Сладость среди горечи

Вечерняя прохлада опустилась на пляж. Я смотрела на море — тёмное, мерцающее отсветами заката, гипнотизирующее своим ритмом. От размышлений меня отвлекла Серафина. — Эй, что грустишь? — она протянула мне бокал с густой гранатовой жидкостью и улыбнулась, касаясь моего плеча. — Я не грущу. Просто задумалась. Я взяла хрустальный бокал и отпила немного. Напиток оказался сладким, с лёгкой терпкостью. — О чём? — Серафина придвинулась ближе, усевшись рядом на песок. — О будущем, — коротко ответила я. — Смогу ли поступить? Мои навыки в рисовании… они не такие, как у тех, кто учился в художественных школах. А вдруг меня не примут? Рисование всегда было моим укрытием от настоящего мира — тихой гаванью, где можно было укрыться от суеты мира. Каждая линия, каждый штрих приносили не просто удовольствие — они были частью меня, дыханием души. Серафина обняла меня за плечи. — У тебя всё получится. Ты же ходила на курсы, рисовала каждый день. Поверь, труды не пропадают даром. Не ошибается только тот, кто ничего не делает. — Ты права, — улыбнулась я. В этот момент зазвучала музыка — звонкая, ритмичная. Серафина потянула меня за рукав: — Вставай, танцуй! Мы закружились под звёздами. Крепкий напиток разлился по венам теплом, и я наконец позволила себе расслабиться, забыть обо всём. Вдруг чьи-то руки легли мне на талию. Я обернулась — Юджин. Сердце пропустило удар. Улыбка сама расцвела на губах, щёки залились румянцем. Я положила ладони ему на плечи, и мы начали танцевать — медленно, почти невесомо. Его взгляд погружался в мой, и казалось, будто время остановилось. Но через мгновение он отпустил меня и отошёл к столику. Эти качели чувств — приближение и отстранённость — начинали утомлять. Мне захотелось одиночества. Я направилась вдоль берега. Ветер играл с подолом платья, трепал волосы, заставляя пряди щекотать лицо. Свежий морской воздух обволакивал тело, пробегали мурашки. Я опустилась на песок у самой кромки воды и закрыла глаза, вбирая в себя блаженство морского бриза. Рядом возникло ощущение тепла. Я открыла глаза — Юджин. Он сидел рядом, молча глядя на меня. — Почему ты ушла? — тихо спросил он. Я не ответила. Он положил ладонь на мою, пальцы мягко коснулись плеча. Его взгляд был прямым, без тени сомнения. Сердце заколотилось, дыхание замедлилось. Он наклонился — и поцеловал меня. Лёгкий, почти невесомый поцелуй. Но в голове всё заволокло туманом. И когда осознание настигло меня, я резко отстранилась. Нет. Я не хотела этого поцелуя. И сама не могла объяснить свой порыв. Почему? Ведь он мне нравился… Юджин ничего не сказал. Молча встал и протянул руку. Я взяла её, и мы направились к компании в тягостном молчании. — Ой, вот и сладкая парочка вернулась! — пропищала Белла, закручивая локон вокруг пальца. Она всегда совала нос куда не следовало. Юджин сел рядом с ней и взял стакан. — Ну посмотри, какая девочка красивая, — вмешалась другая девушка из компании, указывая на меня взглядом. — Так начните уже встречаться! Румянец залил мои щёки. Я опустила глаза в песок. Зачем это всё? Но внутри трепетало любопытство — мне тоже хотелось услышать его ответ. И тогда он произнёс: — Если я с кем-то пообнимался или поцеловался, это не значит, что я должен с этим человеком встречаться. И уж тем более — что я его люблю. Ком сжал горло. В ушах застучало, в глазах засверкали предательские слёзы. Я не хотела показывать слабость. — Бабушка написала… Ей нужно помочь с вещами. Мне пора, — протараторила я, не поднимая взгляда. Развернувшись, я зашагала прочь, к дому. Сзади донёсся оклик — кто-то предлагал подвезти. Шаги сами собой перешли в бег. Я мчалась, а слёзы, не спрашивая разрешения, уже струились по щекам. В ушах стояла боль от тех слов, а в голове назойливо, как набат, отдавалось: «зачем?.. зачем?..» Дыхание скоро сорвалось — я выдохлась и остановилась, тяжело вбирая воздух. Останавливаться не хотелось. Ноги сами несли меня дальше, в узкий переулок, окутанный вечерней мглой. По бокам выстроились гаражи, а между ними зияла чернота — густая, бездонная. Сердце сжалось: вдруг из этой тьмы выступит чья-то фигура? И страх мой обернулся явью. Всё тело сковало дрожью — от ярости, от той боли, что распирает изнутри. Я даже не успела понять, как это произошло: откуда взялась эта тёмная рука, вцепившаяся в рукав, как потянула — резко, безжалостно — прочь, в самую глубину тьмы...