что рисует любимого на каждой свободной стене в этом чёртовом городе. Он моргнул. Непонимающе. — Ты... не злишься? — Злюсь, — сказал я. — Злюсь, что ты не показал раньше. Злюсь, что ты боялся. Злюсь, что я не знал, что ты такой... такой... Я не договорил. Потому что слёзы — мои собственные, предательские — хлынули из глаз. — Джинни, — он испугался, потянулся ко мне, вытирая мокрые дорожки дрожащими пальцами. — Джинни, прости, я не хотел... — Замолчи, — я всхлипнул и рассмеялся одновременно. — Замолчи и обними меня. Он обнял. Крепко, до хруста, до боли, до потери дыхания. Мы стояли посреди ночного двора, прижавшись друг к другу, и я чувствовал, как его сердце колотится где-то под моими рёбрами. — Это самое прекрасное, что мне кто-либо дарил, — прошептал я ему в шею. — Понимаешь? Самое. Прекрасное. — Там ещё есть, — сказал он тихо. — На других стенах. Я отстранился. Посмотрел на него. — Сколько? Он пожал плечами, отводя глаза. — Много. — Покажешь? — Все? — Все. Он улыбнулся. Той самой, новой, мягкой улыбкой, которая теперь принадлежала только мне. — Прямо сейчас? — Прямо сейчас, — я взял его за руку. — Веди. И мы пошли. По ночному городу, мимо спящих домов, мимо фонарей и фонарей, мимо всего мира, который не знал, что мы существуем. Он водил меня от стены к стене, и на каждой был я. Смеющийся, серьёзный, задумчивый, злой, сонный, влюблённый. Я во всех своих проявлениях, пойманный его баллончиком, его кистью, его сердцем. — Здесь я рисовал после ссоры, — показывал он. — Ты был таким красивым, когда злился. — А здесь — после того, как ты впервые назвал меня по имени без «хёна». — А здесь — после того сна про Париж. Мы остановились у последней стены. На ней был я и он. Вместе. Обнявшись. Как сейчас. — Это я нарисовал сегодня, — сказал он тихо. — После того, как ты меня исцелил. Я пришёл сюда и не мог остановиться. Я смотрел на нас двоих, застывших в краске на холодном кирпиче, и чувствовал, как внутри разливается что-то огромное, тёплое, бесконечное. — Ты гений, — сказал я. — Ты просто гений. — Я просто люблю тебя, — ответил он. — А любовь делает гениями всех. Я потянулся к нему. Поцеловал — прямо там, под этой стеной, под этим небом, под этими звёздами, которые, казалось, светили только для нас. — Теперь это наша тайна, — сказал я, оторвавшись. — Наш личный музей. — Наша галерея, — поправил он. Я улыбнулся. — Наша галерея любви. Мы вернулись под утро, усталые, счастливые, перепачканные краской — он случайно задел свежий рисунок, а я помогал ему оттирать пальцы. В общежитии все спали. Мы прокрались в комнату, рухнули на кровать и лежали, глядя в потолок. — Спасибо, — сказал я. — За что? — За то, что показал. За то, что доверился. За то, что ты есть. Он повернул голову. Посмотрел на меня. — За то, что ты есть, — ответил он. — Ты даже не представляешь, как ты изменил мою жизнь. — Представляю, — я улыбнулся. — Я теперь всё представляю. Я же чувствую тебя. — И что ты чувствуешь сейчас? Я закрыл глаза. Прислушался к нему — к его дыханию, к его сердцу, к той тонкой нити, что связывала нас теперь не только эмоционально, но и как-то иначе, глубже, магически. — Счастье, — сказал я. — Чистое, настоящее счастье. — Тогда спи, — он поцеловал меня в висок. — Завтра покажу тебе ещё стены. — Много? — Бесконечно много. Я улыбнулся и провалился в сон, унося с собой образы — его руки с баллончиком, его сосредоточенное лицо, его любовь, разлитую по всему городу. Мой личный стрит-арт художник. Мой личный гений. Мой. *** С утра я был уверен, что этот день пройдёт как обычно. Ну, максимум — ужин в ресторане с ребятами, тортик, дурацкие колпаки, которые Чонин обязательно