Якорь

Тишина спальни Драко была почти осязаемой, нарушаемой лишь мерным потрескиванием дров в камине и ровным, глубоким дыханием спящего мага. Гермиона приоткрыла глаза, не сразу понимая, где находится. Тяжелые изумрудные балдахины, запах дорогого дерева и едва уловимый аромат ледяной мяты — личные покои Малфоя. Она обнаружила, что всё еще сжимает его руку. Даже во сне она не отпустила его, а он, кажется, инстинктивно притягивал её ближе. Гермиона осторожно приподнялась на локте, чувствуя во всем теле свинцовую тяжесть. Её одежда была чистой — домовики явно поработали, пока она была в забытьи, — но ментальное истощение никуда не делось. Драко спал. Лицо его, лишенное привычной маски высокомерия или боли, казалось пугающе молодым и спокойным. Шрамы от расщепления на руке превратились в тонкие, едва заметные серебристые нити — магия слез феникса и стихийный дар сотворили чудо. Она коснулась его лба. Кожа была теплой. Больше никакой ледяной пустоты, никакого пурпурного огня Долохова. — Ты выжил, — прошептала она, и её голос дрогнул. В комнату тихо открылась дверь и вошла Нарцисса. Леди Малфой переоделась в строгое черное платье, её волосы были безупречно уложены, но в руках она сжимала фамильный медальон Блэков. Заметив, что Гермиона проснулась, она едва заметно кивнула. — Северус говорит, что его ядро не просто восстановилось, — тихо произнесла Нарцисса. — Оно изменилось. Вы объединились, мисс Грейнджер. Теперь он физически не сможет существовать вдали от вас долгое время. Гермиона замерла, осознавая тяжесть этих слов. Она посмотрела на свои руки, которые всё еще бережно сжимали ладонь Драко. Магическое объединение — редчайший феномен, о котором она читала лишь в старинных гримуарах. Это была не просто связь, это была созависимость ядер, рожденная на грани смерти. — Значит, я привязала его к себе? — прошептала Гермиона, и в её голосе смешались облегчение и вина. — Я не хотела лишать его свободы, леди Малфой. Я просто... я просто не могла его отпустить. Нарцисса медленно подошла к кровати. Она смотрела на сына с той бесконечной, тихой нежностью, которую позволяла себе только за закрытыми дверями. — Свобода — относительное понятие, мисс Грейнджер, — Нарцисса коснулась пальцами спинки кровати. — Шесть лет он был в плену своего долга и поисков. А сегодня он выбрал свой плен сам. И, поверьте, для него это высшая форма свободы. Нарцисса еще мгновение смотрела на спящего сына, и в этом взгляде читалось прощание с той версией Драко, которую она знала прежде. Она видела, как плотно переплетены их пальцы — бледные, аристократичные пальцы Малфоя и тонкие, испачканные в дорожной пыли пальцы Грейнджер. — Я распоряжусь, чтобы вам принесли восстанавливающее зелье и еду, — тихо произнесла Нарцисса, выпрямляясь. Её маска ледяной леди вернулась на место, но в уголках губ застыла несвойственная ей мягкость. — Отдыхайте, мисс Грейнджер. Сегодня стены этого дома будут защищать вас так, как никогда раньше. Она скользнула к выходу, и шорох её тяжелого шелкового платья стих за массивной дверью. В комнате воцарилась тишина, прерываемая лишь мерным тиканьем напольных часов и едва слышным дыханием Драко. Гермиона сидела на краю кровати, не смея пошевелиться. Она смотрела, как косые лучи зимнего солнца пробиваются сквозь тяжелые шторы, высвечивая пылинки, танцующие в воздухе. В этом свете Драко казался высеченным из мрамора. Она чувствовала его магию — теперь она чувствовала поток магии, который был гораздо сильне, чем когда либо. Она текла сквозь неё, теплая и спокойная, убаюкивающая, словно море после шторма. Прошло около часа, прежде чем тишину нарушил резкий, судорожный вздох. Пальцы Драко, до этого неподвижные, вдруг