Ритуальное бюро «Черная лилия»

      Той ночью Леви не спал. Он редко спал нормально, но сегодня причиной была не привычная бессонница. Его мозг, отточенный годами выживания, перебирал факты, как патроны в обойме.       Оньянкопон был мёртв. А его падение — ложь.       В его вещах нашли чёрный цветок и адрес «Чёрной Лилии».       Морриган Торн знает больше, чем говорит. Её ритуал — не просто красивый обряд. Он что-то делал. По ее словам - зашивал «шрам». Но было одно «но». Некая сущность. Часть какого-то Договора. Леви не верил во всю эту белиберду.       Но тревоги от этих разговоров было достаточно, чтобы сидеть сложа руки. Леви встал с кровати, оделся в тёмную, одежду и проверил крепление маленьких кинжалов, которые по привычке носил с собой. Он не знал, с чем может столкнуться, но сталь всегда успокаивала.       Город ночью был другим существом. Дождь прекратился, но с мостовой поднимался холодный, грязный туман, в котором тускло мигали редкие газовые фонари. Переулок Теней в это время суток и вовсе казался входом в другую реальность. Темнота здесь была абсолютной, гулкой, давящей на барабанные перепонки. Его собственные шаги по брусчатке звучали неоправданно громко.       Дом №13 был тёмным силуэтом, поглощавшим и без того скудный свет. Ни одного огонька в окнах. Кованые лилии на двери были теперь просто чёрными дырами в ещё более чёрном дереве. Леви обошел особняк. Высокий забор из того же тёмного камня, что и стены, был непреодолим. Почти. В углу, где кирпичная кладка соседнего здания образовывала узкую щель, он нашёл то, что искал — старую водосточную трубу, прочно вделанную в стену. Через минуту он уже был на внутреннем дворе.       Двор оказался не пустырем, а чем-то вроде заброшенного сада. В свете пробивавшейся сквозь туман луны угадывались очертания голых, корявых деревьев и каменных вазонов, из которых свисали лохмотья каких-то мёртвых вьющихся растений. И в центре — низкая, приземистая дверь, явно ведущая в подвал. Она была приоткрыта. Из щели струился слабый, колеблющийся свет и… запах.       Это был тот же сладковато-горький аромат, что витал в бюро, но здесь он был в десять раз сильнее, гуще, с явной нотой чего-то гниющего и чего-то химически едкого одновременно. Запах вызывал лёгкое головокружение.       Леви бесшумно спустился по скрипучим каменным ступеням. Подвал оказался не сырым погребом, а просторной, низко сводчатой часовней. Своды поддерживали массивные колонны. Вместо церковных скамеек стояли стеллажи, заставленные банками, склянками, пучками сушёных трав и странными, сморщенными кореньями, похожими на части тела неведомых существ. В дальнем конце комнаты, в нише, горели три толстые чёрные свечи на простом каменном алтаре.       Перед алтарём на коленях стояла Морриган.       Она была без своего рабочего халата, в простом тёмном платье. Волосы распущены и спадали на спину чёрной, почти синей волной. Она не молилась, а молча что-то делала. На алтаре перед ней лежала та самая чёрная лилия из коробки Оньянкопона. Рядом дымилась небольшая бронзовая курильница на цепочках.       Но это было не самое странное.              Странным было её лицо. Услышав Леви она на короткое мгновение обернулась и Леви заметил, что оно было искажено не болью, а невероятным, ледяным усилием воли. Губы плотно сжаты, брови сведены, на лбу и висках выступал пот, блестящий в свечном свете. Её руки, с длинными бледными пальцами, были раскинуты ладонями вниз над цветком и курильницей, и они слегка дрожали от напряжения.       Морриган что-то шептала. Быстро, отрывисто, на том же гортанном языке, что и днём. Казалось, она удерживает что-то невидимое, сжимает это в кулак.       И тогда Леви это почувствовал.       Над чёрной лилией пространство словно сгущалось. Оно было темнее, чем самая тёмная тень в углу, и в нём плавали слабые, болезненные искорки — не свет, а скорее вспышки отсутствия света. От этого пятна исходила та самая вибрация, что он чувствовал днём, только сейчас она была сильнее. И в ней… был голод.       