I watched you change

Солнечные лучи раннего дня играли на стенах старых домов, отражаясь на узких улицах и придавая трассе почти идеальный свет. Для гонщиков — это очередное испытание. Шарль был на месте своего бокса, сердце билось быстрее обычного. Последние несколько дней держали его в напряжении: цветы одним ранним утром, разговор с Максом на лестнице, его неисправимые чувства по отношению к нему — всё это смешалось в одну тяжелую эмоциональную бурю внутри. Он вдохнул глубоко, проверяя шлем и приборную панель. — Всё в порядке, Шарль? — раздался голос инженера по радио. — Абсолютно. — ответил он уверенно, стараясь заглушить дрожь внутри. От всего того, что в нем кипит. На стартовой решётке напротив стоял болид Ферстаппена. Их взгляды через шлемы пересеклись всего на секунду — и Шарль снова почувствовал ту волну напряжения, которую не удавалось сбросить даже после маленького, их первого за долгое время «спокойного» разговора. Шарль научился не убегать от него, но он все еще с трудом может вглядываться в его глаза. Светофор показывает зеленый, старт. Шарль стартует хорошо, Макс — аналогично. Уже в первом повороте он выходит чуть вперед, аккуратно используя траекторию и малейшую долю секунды, которую оставил Шарль. Трасса Монте-Карло не прощает ошибок. Каждый бордюр здесь — проверка твоей реакции. Шарль идёт уверенно, не теряя позиции, чувствуя свой пульс и усталость, но продолжая удерживать дистанцию. Макс постоянно рядом, чуть впереди, чуть за пределом досягаемости. На середине дистанции Шарль делает смелый манёвр, почти подрезая Макса. Сердце Макса колотится, рука непроизвольно сжимает руль сильнее. Блять, Шарли, ну что ты творишь… «Блять, Леклер, ты опять за свое? Или ты так выражаешь свою потребность в контакте со мной?» Но после действий соперника, скорость Макса не падает, и он сохраняет свою поул позицию. Шарль все еще рядом, почти дышит ему в спину. А последние круги — настоящая пытка для обоих. Шарль чувствует усталость, тревогу и давление, но удерживает второе место. Он понимает, что победить Макса с таким положением почти нереально. Каждое движение, каждая секунда на трассе — борьба с самим собой, с страхом и с эмоциональной нагрузкой, которая висела на нём несколько уикендов подряд. Макс пересекает линию первым. Радость и облегчение смешиваются в нём с усталостью и адреналином. Он выиграл еще раз, но всю гонку подряд думал, как финиширует он. Шарль заканчивает вторым местом, чувствуя одновременно гордость и тревогу. Он ехал почти идеально, но продолжать воевать против Макса уже не было сил. В груди остаётся тяжесть — не от усталости после гонки, а из-за того, что они так и не смогли полноценно вместе связать двух слов… наедине. На подиуме Макс улыбается, но взгляд иногда падает на Шарля — и в этом взгляде видна тяжесть, желание сказать что-то очень важное, хотя бы одно слово, просто чтобы… снова услышать голос. Чтобы заново начать понимать друг друга. Шарль стоит рядом, держит голову ровно, старается не смотреть, но внутри диссонанс — тревога, злость на себя, чувство того, что скоро все выльется наружу огромной бурей на тех, кто первые окажутся под горячей рукой. Его эмоции были видны даже за пределами трассы. Он улыбался, не смотря на желание сбежать, его сердце билось так быстро, что казалось, будто грудная клетка готова лопнуть. Он правда хотел разговора, но явно не сейчас. Явно не в такой момент. Ему все еще нужно время, но… он не может терпеть, и теперь уже все его страхи и море из не высказанного так просились найти выход. Макс такой сияющий, счастливый, но своим взглядом он только показывал глубину своей личной трагедии. Он тоже скрывал то, что чувствует, зная, что долго держаться уже не так хорошо получается. После последних нескольких инцидентов — все склоняется именно к нему, и это мучает. Шарль знал, возможно, что Макс поглядывает на него, по этому и ощущал тянущее напряжение в воздухе — уже даже не от прошлой боли, а скорее от того, что никто не может сказать то, что правда важно. Оба убегают, и оба знают, что все это — неправильно, инфантильно.