сжались, впиваясь в ладонь Гермионы. Его веки затрепетали, и под ними лихорадочно задвигались зрачки. Он всё еще был там, в том лесу, среди теней и предсмертных криков. — Нет... — сорвалось с его губ едва слышным хрипом. — Грейнджер, беги... — Драко, — она немедленно подалась вперед, накрывая его вторую руку своей ладонью и слегка сжимая её. — Драко, посмотри на меня. Ты здесь. Он распахнул глаза. Серая сталь его взгляда была затуманена шоком и остатками кошмара. Несколько секунд он просто смотрел в потолок, тяжело и часто дыша, пока его зрачки не сфокусировались на лице Гермионы, склонившейся над ним. Мир вокруг него медленно обретал очертания. Он почувствовал мягкость шелковых простыней, тепло камина и — самое главное — тепло её кожи. — Ты... — голос подвел его, сорвавшись на сухой кашель. Гермиона потянулась к тумбочке, зацепила стакан воды и, придерживая его голову, помогла сделать глоток. Драко жадно выпил воду, не сводя с неё глаз, словно боялся, что если он моргнет, она растворится, как предсмертное видение. — Я здесь, Драко, — прошептала она, убирая стакан. Он медленно поднял руку — ту самую, что была изуродована расщеплением. Шрамов почти не было, лишь тонкие нити, пульсирующие в такт его сердцу. Он коснулся её щеки, проверяя её реальность. Его пальцы дрожали, когда он заправил выбившуюся кудрявую прядь ей за ухо. Он помнил золотистый свет, помнил её голос, пробивающийся сквозь тьму, в которой он уже готов был остаться. — Я чувствую тебя, Грейнджер. Прямо здесь, — он слабо прижал ладонь к своей груди, туда, где билось его ядро. — Что ты со мной сделала? Гермиона накрыла его ладонь своей, прижимая её плотнее к его грудной клетке. Она чувствовала, как под её пальцами их общая магия вибрирует в унисон, создавая странный, почти физический резонанс. — Я не дала тебе уйти, — тихо ответила она, и её голос сорвался. — Твое ядро... оно распадалось, Драко. Ты закрылся от всех. От Снейпа, от отца. Ты не принимал их помощь. Северус сказал, что я единственный «свой» объект в твоей системе координат. И я... я просто отдала тебе всё, что у меня было. Драко долго смотрел на неё, впитывая каждое слово. Его взгляд скользил по её бледному лицу, задерживаясь на темных кругах под глазами — следах его спасения. Он чувствовал, как внутри него, там, где раньше была выжженная пустыня и вечный холод долга, теперь пульсирует золотистое тепло. Оно не было чужеродным; оно ощущалось как недостающая часть его самого, которую он искал долгие годы. — Теперь мы связаны, — прошептал он, и в его глазах промелькнула тень испуга, сменившаяся глубоким, почти религиозным благоговением. — Я чувствую твое дыхание... я чувствую, как твое сердце бьется быстрее, когда я касаюсь тебя. Грейнджер, это... Он замолчал, не в силах подобрать слова. Драко внезапно помрачнел, и его пальцы на её щеке напряглись. Воспоминания о лесе, о Сивом, о Долохове, возвращались к нему ледяной волной. Гермиона слушала его, и каждое слово Драко, полное собственнической решимости, отзывалось в ней не радостью, а горьким холодом реальности. Она вспомнила кабинет. Вспомнила Асторию, сияющую, уверенную в своем праве на этого мужчину и на этот дом. — Малфой, — она покачала головой, пытаясь высвободить свою руку из его хватки. — Это неправильно. Твоё ядро изменилось, ты сейчас не совсем в себе. Ты наследник Малфоев. У тебя есть обязательства, есть Астория... Она — та, кто должна быть здесь. А я... я просто случайность, ошибка, которую ты пытаешься исправить ценой своей жизни. Она попыталась встать, уже представляя, как выйдет за дверь, найдет Гарри и Сириуса и навсегда исчезнет из этого поместья, которое так долго было её тюрьмой. — Грейнджер, сиди на месте, — его голос прозвучал