Дрожь в сердце

Месяц спустя я всё ещё жил тем днём рождения. Рюши и лента были бережно убраны в шкаф, но память о них согревала изнутри, когда становилось холодно или грустно. — Собирайся, — сказал Минхо однажды утром, врываясь в мою комнату без стука. — Куда? — я лениво потянулся в кровати, щурясь на солнце. — В Париж, — он бросил на кровать открытый чемодан. — Неделя моды. Билеты на послезавтра. Я сел. Уставился на него. — В смысле — в Париж? — В прямом, — он уже рылся в моём шкафу, вытаскивая вещи и критически их осматривая. — Это берём, это нет, это дошивать надо, это вообще кошмар... — Минхо! — я повысил голос. — Остановись. Объясни. Он замер. Повернулся ко мне с ворохом рубашек в руках. В глазах — тот самый блеск, который я уже научился распознавать. — Нас пригласили, — сказал он просто. — Меня — как стрит-арт художника, который вдруг стал популярным после той выставки в Сеуле. Тебя — как... ну, как тебя. — Как "меня"? — Как самую красивую модель, которая никогда не выходила на подиум, — он улыбнулся. — На тебя уже давно смотрят, Джинни. Ты просто не замечал. А я замечал. И кое-кому сказал, что мы — пара. И что если они хотят видеть тебя, то увидят и меня тоже. — Ты... что? — Я договорился, — он подошёл ближе. — Мы едем вместе. Или не едем вообще. Они выбрали "вместе". Я смотрел на него и не верил. Париж. Неделя моды. Предложения, о которых я даже не мечтал, потому что считал это несбыточным. — Ты с ума сошёл, — выдохнул я. — Сошёл, — согласился он. — По тебе. Давно. Через два дня мы были в самолёте. Я смотрел в иллюминатор на облака и чувствовал, как его рука сжимает мою. — Боишься? — спросил он. — Нет. Просто... не верится. — Поверься, — он поцеловал мои пальцы. — Это только начало. Париж встретил нас дождём и запахом круассанов. Мы поселились в маленьком отеле в центре, с видом на Сену и балконом, на котором можно было пить кофе и смотреть на мир. — Здесь мы были во сне, — сказал я, выглядывая наружу. — Здесь мы будем наяву, — ответил Минхо. — Всё, что нам снилось — сбудется. Неделя моды оказалась безумием. Огни, камеры, красивые люди, ещё более красивая одежда. Минхо таскал меня по показам, знакомил с какими-то важными людьми, чьи имена я тут же забывал. Но одно имя я запомнил. Dior. — Месье Хван, — сказал мне высокий худой мужчина с идеальным пробором и глазами, которые видели тебя насквозь. — Мы следим за вами давно. Ваша эстетика, ваше чувство стиля, ваша... как бы это сказать... ваша способность быть собой в мире, где все хотят быть кем-то другим. Это редкость. Это дар. Я стоял посреди огромного светлого зала, в окружении манекенов в платьях, которые стоили как машина, и слушал. Рядом стоял Минхо — молча, но его присутствие чувствовалось кожей, поддержка, которая давала мне силы не провалиться сквозь землю. — Мы хотим предложить вам контракт, — продолжил мужчина. — Лицо новой линии. Не модель — именно лицо. Человек, который будет представлять философию дома. Наш амбассадор. Я открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Я... — голос сел. — Я не модель. Я танцор. Я никогда... — Именно, — перебил он. — Вы не модель. Вы — настоящий. В этом и есть ваша ценность. Я посмотрел на Минхо. Он улыбался — той самой, мягкой, новой улыбкой. — Это твой шанс, Джинни, — сказал он тихо. — Твой. Не упусти. Я повернулся к мужчине. Посмотрел в его спокойные, уверенные глаза. — Мне нужно подумать, — сказал я. — Обсудить. С ним. С командой. — Конечно, — мужчина кивнул. — Возьмите контракт, изучите. Мои координаты внутри. Жду звонка. Он ушёл, оставив