***

Вечер в номере.С минуты на минуту Карлос должен был переступить порог, ведь тот предупредил, что у него есть очень важная новость, которая, возможно, шокирует. И Шарль уже начал себя морально к ней готовить. Сам подиум и поздравления были не долгими для него. Он ушел сразу же, как появилась на то возможность. Он не мог находиться рядом с… с ним. С Максом. Он буквально начинал сводить его с ума. И как же было страшно после окончания обостренной тревожности в сто раз больше почувствовать напряжение не только, как от соперников и врагов, но и как от того, что они уже — потенциальные любовники, которые просто давят себя изо всех сил. Шарль продолжал думать, что все это — его острая фантазия, которая возникла из-за не взаимной и отчасти трагичной любви. «Я не могу произносить это даже в собственной голове, Но я безумно хочу это сказать. Вслух. Ему лично. Целуя в губы. Позабыв о том что произошло в Майами. Но я просто, блять, не могу.» … Стук в дверь. Сайнс бодро заходит в номер, наверное, не с самыми лучшими известиями. — Эй, слушай, мне Бинотто кое-что интересное нашептал на ушко — он запнулся — У вас завтра днем очень важная пресс-конференция с Ферстаппеном. Где-то, на час, может на побольше. Вы оба «ярые соперники» в глазах СМИ, которые борются за чемпионство, по этому, как я понял, вас будет там… двое. Только ты и он. Мир от этих слов начал сжиматься. Голос Карлоса уже стал фоновым, а в груди сжимается воздух. «Блять, господи, серьезно? За что мне все это? Зачем надо было делать именно так… ненавижу блядских корреспондентов и прочий мусор. Сука…» А слова еле как могли пробиться. — Ты… ты сейчас не шутишь? — недоуменно спросил Шарль. — Абсолютно нет. Ты.. ты в порядке? Карлос увидел, как ноги напарника начинают подкашиваться, как в глазах видно беспомощность и страх. Новая волна бессилия. — Шарль, скажи, что ты чувствуешь сейчас… я помогу, ты же знаешь. — Ты не поймешь. — спокойно отвечает Шарль. — Я тебя прошу по человечески. Какой смысл нам скрывать что-то друг от друга? — он не давил и так сжатого Шарля своими словами, он лишь хотел послушать его, помочь тем, на что у него хватит сил. … — Он мне нравится. … Он мне.. больше, чем нравится. Сначала Карлос не сразу понял, что он сказал. Стоял с лицом, как будто его ударили утюгом по голове. Глаза округлились, его собственное молчание сбивало с толку… Он понимал, что от его дальнейших слов будет много чего зависеть. «Все… все настолько глубоко? Ебаный пиздец. Что мне ему ответить. Просто что… я даже ума не приложу…» Он увидел выступающие слезинки на глазах своего друга. Как у него дрожит нижняя челюсть. Еще немного — и он просто закричит от боли. И Карлос это понимал, сейчас он явно не должен допустить такой исход. Он медленно кладет обе руки на его плечи, слегка поглаживая их, в надежде хоть как-то облегчить ситуацию, а затем тихо произносит: — Шарль, я здесь. Спокойно. — выдернул из себя он, но без раздражения, просто неуверенно, как человек, который не ожидал услышать правду настолько откровенную. Шарль не сразу поднял взгляд. Он закрыл глаза, глубоко дышал, словно пытался унять внутренний хаос. Слезы начали литься из глаз рекой, тихой, но неконтролируемой. Карлос осторожно перемещает свою руку на чужую, чтобы слегка сжать ее, показывая тем самым, что тот рядом и никуда не собирается уходить. В этот момент Шарль тихо произносит: — Я… не могу это контролировать. Он… он сводит меня с ума. И это пугает. Я боюсь… боюсь самого себя. Я хочу поговорить с ним, но тело все равно сковано. Я не знаю, как дальше быть.. Я хочу его, и отклоняю его одновременно… — почти срываясь говорил он своим хриплым, мокрым от слез голосом. Карлос молчал, выслушивал, переваривал то, что сейчас происходит. Его глаза блестели — это была смесь удивления, легкого смущения и неподдельной реальности, где Шарль наконец-то не врет о том, что все в порядке. — Знаешь что… — начал он осторожно — Это правда нормально. Все то, что ты к нему сейчас испытываешь. Главное помни, что… это не делает тебя идиотом или слабаком. Ты такой, какой есть, и я принимаю тебя любым, ведь ты мой друг.Шарль кинул на него свой взгляд, слова застряли где-то между дыханием и слезами, но в груди стало легче. Он начинает чувствовать то, что не зря доверился именно этому человеку. Шарль впервые за долгое время почувствовал, что можно опустить защиту. Он слегка прислонился к Карлосу, не сказав ни слова. Их руки всё ещё соприкасались, и эта тишина была гораздо громче всех слов. … — Все будет хорошо. — повторил Карлос, слегка прислонившись к нему в ответ, заботливо начиная обнимать. — Я не отвернусь от тебя. Шарль глубоко вдохнул, впервые за долгое время позволяя себе просто быть уязвимым, и тишина между ними стала защищающей. «Блять, я реально это сказал… Твою мать, Карлос, я обожаю тебя.»