как приказ, но в нём была мольба. Когда она всё же попыталась подняться, Драко, несмотря на чудовищную слабость, рванулся вперед. Его рука, всё еще дрожащая от истощения, мертвой хваткой сомкнулась на её запястье, а вторая перехватила её за талию, прижимая обратно к краю кровати. Он не дал ей сделать и шага. — Ты никуда не уйдешь, — прохрипел он, глядя ей прямо в глаза. — Ты думаешь, я позволил бы себе сгореть ради «обязательств»? Ты же знаешь, что невозможно объединить ядро без… Он тяжело дышал, его лоб покрылся испариной от резкого движения, но он не ослабил хватку. — Ты видела Асторию. Ты слышала её слова. Но ты не видела, что было после того, как ты вышла из кабинета, — он заставил её сесть почти вплотную к нему. — Когда я спросил: «Астория, что ты делаешь?» Она подошла ко мне... так близко, что я почувствовал её душные духи. И она попыталась меня поцеловать, Грейнджер. Гермиона замерла, её дыхание перехватило. — И? — едва слышно выдохнула она. — И меня чуть не вывернуло, — жестко отрезал Драко. — Я оттолкнул её так. Я сказал ей, что если она еще раз посмеет коснуться меня или произнести твое имя в этом доме, я лично вышвырну её за ворота без права возвращения. Я выгнал её, Гермиона. Я выгнал её прежде, чем отправился за тобой. Он подтянул её еще ближе, Драко зарылся пальцами в ее волосы, словно пытаясь убедиться, что она не исчезнет, не растворится дымом под его руками. Его голос, обычно холодный и расчетливый, теперь дрожал от невыносимой, копившейся годами правды. — С первой нашей встречи в Хогвартсе, когда я увидел твою растрепанную кудрявую голову, я утонул в тебе, — повторил он, и его взгляд стал пугающе откровенным. — Ты была всем, что мне запрещали. Ты была воплощением того, чего я не должен был желать. И я ненавидел тебя за это. Ненавидел за то, что ты была умнее, храбрее и чище всех нас. Каждое мое оскорбление, каждое «грязнокровка», брошенное в твой адрес, было попыткой возвести стену. Я строил ее из камней отцовских догм, лишь бы не признаться самому себе, что я не могу дышать, если тебя нет в поле моего зрения. Он судорожно вздохнул, его пальцы на ее затылке чуть дрожали. — Я убивал эту любовь в себе каждый божий день. Из-за отца, который проверял мою верность роду. Потом из-за Тёмного Лорда, когда само чувство к тебе стало бы моим смертным приговором — или твоим. Я видел это каждую ночь в своих кошмарах в течение шести лет, — Драко притянул её руку к своим губам, и она почувствовала, как его бьет дрожь ярости. — Когда ты лежала на полу в этом особняке, когда ты кричала от Круциатуса моей тетки... в ту секунду во мне умер Малфой, которого воспитывал отец. Я стоял там, парализованный страхом за твою жизнь, и хотел только одного: вырвать палочку и уничтожить Беллатрису собственными руками. Я хотел стереть этот дом с лица земли вместе со всеми, кто позволял этой боли длиться. Он открыл глаза, и в них была такая концентрированная ненависть к самому себе, что Гермионе захотелось обнять его, чтобы защитить от этой тьмы. — Я не помог тебе тогда. Я был трусом. Я просто смотрел, как она вскрывает твою кожу, и молил всех богов, чтобы ты выжила. И когда ты исчезла из поместья в ту ночь, я поклялся: если я когда-нибудь найду тебя, я выжгу каждого, кто посмотрит в твою сторону с намерением причинить вред. Он коснулся шрама на её руке — того самого, который оставила кинжалом Беллатриса. Его пальцы прошлись по коже так нежно, словно он пытался стереть саму память о боли. Его глаза потемнели, в них отразилась вся та агония, которую он скрывал под маской ледяного лорда. — Ты думаешь, я помогал Ордену из-за верности Поттеру или идеалам Дамблдора? Плевать я хотел на их идеалы. Я делал это ради тебя. Я