меня стоять посреди зала с тяжёлой папкой в руках. — Ты охренел? — спросил я Минхо, когда мы остались одни. — Ты знал? — Знал, — кивнул он. — Поэтому и в Париж. — И молчал? — Хотел, чтобы это был сюрприз. — Это... это... — я не мог подобрать слов. В голове крутилось тысяча мыслей, эмоций, страхов, надежд. — Это твоё, Джинни, — Минхо подошёл ближе, взял моё лицо в ладони. — Ты заслуживаешь этого. Ты красивый, ты талантливый, ты уникальный. Пусть мир это увидит. — А если я не справлюсь? — Справишься, — он поцеловал меня в лоб. — Я рядом. — А ты? Ты поедешь со мной? — Если позовёшь. — Зову. — Тогда поеду. Мы стояли посреди зала Dior, обнявшись, и я чувствовал, как страх потихоньку отпускает, сменяясь чем-то другим. Волнением. Азартом. Желанием попробовать. — Я позвоню ему завтра, — сказал я. — Хорошо. — И ты будешь рядом, когда я буду подписывать. — Буду. — И на всех съёмках. — Если пустят. — Я скажу, что ты мой талисман. — Талисман? — он усмехнулся. — Звучит лучше, чем "бойфренд, который рисует на стенах". — Ты больше, чем бойфренд, — я посмотрел ему в глаза. — Ты — всё. Вечером мы сидели в маленьком кафе на Монмартре, пили вино и смотрели на огни Парижа. Контракт лежал в сумке, нераспечатанный, но я уже знал ответ. — Знаешь, о чём я думаю? — спросил я. — О чём? — О том сне. Где мы целовались, перемазанные кремом. Там был Париж. — Помню, — он улыбнулся. — Твои губы как пионы. — А теперь мы здесь. Наяву. — И крема нет, — заметил он. — Купим, — я пожал плечами. — Здесь наверняка есть отличные кондитерские. Он рассмеялся — звонко, счастливо, привлекая внимание прохожих. — Ты неисправим, Джинни. — А ты меня любишь таким. — Люблю, — согласился он. — Именно таким. Мы чокнулись бокалами. Где-то вдалеке заиграла уличная музыкантша на аккордеоне. Париж жил своей жизнью, а мы — своей. Внутри этой жизни, внутри этого города, внутри этой любви. — За нас, — сказал Минхо. — За нас, — ответил я. И выпил до дна.Парижское утро ворвалось в номер золотом и запахом круассанов. Я лежал, разморённый, счастливый, чувствуя, как Минхо гладит меня по голой спине — лениво, собственнически, бесконечно нежно. — Сегодня съёмка, — пробормотал я в подушку. — Надо вставать. — Успеется, — его голос хриплый со сна, но в нём уже просыпается то, от чего у меня мурашки по позвоночнику. — Не успеется. Это Dior, Минхо. Они ждать не будут. Он вздохнул, но руку не убрал. Наоборот — притянул меня ближе, вжимаясь всем телом. — Тогда быстро в душ, — сказал он. — Я сделаю кофе. Съёмочный павильон встретил нас стерильной белизной и десятками людей, которые суетились вокруг, поправляя свет, ткани, макияж. Меня усадили в кресло, и визажистка начала колдовать над моим лицом, пока стилисты спорили о том, какие рюши лучше подойдут к сегодняшнему образу. Минхо сидел в углу, делая вид, что читает что-то в телефоне. Но я чувствовал его взгляд. Каждую секунду. Он прожигал меня насквозь, раздевал, собирал обратно и снова раздевал. — Расслабьтесь, месье Хван, — мурлыкала визажистка, поправляя мне веки. — У вас такое напряжённое лицо. — Просто... первый раз, — выдохнул я. Первый раз под таким количеством взглядов. Первый раз, когда он смотрит на меня не как на своего, а как на... произведение искусства. И от этого внутри всё горело. Когда меня наконец одели — в чёрный шёлк, расшитый серебряными нитями, с открытыми плечами и воротником, который подчёркивал линию шеи, — я вышел в студию и замер. Минхо стоял у окна. Смотрел на меня. И в его глазах было то, от чего у меня подкосились колени. — Красиво, — сказал