***

Фактически, все это — чисто коммерческая идея. Всем нравилась эта химия между двумя гонщиками на трэке, а это в каком-то смысле, выгодно. По этому, пресса решила оторваться на реальных людях, а не на их образах. Шарль, с того момента как Карлос ушел, начал всячески готовить себя к неизбежному, а именно к этой странной тусовке, где будет куча ребят из СМИ. Он знал, что все будет негладко. Знал, что не сможет подолгу смотреть на лицо Макса. А если он как-то провалится в этом деле — то в каком-то смысле будет интернет-драма, которую он никак не сможет взять под свой контроль. Макс же, в свою очередь, тоже не горел всеми этими событиями. Поздней ночью, перед утренней конференцией, он опять представлял Шарля. Это уже как базовая функция перед сном. Думал, как строить свои ответы на провокации, как он будет слышать голос своего уже бывшего врага, и тихо думать про себя: «продолжай говорить, мне это нравится.»  И он бы не слышал слова. Не знал их сути. Он просто хотел вслушиваться в его акцент, и тихо ловить экстаз. Их общая черта — тихий стресс, и желание убежать от камерных прицелов, которые нацелены прямо на их головы. … Зал был ярко освещён и переполнен камерами, микрофонами и внимательными глазами журналистов. Шарль и Макс сидели на одном большом диване за столом, сзади них находились логотипы команд и спонсоров. Сначала вопросы были привычными: стратегии, обгоны, борьба за позицию, в общем все, что касалось последних уикендов сезона. — Шарль, — спросил один из журналистов — как вы оцениваете свою вчерашнюю борьбу в Монако? Был ли момент, когда вы чувствовали, что точно проиграете Максу? Шарль глубоко вдохнул, стараясь держать лицо ровно. Его руки слегка дрожали под столом, но он отвечал спокойно. — Макс, мне кажется, всегда был быстрее меня, закаленнее. Он контролировал моменты обгона, я старался быть максимально точным, чтобы не возникало никаких неполадок. Каждое решение на трассе важно, и по этому мы оба старались не напортачить во многих моментах. — Макс, что вы скажете о последней попытке Леклера «подрезать вас» на одном из поворотов? — продолжил другой журналист. Макс усмехнулся, плечи слегка расслабились, и он с лёгкой иронией сказал: — Это, конечно, удивило меня. Было опасно, но в какой-то мере бесполезно, я же выкрутился. Вы знаете меня, я не даю пройти так легко, особенно, когда активно удерживаю поул-позицию. Первые минут сорок было на удивление спокойно. Взаимодействия, и даже взаимные взгляды не требовались. Порой были такие идиотские вопросы, которые нужно было задавать либо руководителям, либо инженерам, но и это можно было пережить. …Но затем один из журналистов сделал неожиданный поворот. — Макс, у нас есть некие анонимно отправленные медиафайлы, где отчетливо видно, как поздней ночью в Барселоне вы покупали цветы рядом с ребятами из «Мерседес». Может, прокомментируете свои действия или мотивацию? Камеры направили объективы на обоих. Слишком близко. Настолько, что можно увидеть, как дергаются зрачки. Шарль почувствовал, как внутри поднялась та же тревога и страх, что с ним происходили последние недели. Его лицо стало красным, сердце колотилось, руки дрожали, а дыхание сбивалось с нужного ритма. «Да, это все таки его цветы. Боже. Успокойся. Все будет хорошо» Макс, видя краем глаза реакцию Шарля, слегка усмехнулся, ни разу не подав вида, что ему чертовски страшно.