Холодный, бездумный, бесконечный голод. Он не слышал его ушами. Он чувствовал его кожей, чувствовал, как мурашки побежали по спине, а желудок сжался в холодный комок.       Морриган резко дернула головой, будто от удара. Её шепот стал громче, отчаяннее. Она сделала резкий, режущий жест рукой над курильницей. Дым заклубился гуще, и в воздухе поплыл тот самый тошнотворно-сладкий запах, который теперь отдавал ещё и медью — запах крови. Старой и запёкшейся.       Тёмное пятно над лилией вздулось, стало более оформленным. Оно потянулось к дыму, словно зверь на приманку. А потом — к Морриган.       Она отпрянула, споткнулась о край алтаря. В её гладах на мгновение мелькнул не расчетливый страх, а чистый, животный ужас. Она была истощена дневным ритуалом, и теперь её сил не хватало.       Инстинкт сработал раньше мысли. Леви выскочил из тени колонны. Он не кричал, не произносил героических фраз. Он просто оказался между Морриган и этим… пятном. Его клинок в его руке был всего лишь куском заточенной стали, но это было что-то реальное, твёрдое, знакомое.       — Назад, — прошипел он, и его голос, низкий и хриплый, прозвучал в тишине подвала нелепо и в то же время непоколебимо.       Пятно замерло. Оно, казалось, рассматривало его. Та самая вибрация сменилась, в ней появилось что-то вроде удивлённого любопытства. Леви почувствовал, как холодный пот стекает по спине. Это было неправильно. Такого врага нельзя было ударить, нельзя было обойти. Это было как пытаться сражаться с туманом.       Он услышал за своей спиной резкий вдох Морриган.       — Не двигайся! — её голос был сдавленным, но в нём снова появилась стальная нить. — Не атакуй! Оно не из твоего мира!       Леви не отводил глаз от темноты. Он стоял, как скала, нож наготове, всё его тело было напряжено, готовое к прыжку, который был бы бесполезен.       Морриган, опираясь на алтарь, поднялась. Её лицо было пепельным. Она протянула руку не к пятну, а к курильнице. Быстрым, решительным движением она опрокинула её на каменный пол. Тлеющие угольки и пепел рассыпались, и сладкий запах сменился едким, горьким дымом.       — Иди. Довольно. Плата принята, — сказала она тёмному пятну, и теперь её тон был не умоляющим, а повелительным. Тоном хозяйки, выгоняющей непрошеного гостя.       Пятно колебалось ещё мгновение, его внимание медленно, нехотя оторвалось от Леви и вернулось к рассыпанному пеплу. Оно как будто вдохнуло что-то из дыма, и тогда его очертания стали расплываться, терять плотность. Через несколько секунд оно просто растворилось, как клубок чёрного пара, втянутый в трещины каменного пола.       В подвале снова стало просто темно, сыро и жутко. Горели только три свечи. Леви медленно опустил нож. Его рука не дрожала, но мышцы плеч ныли от напряжения.       Он обернулся. Морриган стояла, прислонившись к алтарю, и смотрела на него. В её гладах не было благодарности. Была ярость.       Холодная, безмолвная ярость.       — Что, чёрт возьми, ты здесь делаешь? — выдохнула она. Каждое слово было пропитано яростью.       — Слежу за тем, чем ты занимаешься. Видимо, не зря. Что это еще было? — отрезал Леви.       — Я запретила тебе приходить! Ты мог… ты мог всё испортить! Оно могло взять тебя вместо пепла!       — Эта хреновина собиралась напасть на тебя, — парировал Леви. Он подошёл ближе, рассматривая её бледное, искажённое гневом лицо. — Что это было, Торн?       Она отвернулась, дрожащими руками поправляя волосы.       — Это был сбор долга. Твой друг… его смерть была насыщенной. Она привлекла много… внимания. Мне пришлось заплатить по счётчику. Чем-то равноценным. Эхом его боли.       — И чем ты заплатила? — настаивал Леви, глядя на рассыпанный пепел.       Морриган замялась. Потом, не глядя на него, показала на одну из банок на полке. В ней, в мутной жидкости, плавало что-то маленькое и сморщенное.       — Частью его воспоминаний. Самых ярких. Детства, кажется. Запах дыма от костра его матери, вкус первого спелого фрукта… — её голос дрогнул. — Это ценная валюта. И я только что сожгла её, чтобы отвлечь Сущность, пока ты не вляпался сюда со своим героизмом!       Теперь Леви понял источник её ярости. Это была не просто злость на вторжение. Это была злость мастера, чью тонкую, опасную работу разрушил грубый невежда.       — Ты сжигаешь воспоминания мёртвых, чтобы кормить... это?       — Чтобы оно не вышло и не стало кормиться воспоминаниями живых! — резко обернулась она к нему. Её глаза горели в полумраке. — Да! Это уродливо! Это мерзко! Но этот город не превратился в сумасшедший дом только потому, что моя семья триста лет стоит на этой черте и откупается тем, что у людей всё равно уже никто не отнимет!       Они стояли друг напротив друга в дрожащем свете свечей — он, солдат, привыкший к ясным целям и понятным врагам, и она, тюремщик в собственной тюрьме, говорящая на языке, которого он не понимал.       — Оно убило его, — тихо сказал Леви.       — Оно устранило Оньянкопона. Оно узнало его Имя. Настоящее Имя. Это как… как если бы ты узнал пароль от самого большого оружейного склада в мире, просто гуляя по лесу. Ты становишься опасностью. И тебя нейтрализуют.       Леви перевёл взгляд на чёрную лилию, всё ещё лежащую на алтаре. Она казалась ещё чернее, ещё более живой.       — И что теперь? Ты и дальше будешь сжигать воспоминания, чтобы оно не забрало мои?       — Твои? — она горько усмехнулась. — Твои воспоминания — это поле битвы, Аккерман. Оно на них, возможно, даже подавится. Но есть кое-что другое. Сегодня ты привлёк его внимание по-настоящему. Оно посмотрело на тебя. Оно запомнило вкус твоего присутствия. Твоей воли. Для него ты теперь не просто человек. Ты — интересная аномалия.       Она подошла к полке, взяла чистую льняную салфетку и аккуратно завернула в неё чёрную лилию.       — Забирай и уходи. И если у тебя есть хоть капля инстинкта самосохранения, не возвращайся сюда до похорон. Ты уже всё испортил, что мог.       Леви не взял свёрток. Он смотрел на неё.       — Ты боишься его. Но ты всё равно это делаешь. Почему?       Вопрос, казалось, застал её врасплох. Она опустила глаза на свёрток в своих руках.       — Потому что если не я, то некому. И потому что… я дала слово. Давным-давно. — Она подняла на него взгляд, и в нём уже не было ярости. Только бесконечная усталость. — А теперь уходи, пожалуйста.       Леви повернулся и пошёл к лестнице. На полпути он остановился.       — Его похороны. Они пройдут… нормально? Без подобных гостей?       — Я сделаю всё, что в моих силах, — просто ответила она.       Леви вышел на ночной воздух. Туман был ещё гуще. Он сделал глубокий вдох, пытаясь очистить лёгкие от сладковато-медного запаха подвала. Его рука снова потянулась в карман, где лежал шип. Интересная аномалия. Так, значит, он теперь интересная аномалия для голодной тени, питающейся прошлым.       Леви посмотрел на тёмный силуэт особняка. Он думал не о страхе, а о женщине, которая сжигала чужие детские воспоминания, чтобы удержать монстра на цепи. Морриган была слабее, чем казалась. И сильнее, чем он мог предположить.       Леви сунул руки в карманы и быстрым, решительным шагом зашагал прочь. У него было два вывода. Первый: враг реален, и он метафизический враг. Второй: Морриган Торн — не союзница. Она сложный, раздражающий и, возможно, единственный ключ ко всей этой чёртовой истории.       А ключи, как знал Леви, иногда нужно выбивать силой. Иногда подбирать, а иногда просто дождаться, пока их повернут в замке перед твоим носом. Похороны послезавтра будут именно такой ситуацией. И он обязательно на них будет. Не только чтобы попрощаться с другом.       Но чтобы посмотреть в глаза этой самой «интересной аномалии» в своём отражении и понять, что делать дальше.