вычищал этот мир от падали. Я менял устои семьи Малфой не потому, что вдруг стал «добрым». Я делал это, потому что хотел построить мир, в который ты сможешь вернуться. Он прижался своими губами к ее ладони, опаляя кожу горячим дыханием. — Ты — единственная причина, по которой Малфой-Мэнор перестал быть оплотом чистоты крови и стал местом, где я ждал тебя. Ты — моя единственная религия, Гермиона. Драко посмотрел на нее снизу вверх, и в этом взгляде была такая обезоруживающая уязвимость, какой не видел никто и никогда. Гермиона смотрела на него, и мир, который она выстраивала вокруг себя, — мир логики, осторожности и защитных чар — окончательно рассыпался в прах. Она видела перед собой не принца Слизерина и не карающего меча Ордена, а человека, который превратил свою жизнь в алтарь, на котором ежедневно сжигал самого себя ради её тени. — Драко... — выдохнула она, и это имя больше не звучало как предупреждение. Оно звучало как признание. Она осторожно высвободила ладонь из его рук, но лишь для того, чтобы обхватить его лицо. Её пальцы коснулись его скул, чувствуя жар его кожи. Она видела каждую крупицу боли в его серых глазах и понимала, что эта связь, это «клеймо», о котором он говорил — не проклятие. Это был единственный способ для них обоих окончательно исцелиться. — Ты ждал меня в аду, — прошептала она, и слеза, которую она больше не могла сдерживать, сорвалась с её ресниц, упав на его бледную щеку. — Ты менял этот дом, пока я была во тьме. Я думала, что я одна... всё это время я думала, что мир забыл о моём существовании, пока Долохов и Сивый... Её голос пресекся, но Драко мгновенно прижался своим лбом к её лбу, делясь своей силой через их общую магию. Серебристо-золотое сияние вокруг них вспыхнуло мягче, окутывая их коконом, сквозь который не мог пробиться ни один страх. — Теперь ты не одна, — его голос стал низким, почти звериным в своей решимости. — Этот дом больше никогда не увидит твоих слез. Я выстроил эти стены заново, камень за камнем, только чтобы он стал твоим, даже не осознавая этого сам.. Он заставил её посмотреть ему в глаза. — Мне не нужны были идеалы Дамблдора, Грейнджер. Мне нужен был твой свет. И если ты позволишь мне... если ты останешься... я клянусь, что каждый твой шрам, который я не смог предотвратить тогда, я буду зацеловывать до тех пор, пока ты не забудешь, как пахнет подвал этого поместья. В этот момент в дверь снова постучали, на этот раз настойчивее. Из коридора донесся приглушенный голос Сириуса: — Гермиона? Ты там? Снейп говорит, что Малфой пришел в себя, мы хотим убедиться... Драко не шелохнулся. Он продолжал смотреть на неё, игнорируя присутствие Блэка за дверью. В его взгляде читался негласный вопрос: «Ты позволишь им войти и забрать тебя, или ты останешься в мире, который я создал для тебя?» Гермиона почувствовала, как его ядро пульсирует рядом с её собственным — требовательно, преданно и бесконечно влюбленно. — Есть только ты… — прошептала Грейнджер, — моё сердце, которое бьется только потому, что ты рядом. Драко прижался своим лбом к её лбу, закрыв глаза. — Не уходи. Только не сейчас, когда я наконец-то чувствую себя живым. Гермиона больше не колебалась. Весь мир за пределами этой комнаты — Сириус, Гарри, Министерство, долгие годы плена — перестал иметь значение перед лицом этой изломанной, выстраданной преданности. Она подалась вперед, сокращая те немногие дюймы, что разделяли их, и коснулась его губ своими. Это не было похоже на нежные поцелуи из романов. Это был вдох утопающего, нашедшего воздух. В этом жесте было всё: горечь подвала Мэнора, холод шести лет плена и ослепительное сияние их связи. Драко издал глухой, сдавленный звук, похожий на стон облегчения, и