где-то раздобудет, и традиционный "с днём рождения" хором. Я ошибался. — Подъём, — голос Минхо ворвался в сон, как тёплый ветер. — У нас планы. Я приоткрыл один глаз. Он стоял надо мной, уже одетый, с чашкой кофе в руках, и смотрел с таким выражением, от которого у меня внутри сразу всё ёкнуло. — Какие планы? — пробормотал я, пытаясь натянуть одеяло обратно. — Сегодня же мой день рождения. Я имею право валяться. — Именно поэтому, — он ловко выдернул одеяло, — планы у меня. А ты — просто именинник. Веди себя соответственно. — Минхо... — Вставай, — он поставил кофе на тумбочку и протянул руку. — И не спорь. Я всё продумал. Я вздохнул, но руку взял. Потому что спорить с ним, когда он в таком настроении, было бесполезно. И потому что кофе пах обалденно. Через полчаса, умытый и более-менее проснувшийся, я сидел на кровати и смотрел на то, что он разложил передо мной. Рубашка. Белая, тонкая, почти прозрачная, с пышными рукавами и кружевными манжетами. Настоящие рюши — не дешёвая имитация, а нечто винтажное, изящное, невозможное. — Это что? — спросил я тупо. — Рубашка, — ответил он так же тупо, но в глазах плясали черти. — Одевайся. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Я посмотрел на рубашку. Потом на него. Потом снова на рубашку. — И куда мы в этом? — Сначала оденься, — он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у меня подкашивались колени. — Потом узнаешь. Я надел. Ткань оказалась невесомой, почти неощутимой на коже. Рукава ниспадали мягкими волнами, манжеты застёгивались на крошечные перламутровые пуговицы. Я посмотрел на себя в зеркало и замер. — Иди сюда, — позвал Минхо. Он стоял сзади с лентой в руках. Шёлковой, нежно-голубой, под цвет моих глаз. — Ты хочешь... — начал я. — Хочу, — перебил он. — Повернись. Я послушно повернулся. Его пальцы коснулись моих волос — осторожно, бережно, собирая их в хвост на затылке. Лента легла поверх, завязалась бантом — небрежным, но идеальным. — Готово, — сказал он, любуясь делом своих рук. — Теперь можно. Я смотрел на себя в зеркало и не узнавал. Из отражения на меня глядел кто-то другой — утончённый, почти нереальный, сошедший с полотна какого-то старого мастера. Рюши, лента, этот нежный шёлк в волосах... — Ты превратил меня в картину, — выдохнул я. — Я превратил тебя в тебя, — поправил он, вставая рядом. — Настоящего. Самого красивого. Моего. Я повернул голову и посмотрел на него. На наши отражения в зеркале — он, в простой чёрной футболке, и я, в этом невозможном наряде. И вдруг понял — мы смотримся идеально. Контрастно. Правильно. — Куда мы идём? — спросил я. — Сначала завтрак, — он взял меня за руку. — Потом увидишь. Завтрак был в маленьком кафе на набережной, куда мы иногда забегали по ночам. Но сейчас, утром, оно выглядело иначе — солнечное, уютное, с видом на воду и чаек. Хозяин, пожилой грек, улыбнулся нам и поставил на стол тарелку с пахлавой. — С днём рождения, — сказал он просто, и я понял, что Минхо договорился заранее. Мы ели сладости, пили кофе, и я ловил на себе взгляды прохожих. Не осуждающие — заинтересованные, тёплые. Кто-то улыбался, кто-то отводил глаза, но никто не смотрел косо. В этом городе, в этом кафе, в это утро я чувствовал себя... собой. Настоящим. — Куда теперь? — спросил я, когда пахлава кончилась. — В парк, — Минхо поднялся и протянул руку. Парк встретил нас тишиной и золотом листвы. Мы бродили по аллеям, и он останавливался у каждого фонаря, у каждой скамейки, у каждого дерева. — Здесь я рисовал тебя в первый раз, — сказал он, показывая на старый дуб. — Ты сидел на той скамейке, читал что-то, и ветер трепал твои волосы. Я не мог не запечатлеть. Я