Наклонившись к микрофону, он попытался выкрутиться, сделать ситуацию ироничной: — Да, знаете, давольно интересная ситуация. Я уже пожалел об этом, в каком-то смысле… получился некий «неприятный инцидент», где я, вместе с Расселом и Хэмильтоном стою возле какой-то цветочной лавки… и теперь, вы меня за это подхватили. — он сделал паузу. — В любом случае, я не думаю что этот жест что-то значит. По крайней мере для меня. Это, грубо говоря, всего лишь проделки градуса в крови. Можно сказать, приспичило. — он ненароком посмеялся, чтобы разгрузить душную атмосферу в зале. Пресса все это записывала, фотографировала. Скоро будут новые сенсации, новые, нескончаемые заголовки, которые касаются этого ответа. В этот момент на лице Макса — ни единой эмоции, кроме этой неудачной, до жути спокойной ухмылки. Шарль сжал руки на коленях, все еще не показывая их, и опустил свой поникший взгляд. Внутри все сжалось —страх, смущение, чувство, что вся его уязвимость выставлена на показ. Будто все уже знали, что это для него. И Макс… говорит об этом так, будто это чисто забава. Будто это — просто неудачное решение, о котором он жалеет. Его сердце колотилось, дыхание вновь стало прерывистым. «Неужели из всего возможного он выбрал именно такой ответ? Серьезно? Он мог сказать практически… что угодно. Но выбрал это. Напрямую сказав о том, что жалеет. Что… это не имеет никакого значения. На что я вообще надеюсь?» Горячая боль, покраснения на щеках, дрожь в груди — всё смешалось в один мучительный комок. Это все невыносимо выслушивать от того, кого сознательно, но явно не взаимно любишь. Его прилюдно разбивают изнутри, и за этим, возможно, наблюдает весь мир. А Максу будто плевать. В этом нет взаимопонимания. Для себя он решил именно так. Через еще минут десять, двери за спиной Шарля наконец-то закрылись, ставя точку. Наконец-то это закончилось. Ад для обоих. Шарль почти бежал по коридорам, не оглядываясь, не отвечая никому, не слыша, как кто-то зовёт его по имени в конце другого коридора. В ушах стоял гул, единственное, чего он сейчас хотел, побыть наедине с собой, позабыв о том, что все это — лишь один неприятный инцидент, который слышали и видели все. Он наконец-то вернулся, номер встречал его давящей тишиной. Шарль захлопнул дверь и несколько секунд просто стоял, упираясь в неё затылком. Потом медленно сполз вниз и сел прямо на пол. В груди опять что-то надломилось, но уже от эмоциональной, неправильной для него боли. Он не должен вообще всего этого чувствовать. «Всего лишь инцидент, пьяная глупость.» «Попытка извиниться, которая не несет за собой большего. А я привязался еще сильнее. Искал в этом смысл. Через призму своей почти исчезнувшей боли в районе шеи. Я просто идиот.» Он закрыл лицо руками. Все его чувства, которые он так старательно прятал, весь тот страх, непрошеную излишнюю нежность, панику от любых взаимодействий — это все стало иронией. Этого достаточно, чтобы ранить уже не по физической оболочке, а туда, где находится сердце. Слёзы подступили резко, почти агрессивно. Он не пытался их остановить. И в этом хаосе эмоций было одно особенно отчётливое чувство — стыд. Нескончаемая вина и стыд. Стыд за то, что тот его правда… любит. Но он не должен. «Я сам привязался к нему. Сам влюбился. Сам позволил цветам остаться в номере. Я не должен был придавать ничему из этого значения.» Шарль медленно поднялся: пошатываясь, он дошел до ванны и попытался смыть с себя все это холодной водой, которая лилась из крана совершенно так же, как и его агония во внешний мир. Но это не помогло. Отражение в зеркале казалось чужим — красные глаза, след усталости, который не имел ничего общего с его поведением на людях. И тогда решение пришло быстро, пугающе спокойно. Он не хотел больше думать вновь. Не хотел ничего, никогда больше не чувствовать. Не хотел помнить его эмоции, которые всегда читались на лице, глаза, которые затягивали, действия по отношению к нему, даже те, о которых он фантазировал в ночной тьме, перед тем как засыпать из раза в раз. «Я устал. Я пойду и напьюсь. У меня больше нет сил.» Не ради веселья.Ради хоть какой-то паузы, ради тишины внутри себя, которой критически не хватает. Через полчаса он взял остатки своих сил в кулак, переоделся во что-то свободное, взял ключ-карту и покинул свой номер, за окном уже садилось солнце, а закат в этой ситуации — признак невозврата.