его пальцы судорожно вплелись в её волосы, притягивая еще ближе, словно он пытался раствориться в ней, окончательно закрепив их союз. Их магия вспыхнула единым, ровным сиянием, заполняя всё пространство спальни светом. И именно в этот момент массивная дубовая дверь с тяжелым скрипом отворилась. — Грейнджер, если ты сейчас же не подашь голос, я вынесу эту дверь к чертям собачьим и... — голос Сириуса Блэка оборвался на полуслове. Он замер на пороге, засунув руки в карманы куртки. Его взгляд прошелся по переплетенным фигурам на кровати, по рукам Малфоя, собственнически обнимающим гриффиндорку, и по тому самому золотистому мареву, которое еще не успело рассеяться. За его спиной показалось встревоженное лицо Гарри, который тут же неловко отвел взгляд и уставился в пол, густо покраснев. Сириус же, в своей привычной манере, лишь приподнял бровь. Его лицо приняло выражение язвительного сочувствия, хотя в глубине глаз промелькнуло странное понимание — он сам был Блэком и знал, что такое одержимость. — Ну, разумеется, — протянул Сириус, нарушая интимную тишину зала. — Типичный Малфой. Даже при смерти умудряется выглядеть так, будто он только что приватизировал национальное достояние Британии. Драко медленно отстранился от губ Гермионы, но не отпустил её. Он повернул голову к Сириусу, и его серые глаза сверкнули опасным, холодным блеском — теперь, когда в его жилах текла магия Грейнджер, он больше не чувствовал себя слабым. — Тебя не учили стучать, Сириус? — процедил Драко, чеканя каждое слово. — Впрочем, я забыл. Блэков всегда отличали дурные манеры. — О, поверь, мои манеры — это меньшее, что должно тебя сейчас волновать, — Сириус усмехнулся, опираясь плечом о косяк двери. — Кингсли уже на подлете, и он очень хочет узнать, как так вышло, что леди Малфой лично выписала Долохову билет в один конец, а ты восстал из пепла благодаря самой умной ведьме магической Англии. Он перевел взгляд на Гермиону, и его тон стал чуть мягче, хотя язвительность никуда не исчезла. — Гермиона, детка, я, конечно, рад, что ты нашла способ реанимировать это сокровище, но учти: если ты решишь остаться здесь, мне придется прислать тебе твой гриффиндорский шарф. Чтобы ты не забывала, в какой цвет красить эти скучные слизеринские стены. Драко издал короткий, хриплый смешок, который перерос в искренний смех — первый за многие годы. Этот звук, такой непривычный для стен Малфой-Мэнора, заставил Гарри удивленно вскинуть голову, а Сириуса — на мгновение потерять свою язвительную маску. — Знаешь, Сириус, — произнес Драко, переплетая свои пальцы с пальцами Гермионы и демонстративно притягивая её руку к своим губам, — если Грейнджер этого захочет, я не просто перекрашу стены этой спальни в ало-золотой. Я прикажу домовикам сжечь все изумрудные гобелены в этом поместье. Он посмотрел на Гермиону с такой смесью дерзости и нежности, что у Гарри окончательно отпали все вопросы о том, на чьей стороне Малфой. — Если ей будет комфортнее видеть здесь цвета своего факультета, Мэнор станет самым гриффиндорским местом в Британии, — добавил Драко, и в его голосе прозвучал вызов, адресованный не столько Сириусу. — В этих традициях рода Малфой уже давно нет места в Миноре. Сириус фыркнул, но в этом звуке уже не было прежней злости. Он увидел, как Гермиона, покраснев до корней волос, всё же не отстранилась, а наоборот — доверчиво прижалась плечом к Драко. — Слышал, Сохатик? — Сириус толкнул Гарри локтем. — Малфой готов совершить святотатство. Нарцисса, боюсь, этого не переживет, а Люциус и вовсе самовоспламенится. — Моя мать переживет что угодно, лишь бы я был жив, — отрезал Драко, внезапно посерьезнев. Он перевел взгляд на дверь, за которой скрывался остальной