посмотрел на скамейку. Вспомнил. Действительно, сидел здесь прошлой осенью, учил партию к концерту. И не заметил, что за мной наблюдают. — А здесь, — он показал на мостик через пруд, — я рисовал тебя, когда ты кормил уток. Ты смеялся, и утки крякали, и это было так... по-детски. Так по-твоему. — Ты следил за мной? — спросил я, но без возмущения. — Я любовался тобой, — поправил он. — Есть разница. Потом была галерея современного искусства, где мы дурачились перед инсталляциями, и крошечный ресторанчик с итальянской кухней, где нам подарили десерт "за красивые глаза" — официантка смущённо смотрела на мои рюши и ленту. Потом — крыша небоскрёба, откуда город был виден как на ладони, и Минхо вдруг достал из рюкзака бутылку шампанского и два бокала. — Ты серьёзно? — я рассмеялся. — Нас же увидят. — Пусть видят, — он откупорил бутылку, и пробка улетела куда-то вниз. — Сегодня твой день. Сегодня можно всё. Мы пили шампанское, глядя на закат, и я чувствовал, как этот день наполняет меня — светом, теплом, им. Каждое мгновение было продумано, каждая деталь — выстрадана, каждый взгляд — выстрадан. — Почему ты это делаешь? — спросил я, когда солнце почти скрылось за горизонтом. — Потому что ты заслуживаешь, — ответил он просто. — Потому что я хочу, чтобы ты знал — каждый день с тобой для меня праздник. А сегодня — официальный повод. Я смотрел на него. На его профиль, освещённый последними лучами. На его руки, сжимающие бокал. На его губы, которые так часто шептали мне нежности. — Я люблю тебя, — сказал я. — Ты знаешь это? — Знаю, — он повернулся ко мне. — И это лучшее, что со мной случалось. Мы поцеловались под закатным небом, и шампанское пузырилось где-то внутри, смешиваясь с этим днём, с этим моментом, с этой вечностью. А вечером была репетиция. Срочная, как всегда. Мы влетели в зал, запыхавшиеся, счастливые, и Чанбин уставился на меня. — Ты чего в этом? — спросил он, показывая на рубашку. — День рождения, — ответил я, пожав плечами. — А лента? — Тоже. Чанбин покачал головой, но улыбнулся. Феликс подмигнул. Чонин показал класс — "красиво, хён". А Минхо стоял в углу и смотрел на меня так, будто я был единственным источником света в этой комнате. И я танцевал. В рюшах, в ленте, в этом невозможном наряде. И каждый поворот, каждое движение отдавалось в нём — я чувствовал это новой своей способностью. Его восхищение. Его гордость. Его любовь. После репетиции, когда все разошлись, он подошёл ко мне, обнял со спины, прижался щекой к затылку. — Спасибо за этот день, — сказал я. — Это я должен благодарить, — ответил он. — За то, что ты есть. За то, что позволил мне всё это. За то, что носишь рюши и ленту и выглядишь как сошедший с небес ангел. — Ангелы не носят рюши. — Этот — носит, — он поцеловал меня в висок. — И это самый красивый ангел на свете. Я улыбнулся, глядя на наши отражения в зеркалах. Он в чёрном, я в белом. Он — реальность, я — его мечта. Или наоборот. — Это был лучший день рождения, — сказал я. — Лучший. — Я рад, — он развернул меня к себе. — Потому что это только начало. — Начало чего? — Начало традиции, — он улыбнулся. — Каждый год я буду делать тебе такой день. Каждый год — новый образ, новые места, новые впечатления. Пока мы не состаримся и ты не скажешь: "Минхо, хватит, я уже старый для рюшей". — Я никогда не скажу "хватит", — засмеялся я. — Вот и договорились. Мы вышли из зала, рука в руке. Город сиял огнями, готовясь к ночи. А я шёл и чувствовал, как лента чуть треплет ветер, как рукава касаются запястий, как его пальцы сжимают мои. Волшебный день. Самый волшебный в моей жизни. И всё благодаря ему. Моему Минхо. Моему художнику. Моей любви.