фотограф, щёлкая камерой. — Очень красиво. А теперь поворот... да, вот так... руку выше... смотрите в объектив... превосходно. Я двигался, как в трансе, послушно выполняя команды. Но всё моё существо было настроено на него — на человека в углу, который не отрывал от меня взгляда. «Боже, — думал он. Я слышал это новой своей способностью, читал каждую мысль, каждую эмоцию. — Боже, какой же он красивый. Этот шёлк на его коже... эти плечи... эта шея... я хочу целовать её прямо сейчас. Хочу, чтобы все ушли. Хочу остаться с ним наедине. Хочу раздеть его. Медленно. Пуговица за пуговицей. Хочу видеть, как эта ткань падает к его ногам. Хочу, чтобы он смотрел на меня так же, как сейчас в объектив — отдаваясь, доверяя, растворяясь». — Месье Хван, улыбнитесь, — попросил фотограф. Я улыбнулся. Но не ему. Туда, в угол. Тому, чьи мысли сейчас заполняли мою голову. «Он улыбается мне, — понял Минхо. — Он знает. Он слышит. Чёрт, это так... возбуждающе. Он знает, что я хочу его. Прямо сейчас. Прямо здесь. Среди всего этого света и этих людей. И он улыбается. Потому что хочет того же». — Перерыв пятнадцать минут, — объявил продюсер. — Месье Хван, кофе, вода? — Вода, — автоматически ответил я, но уже шёл к нему. В углу, за огромным софитом, где нас не было видно, он прижал меня к стене. — Ты слышал, — это был не вопрос. — Да, — выдохнул я. — Всё. — И? — И я хочу того же. Его дыхание сбилось. Руки легли на мои бёдра, прижимая к себе. — Джинни... — его голос сел до хрипоты. — Я не знаю, как дождусь вечера. — А кто сказал, что надо ждать вечера? — я улыбнулся той самой улыбкой, от которой он терял голову. — У нас пятнадцать минут. — Здесь? — Здесь никого нет. — Там люди. — Там они думают, что я пью воду. Он зарылся лицом мне в шею, застонал — тихо, сдавленно. — Ты меня убьёшь. — Но ты же хочешь. — Хочу, — он поднял голову, и в его глазах горел тот самый огонь. — Хочу так, что готов разорвать этот чёртов шёлк зубами. — Не надо, — я провёл рукой по его щеке. — Он от Dior. Но после съёмки... после съёмки можешь делать со мной всё, что захочешь. — Всё? — Всё. — Несколько дней? — Сколько скажешь. — Не выпущу из кровати, — выдохнул он. — Зацелую до смерти. Замучаю нежностью. Будешь умолять о пощаде. — Посмотрим, — я улыбнулся. — Кто кого. Он поцеловал меня. Быстро, жадно, кусая губы, сминая остатки идеального макияжа. — Иди, — сказал он, отрываясь. — Иди работай. А я буду сидеть в углу и представлять, как раздеваю тебя взглядом. — Ты это и так делаешь. — Теперь буду делать осознанно. Я засмеялся и выскользнул из его объятий ровно за секунду до того, как из-за софита показалась ассистентка с водой. — Месье Хван, ваша вода. — Спасибо, — я взял стакан, чувствуя, как горят губы, как дрожат руки, как всё тело пульсирует в ритме его желания. Вторая половина съёмки прошла в каком-то тумане. Я делал, что говорили, поворачивался, улыбался, замирал. А в голове крутилось одно: "Скоро. Скоро мы останемся одни". Он сидел в углу. Не прикасался ко мне. Не подходил. Только смотрел. И я чувствовал каждую его мысль. «Как он двигается... эта пластика... эти руки... я хочу, чтобы они обнимали меня. Эти губы — пионы — я хочу, чтобы они были везде на моём теле. Эта кожа под шёлком — я знаю, какая она горячая, какая нежная. Я хочу провести по ней языком от ключиц до...» — Месье Хван, последний кадр! — вывел меня из транса голос фотографа. — Смотрите чуть влево... да... и застыли. Щелчок. Свет погас. — Всё, спасибо! Все свободны. Я выдохнул. И через секунду его руки уже были на моей талии. — В отель, — сказал он одними