мир. — А что касается отца... тут мы придумаем что-нибудь. Гермиона чувствовала, как магия Драко внутри неё одобрительно завибрировала. Он был мужчиной, который только что публично отрекся от вековых догм ради девушки, которую любил. — Драко, не нужно жечь гобелены, — тихо улыбнулась Гермиона, касаясь его ладони. — Мне достаточно того, что ты просто рядом, — Тихо прошептала Грейнджер, так что это услышал только Малфой. — Поттер, запиши в протоколе: Малфой официально признан предателем крови. Гарри понимающе кивнул, всё еще немного оглушенный метаморфозами, происходящими в этом доме, и мягко потянул Сириуса за рукав к выходу. Блэк, напоследок окинув комнату взглядом, в котором смешивались ирония и странное облегчение, лишь хмыкнул. — Пошли, Гарри. Похоже, здесь больше не нужны авроры, здесь нужен экзорцист для изгнания призраков прошлого, — бросил Сириус, закрывая за собой массивную дверь. Щелчок замка отозвался в тишине спальни финальной точкой. Мир за дверью перестал существовать. Остался только запах сандала, треск поленьев и их общее, теперь уже неразрывное дыхание. Драко расслабился, позволяя себе наконец откинуться на подушки, но не выпуская руки Гермионы. Он притянул её к себе, заставляя лечь рядом. Сейчас, без свидетелей, его лицо покинула маска надменности. Он выглядел измотанным, но бесконечно спокойным. — Грейнджер, — позвал он, и в этом шепоте было столько интимности, что у Гермионы по коже пробежали мурашки. — Повтори это. — Что именно? — она приподнялась на локте, всматриваясь в его черты. — То, что ты сказала. Что тебе достаточно того, что я рядом, — он закрыл глаза, подставляя лицо под её ладонь. Гермиона провела пальцами по его скуле, очерчивая линию подбородка. Теперь, когда магия стабилизировалась, она чувствовала, как их ядра пульсируют в едином ритме — спокойном, уверенном. Золотистые нити её силы бережно латали последние трещины в его душе. — Я рядом, Драко, — тихо повторила она, прижимаясь к его боку. — И я никуда не уйду. Даже если Министерство решит иначе. А вообще мне надо кое в чём признаться в тебе. Гермиона замолчала, и в этой тишине было слышно лишь то, как их общая магия тихо вибрирует, связывая их в единое целое. Она уткнулась носом в его плечо, чувствуя, как его сердце под её ладонью на мгновение пропустило удар в ожидании её слов. — В последние два года нашего обучения... когда всё катилось в бездну, — начала она, и её голос стал совсем тихим, почти неземным. — Я ловила себя на том, что ищу тебя взглядом в Большом зале. Не потому, что ты был врагом, а потому что... Драко, я была влюблена в тебя. Глупо, отчаянно, вопреки всему. Я видела, как ты гаснешь, как эта тьма пожирает тебя, и мне хотелось подойти и просто взять тебя за руку. Но я была гриффиндоркой, а ты — Малфоем. Драко замер, боясь пошевелиться, боясь спугнуть это признание, которое было для него ценнее всех сокровищ Мэнора. Его рука на её талии невольно сжалась крепче. — А потом... — Гермиона судорожно выдохнула, и её пальцы на его скуле чуть задрожали. — Тот день в поместье. Когда Беллатриса... когда она делала то, что делала. Знаешь, что помогло мне не сойти с ума? Что удержало моё сознание от окончательного распада? Драко медленно повернул голову к ней, его серые глаза были полны невыносимой боли и нежности. — Я видела тебя, — прошептала она, и слеза всё же скатилась по её щеке. — Среди всего этого ужаса и её смеха, я видела твое лицо. Ты стоял там, белый как полотно, и в твоих глазах было столько страдания за меня... Ты думал, что ты трус, Драко, но для меня твой взгляд был единственной нитью, связывающей меня с жизнью. Я знала, что пока ты здесь, пока ты смотришь на меня — я существую. Только твоё присутствие в