***

Макс вернулся в номер немного позже, его все же смогли задержать, а он в свою очередь мало куда спешил. Когда он вернулся, в его номере был уже поздний вечер, для него солнце уже село. Он сидел на краю кровати, всё ещё в рубашке с конференции. Он не включал свет. Экран телефона не моргал, но он все равно продолжал ждать сообщений от человека, который уже достаточно далеко от него во всех возможных смыслах. В его голове — раздражающий шум, через который он понял, что возможно это он заставил Шарля уйти раньше времени. Они даже не разговаривали между собой, не до, не после. Лишь под прицелами микрофонов. И это тоже давило. В закрытом пространстве он начал размышлять о том, что сказал, вспомнил свои слова о цветах, и начал еще больше в это углубляться. «Кажется, это было лишним. По настоящему лишним…» Он беспокойно выдохнул и провел рукой по уставшему лицу. Сначала это действительно было защитой. Казалось, что по другому не выкрутится из положения. А грубость — как способ уйти от темы, не дать залезть глубже. Он не планировал смотреть на Шарля в тот момент, не планировал замечать, как тот напрягся. Не планировал запоминать. Но краем глаза он все равно видел его напряжение, тяжесть взгляда, неровное дыхание, которое категорически нельзя было показывать. По этому, он запомнил. «Я ебаный мудак. Это провал. Я опять все испортил.» Эти мысли повисли в полумраке номера. Ему стало не по себе. Не от возможного скандала и бесконечных чужих мнений, а от мысли, что он ударил по месту, которое все еще болело. Что его слова не просто задели — они могли сломать и так хрупкое равновесие, которое Шарль с таким трудом держал. Макс встал, прошелся по комнате, потом резко остановился и задумался. «Ему не все равно на меня. Он испытывает то же самое, что и я к нему. Возможно. Именно по этому он боялся длительных разговоров со мной. Ушел раньше, не попрощавшись. Твою мать… Где он сейчас? Он в номере? Он один? Я должен немедленно пойти к нему. Прямо сейчас. Мне похуй на скандалы. Худшее уже случилось.» Беспокойство било по голове так, что заставило его открыть глаза. Оно не имело ничего общего с их работой, с гонками и уже минувшей враждой. Оно было липким, и он знал, что если сейчас все не решит сам — будет действительно поздно. Он собрал свою волю в кулак, и незамедлительно вышел из номера громко хлопнув дверью. Ходьба ощущалась как бег, ведь ему казалось что у него на счете ни минуты, а секунды. А он и так чертовски опаздывал. Он дошел до входной двери Шарля и начал стучать так, чтобы точно было слышно. В ответ — тишина. Он прислонил ухо в надежде прислушаться, есть ли в номере вообще хоть одна живая душа, но… за дверью ни единого намека на живность. От этого Макс не на шутку испугался. «Я опоздал.» … «Господи, где он может быть сейчас, как не в номере? Блять… Где же ты, Шарли…» Мысли заставляли руки холодеть а сердце биться чаще. Он стоял просто в недоумении, что делать и куда бежать. Недолго подумав, он берет телефон в руки, чтобы сначала позвонить ему. Набирает номер. Руки трясутся. Вызов. … Молчание, лишь гудки, которые по всей видимости идут в пустоту. Максу от этого еще хуже. Он звонит первый, второй, третий раз, и ничего не происходит. «Абонент не отвечает, пожалуйста, позвоните позже.» У него в глазах — больное отчаяние, ситуация, которую никак нельзя исправить. Но план Б всегда присутствовал, и похоже, сейчас придется им воспользоваться. Он открывает свои