губами. — Сейчас. Мы не помнили, как доехали. Как поднялись в номер. Как закрылась дверь. Помнили только одно — как ткань с тихим шелестом падает на пол, как губы находят губы в темноте, как тела сплетаются в одно целое. — Джинни, — выдохнул он, вжимая меня в матрас. — Джинни, я так долго этого ждал. — Я знаю, — я обвил его ногами, притягивая ближе. — Я всё знаю. Я чувствую. — И что ты чувствуешь? — Что ты любишь меня, — прошептал я. — Сильно. Бесконечно. До самого дна. — До самого дна, — повторил он, входя в меня медленно, мучительно, невыносимо сладко. — И ещё глубже. Ночь растворилась в касаниях. В его губах, которые не пропускали ни сантиметра моей кожи. В его руках, которые сжимали, гладили, успокаивали и возбуждали одновременно. В его шёпоте, бесконечном, как Париж за окном: — Ты мой... только мой... никому не отдам... даже этим чёртовым дизайнерам... даже всему миру... ты мой, Джинни... мой... Я отвечал ему стонами, всхлипами, срывающимся голосом, в котором тонули все слова. — Минхо... Минхо, я... — Знаю, — он целовал мои слёзы, мои губы, моё сердце, бьющееся где-то под рёбрами. — Я тоже. Всё тоже. Утром я проснулся в его руках. Солнце заливало номер золотом, за окном кричали чайки, а он смотрел на меня. — Ты не спал? — спросил я хрипло. — Спал, — он улыбнулся. — Но проснулся раньше. Любовался. — Долго? — Не очень. Часа два. — Минхо! — Что? — он пожал плечами. — Ты такой красивый во сне. Я не мог оторваться. — Ты ненормальный. — Твой ненормальный. Я зарылся лицом ему в грудь, пряча улыбку. — Сколько времени? — Много. Или мало. Неважно. — В смысле? — В смысле, — он перевернул меня на спину и навис сверху, — мы никуда не идём сегодня. И завтра. И послезавтра. — Минхо, у меня контракт... — Подождёт, — он поцеловал мою ключицу. — Весь мир подождёт. — А если я хочу есть? — Я закажу еду в номер. — А если я хочу гулять? — Я вынесу тебя на балкон и покажу Париж оттуда. — А если я хочу... — Хотеть можно всё, — перебил он, целуя меня в губы. — Исполнять буду я. Я засмеялась ему в рот, и этот смех смешался с поцелуем, с утром, с этим бесконечным счастьем. — Ты обещал замучить нежностью, — напомнил я. — Обещал, — кивнул он. — Так мучай. — С удовольствием. И он мучил. Долго, сладко, бесконечно. Весь день. Всю ночь. Ещё день. Париж за окном сменял декорации — солнце, дождь, снова солнце, — а мы не выходили из номера. Ели в постели, любили в постели, спали в обнимку и просыпались, чтобы любить снова. — Ты меня убьёшь, — выдохнул я на третий день, лёжа на его груди, обессиленный, счастливый. — Не убью, — он гладил меня по голове. — Ты нужен мне живым. — Зачем? — Затем, что я люблю тебя, — просто ответил он. — Сильно. Очень сильно. И буду любить всегда. Я закрыл глаза. Вдыхал его запах, слушал его сердце, чувствовал, как его пальцы перебирают мои волосы. — Знаешь, — сказал я. — Я тоже. Сильно. Очень. Всегда. Он поцеловал меня в макушку. — Я знаю. Я чувствую. — Теперь ты чувствуешь? — Теперь — да, — он улыбнулся. — Ты научил. — Чему научил? — Чувствовать по-настоящему. Не глазами, не умом, а вот здесь, — он взял мою руку и прижал к своей груди. — Сердцем. Я приподнялся, посмотрел на него. На этого человека, который из дерзкого, колючего хулигана превратился в самое нежное существо на свете. Для меня. — Я люблю тебя, Минхо, — сказал я. — Просто чтобы ты знал. — Знаю, — ответил он. — И это лучшее, что есть в моей жизни. За окном шумел Париж. А мы лежали, обнявшись, и никуда не спешили. Потому что спешить было некуда. Мы уже были там, где хотели быть — друг у друга.