этом проклятом зале спасло меня от тьмы. Я выжила, потому что не могла оставить тебя одного с этой виной. Драко издал какой-то надломленный звук, среднее между стоном и всхлипом. Он резко притянул её к себе, буквально вжимая в своё тело, словно пытаясь защитить её от того прошлого, которое она только что озвучила. — Грейнджер, — его голос сорвался. — Ты любила меня тогда? Когда я был никем? Когда я был сломлен? — Я любила тебя всегда, — ответила она, поднимая на него взгляд, в котором теперь сияла вся сила её золотистой магии. — И в Хогвартсе, и на полу этого особняка, и все те шесть лет, что я провела в плену. Ты был моим якорем, даже когда сам об этом не знал. Драко уткнулся лбом в её плечо, и она почувствовала, как его плечи судорожно вздрагивают. Этот холодный, надменный аристократ теперь плакал — беззвучно, отдавая этой близости все те годы боли и одиночества, что он хранил в себе. — Значит, мы оба... — прошептал он сквозь слезы. — Мы оба искали друг друга в темноте. Все эти годы. Они лежали в тишине, сплетенные телами и душами, пока дыхание Драко не выровнялось. Мир вокруг них, казалось, замедлился, давая им возможность просто быть — без масок, без страха и без разделяющих их преград. Золотистое сияние магии Гермионы теперь не просто окружало их, оно впитывалось в саму ткань простыней, в стены, в воздух, постепенно вытесняя из спальни вековую пыль и холод. Драко отстранился лишь на дюйм, чтобы заглянуть ей в глаза. Его лицо, всё еще влажное от слез, светилось той самой чистотой, которую он так долго в себе убивал. — Теперь здесь мой дом. Твой дом. И если ему нужно доказательство того, что чистота крови — это миф, пусть посмотрит на моё ядро. Оно никогда не было таким живым и сильным, пока в него не вплелась ты. — Поцелуй меня, Драко Малфой. Уголок его губ дрогнул в едва заметной, истинно малфоевской улыбке — но на этот раз в ней не было ни капли цинизма, только бесконечная нежность. — С превеликим удовольствием, мисс Грейнджер, — выдохнул он, и его голос, все еще надломленный, прозвучал бархатисто и глубоко. Он медленно, давая ей возможность отстраниться в любую секунду, сократил расстояние. Его ладонь, теперь теплая и уверенная, легла ей на затылок, пальцы запутались в каштановых кудрях, осторожно притягивая её к себе. Когда его губы коснулись её, время в Мэноре окончательно остановилось. Этот поцелуй не был похож на тот, первый, на глазах у Сириуса. Он был глубоким, неспешным и горько-сладким, как само их прошлое. В нем было обещание тишины после шести лет криков, тепла после долгой зимы и преданности, которая оказалась сильнее древних проклятий. Их магия, почувствовав этот контакт, вспыхнула с новой силой. Золотистые нити ядра Гермионы и серебристое сияние Драко сплелись в ослепительный узор, который, казалось, просочился сквозь стены спальни, заставляя магические светильники в коридорах Мэнора гореть ярче. Это было окончательное закрепление союза — без алтарей и свидетелей, только двое израненных людей, нашедших друг в друге спасение. Драко отстранился лишь на несколько миллиметров, тяжело дыша и не открывая глаз. Он прижался своим кончиком носа к её, и его пальцы нежно очертили линию её губ. — Теперь ты не просто в моем ядре, Гермиона, — прошептал он, и его дыхание опалило её кожу. — Ты в каждом моем вздохе. И я клянусь... я выжгу всё это поместье до основания, если кто-то посмеет хотя бы взглянуть на тебя так, будто ты здесь не на своем месте. Он снова накрыл её губы коротким, почти детским и невероятно трогательным поцелуем, прежде чем обнять её так крепко, словно боялся, что если ослабит хватку, утро заберет её обратно в плен или в бега. — Моя Грейнджер, — выдохнул он ей в макушку. — Моя…