сообщения, и абсолютно не скрывая своих переживаний, он пишет Сайнсу, самому близкому, по его догадкам, человеку для Леклера, его верному другу. «Хоть бы ты ответил. Хоть бы ты знал. Пожалуйста.» / 1max1v — Привет, Карлос, я хотел спросить у тебя, вдруг ты знаешь… где сейчас Шарль? Ответ пришел почти моментально, Карлос, похоже, сам удивился резко возникшей ситуации./ c_sainz55 — Вечер добрый, без понятия, не видел его с утра. Что-то случилось? / 1max1v — Да, случилось. После конференции он ушел раньше, и я это слишком поздно заметил. Сейчас стою у его номера, он, похоже, не в корпусе. Я звоню ему, он не отвечает… Он не писал тебе? / c_sainz55 — Блин, нет, не писал. Сейчас попробую дозвониться. … / c_sainz55 — Мне тоже не отвечает, телефон походу выключен … — Ты переживаешь за него? От этих сообщений, которые заливали глаза светом, Макс на несколько секунд закрыл глаза. Уже нет смысла врать или притворяться. Любой дурак понял бы, что Макс дышит неровно в сторону своего бывшего соперника. И сейчас это отчетливо видно. Пора заканчивать этот цирк. / 1max1v — Очень. / c_sainz55 — Понимаю, теперь аналогично... Если у тебя появится связь с ним, пиши сразу. Я тоже в случае чего напишу, если он ответит мне После последнего сообщения он закрыл телефон, и поникшим вернулся в номер. С сожалением, что допустил все это.

***

Бар был переполнен. Поздний вечер в Монако это практически всегда хаос. Громкая музыка била в грудь, свет мигал так, что лица распадались на фрагменты, там в целом было мало света, только какие-то цветные моргания, от которых случился бы эпилептический припадок. Чужой смех смешивался с криками. Воздух был густым от алкоголя и чужих интрижек. Шарль сидел на маленьком диванчике у стойки уже давно. Сколько — он сам не знал. Перестал считать часы и размеры выпитого. Новые стаканы появлялись перед ним почти автоматически. Он пил быстро, без пауз, не наслаждаясь вкусом, будто хотел догнать что-то внутри себя и утопить это окончательно. Каждый глоток сначала жег, потом придавал облегчение. Затем — пустота, а за ней вслед — жжение. Музыка слишком била по ушам, но это было даже хорошо. Она заглушала мысли. Заглушала голос Макса, и мысли, которые крутились только вокруг него. «Я ненавижу тебя, Ферстаппен. Ты сначала убил меня, а затем решил окончательно закопать. Ты закопал меня, мои чувства к тебе, ты продолжаешь это делать, но… Я все еще хочу тебя. Я все еще люблю тебя. Я ненавижу, ненавижу тебя. Но я не могу без тебя. … Ненавижу, блять» Он качнул стакан — пусто. Бармен уже тянулся за бутылкой, даже не спрашивая. Шарль усмехнулся криво, опустив голову. Мир начал плыть. Люди вокруг казались одним сплошным глюканом. Он чувствовал своё тело плохо: руки были тяжёлыми, плечи — ватными, внутри — странная смесь агонии и возбуждения. И именно тогда он достал телефон. Это было импульсивно. Но какая уже, блять, разница, что произойдет потом. Экран светился слишком ярко для этого места. Мерцания неона сплотились с почти ослепляющим светом экрана. Пальцы дрожали, и он несколько раз промахнулся мимо букв. Имя в списке чатов было слишком знакомым. Шарль закрыл глаза на секунду. Алкоголь притупил страх — тот самый, который обычно останавливал. «Похуй, мне уже нечего терять.» Дыхание сбилось. Сердце колотилось сильнее, чем на старте гонки. В голове шумело. Он сглотнул и, не давая себе времени передумать, написал следующее: / leccc16 — Привкт Макс я знаб ты этл читаешь я так хочу сказать чтр я нееавижу икбя. Ты урод. — Я так хочу к тебк. Ты мге очень нцден. — Я скучвю. Забери меня. Отправлено. В этот момент телефон чуть не выпал из его руки. Он откинулся на спинку дивана, закрыл глаза, чувствуя, как высокий градус накрывает волной — тяжёлой, липкой. Он не знал, зачем это сделал. Не знал, чего ждать потом. … Макс сидел на кровати, уставившись на уличную темень из окна. Он не спал. Сон не приходил. Мысли ходили по кругу — все про одного человека. О том, где он, что с ним, что он чувствует сейчас, когда объявится. Это душило изнутри. …Телефон завибрировал. Несколько раз подряд. Макс нахмурился, потянулся к тумбочке и разблокировал экран. Имя отправителя заставило его замереть. Он прочитал первое сообщение — и нахмурился сильнее. Но второе и третье заставили его болезненно сжаться… Он долго смотрел на экран, не моргая. «Твою мать, Шарли… что с тобой? Где ты?» Это было признание — неровное, пьяное, но пугающе честное.Макс провёл рукой по волосам, резко встал и начал ходить по комнате. Сердце билось быстро, в груди поднималось тяжёлое, давящее чувство — смесь вины, переживаний, страха и чего-то ещё, чему он не хотел давать имя. «Он сейчас один там. Пьяный или под чем-то хуже. Я блять не знаю где он. Это, блять, моя вина…» Новых сообщений больше не было, и он так и остался в этой душащей тишине, которая так и напрашивалась убить его внутри. Макс сжал телефон в ладони так, что побелели пальцы, абсолютно не зная, чем все закончится. … Музыка в баре становилась все громче и громче, но это уже не имело значения. Шарль уже плохо различал все вокруг, ритм мелодий, людей вокруг. Всё сливалось в цветные пятна и резкие вспышки света. Он смеялся вместе с кем-то, кого не знал. Потом замолкал. Потом снова пил. Алкоголь больше не давал облегчения, он давил, тянул вниз, размазывал границы. Телефон лежал рядом экраном вниз. Он не проверял, ответил ли Макс. Внутри было только одно чувство — нельзя здесь долго оставаться. Слишком много шума. Слишком много людей. Слишком много одиночества одновременно. Шарль резко поднялся и мир качнулся. Он ухватился за стойку, переждал волну тошноты и сделал ещё один глоток — по инерции, по привычке. «Я должен идти. Я хочу к нему. Я приду к нему и неважно что он подумает. Нам нужно поговорить.» Как он вышел из бара — он потом не вспомнит. Свежий ночной воздух ударил в лицо, и на секунду стало легче. Улицы Монако были полупустыми, огни отражались в асфальте, всё вокруг казалось нереальным. Он шёл неровно, иногда останавливался, прислоняясь к стенам. Мысли путались. В голове — вертолеты, и притяжение к тому, кого он хотел всеми силами выбить из своей головы. Когда он оказался в отеле, всё происходило как во сне. Коридоры тянулись вдаль, ковёр под ногами будто плыл. Он несколько раз останавливался, пытаясь вспомнить номер. Не свой, чужой. Его решение — необдуманное, но оно должно было рано или поздно случиться. Шарль остановился перед дверью, несколько секунд смотрел на неё, словно не до конца понимая, где он. Затем вяло постучался. Сначала тихо. Потом сильнее. Потом снова. Его действия не имели ничего общего с самоконтролем. Он опёрся лбом о дверь, дыхание было сбивчивым. Ноги подкашивались. Если дверь сейчас не откроется— он просто спадет вниз. — Макс… ты.. ты там? Впусти меня, пожалуйста… — голос невнятный, сорванный и хриплый. Еще немного и он просто упадет без сил. Замок щелкнул. Дверь открылась.