Кровавые игры 1 «Трибут Малфоя»

За день до жатвы Крик был таким, будто кого-то режут. Гермиона проснулась мгновенно — без перехода, без сонной тяжести. Просто — тьма, удар сердца и крик. — Гермиона! Она уже босиком по холодному полу, уже толкает дверь. Эмили сидела на кровати, вцепившись пальцами в одеяло так, словно его могли отобрать. Лицо мокрое, ресницы слиплись, дыхание рваное — частое, с хрипом. — Они назвали меня, — выдохнула она, и голос сломался. — Они… вытащили бумажку… это была я… Гермиона села рядом и обняла её. Эмили была горячей и дрожащей, как пойманная птица. — Это сон. — Нет, — шёпот с истеричной ноткой. — Это было по-настоящему. Гермиона отстранилась, взяла лицо сестры в ладони. — Твоё имя написано один раз, Эмили. Один. Ты только в этом году в списках. Шансов почти нет. Почти. Она ненавидела это слово. Эмили всхлипнула. — А если почти — это я? Гермиона не ответила. Просто прижала её к себе крепче. Когда сестра наконец снова легла, уткнувшись в подушку, Гермиона ещё долго сидела рядом, слушая, как её дыхание постепенно выравнивается. За стеной кашлянула мать — сухо, глубоко, с металлическим отзвуком. Утро начиналось.

***

Забор тянулся серой линией через поле. Когда-то по нему пускали ток. Когда-то он гудел, предупреждая, что мир за ним — не для них. Теперь проволока была ржавой. В одном месте — дыра, аккуратно раздвинутая и спрятанная высокой травой. Гермиона оглянулась. Пусто. Она пригнулась и проскользнула внутрь. Лес за забором был другим. Глубже. Тише. Воздух там пах не углём, а влажной землёй и корой. Она прошла знакомой тропой к поваленной коряге — толстой, с вывороченными корнями. Присела. Запустила руку под гнилую древесину. Пальцы коснулись ткани. Лук. Самодельный. Отшлифованный до гладкости. С изгибом, который она вымеряла неделями. Колчан со стрелами. Она провела ладонью по древку. — Сегодня без промаха, — тихо сказала себе. Озеро встретило её туманом. Поверхность воды была неподвижной, как стекло. Где-то в камышах плескалось. Она присела. Натянула тетиву. Дыхание стало медленным. Чётким. Птица вышла осторожно — крупная, тяжёлая, не подозревающая. Сейчас Стрела сорвалась с тихим свистом. Попадание. Птица ударилась о землю, захлопала крыльями, затем замерла. Гермиона подошла ближе. Опустилась на колено. Провела пальцами по перьям. — Прости. Она всегда говорила это. — Метко. Голос был низкий, знакомый. Она не вздрогнула. Только выпрямилась. Гарри стоял чуть поодаль, прислонившись плечом к дереву. Рукава закатаны. На шее — следы угольной пыли, словно тень. — Ты рано, — сказала она. — Ты тоже. Он подошёл ближе. Его взгляд задержался на птице. — Нам повезло, — произнёс он. — Сегодня хоть что-то будет на ужин.

***

Они поднялись выше, туда, где трава гуще, а вид — шире. Отсюда Дистрикт 12 казался почти мирным: серые крыши, дым из шахт, тонкая лента дороги. Они сели рядом, но не касаясь. Молчание между ними было не пустым — натянутым. Будто тонкая проволока. — Эмили видела сон, — сказала Гермиона наконец. Она говорила ровно. Слишком ровно. — Какой? — тихо. — Её выбрали. Пауза. — Она кричала, что это была она. Что бумажка уже раскрыта. Гарри не перебил. — Я сказала ей, что её имя вписано один раз. Что шансов почти нет. — Почти, — повторил он. Она усмехнулась. Горько. — Ненавижу это слово. Ветер прошёлся по траве. Гарри смотрел вниз — туда, где шахта разрезала землю. — Я до сих пор не привык, — сказал он вдруг. — К этому. — К чему? — К тому, что мы здесь. Он поднял на неё глаза. — Мы выиграли войну. Мы выжили. И нас сослали. Она молчала. — Я работаю рядом с твоим отцом. Каждый день спускаюсь в шахту. И каждый раз думаю — это не моя жизнь. — А чья? — спросила она тихо. Он не ответил сразу. — Иногда мне кажется, что они оставили меня живым не по ошибке. — Конечно, не по ошибке. — Тогда зачем? Она повернулась к нему. И сказала спокойно, без истерики, без пафоса: — Чтобы ты был примером. Чтобы на тебя смотрели и понимали — даже герои заканчивают здесь. В грязи. В угле. С грязным происхождением и без права голоса. Он смотрел на неё долго. — Разве это жизнь? — продолжила она тише. — Нас выбросили в самый дальний дистрикт. Без прежних благ. Без права выбирать. У нас нет еды, у нас нет нормальной медицины. Капитолий не может выделить лекарства для десятого, одиннадцатого, двенадцатого дистрикта? Не смеши меня. Мы не живём, Гарри. Мы выживаем. Как скот. Последние слова прозвучали почти шёпотом. Гарри сглотнул. — Я скучаю по ним, — сказал он неожиданно. Она знала, о ком он. — По Джинни. Он кивнул. — Я так и не успел сказать ей, что люблю её. Эта фраза не была драматичной. Она была тихой. Уставшей. — Она знает, — сказала Гермиона. — А если нет? Она посмотрела на него. Ветер трепал его волосы. Он выглядел старше своих лет. — Тогда скажешь. Пауза. — А ты? — спросил он осторожно. — Ты скучаешь по Рону? Имя повисло между ними, как острый осколок. — Иногда, — ответила она. Он не поверил. И она знала это. — Думаешь, они думают о нас? — спросил Гарри. — Да. — Думаешь, им страшно? — Да. — А тебе? Она смотрела на горизонт. — Мне страшно не за себя. Он понял.

***

Рынок дышал отчаянием. Столы были заставлены бессмысленными вещами: одна пуговица, пара ржавых гвоздей, старый шарф, подошва от ботинка. Женщина торговала фарфоровой чашкой без ручки. Мужчина предлагал сломанную зажигалку. Гермиона остановилась. Золотой отблеск. Брошь. Сойка-пересмешница. Крылья расправлены. Голова поднята. В памяти всплыло: — Если потеряешься, Эмили, просто пропой вот так… Гермиона пропела легкую мелодию, поднимая глаза к деревьям. Сойки подхватывают. Лес отвечает. — И я тебя найду. — Сколько? — спросила Гермиона. Старушка посмотрела на неё внимательно. — Забирай. — Я заплачу. — Нет. И вложила брошь ей в ладонь. — Подарок.

***

Дом пах индюшатиной и слабым травяным настоем. Стол был накрыт аккуратно — слишком аккуратно для обычного дня. Отец вымыл руки особенно тщательно. Мама попыталась накрасить губы — цвет вышел бледным. Эмили старалась улыбаться. Гарри пришёл с хлебом. Маленькая булочка, завёрнутая в ткань. — Для вас, — сказал он. Отец кивнул ему с благодарностью, будто это был подарок короля. Они ели медленно. Смеялись даже. Отец рассказывал, что его могут перевести в шахту получше. Мама сказала, что сегодня чувствует себя лучше. Она солгала. Её кашель был глубже, чем вчера. Гермиона смотрела на них и вдруг подумала: запомни это. Запомни свет лампы. Запомни звук вилок о тарелку. Запомни, как Эмили облизывает пальцы. Потому что завтра всё может исчезнуть. После ужина она вышла проводить Гарри. Ночь была тёмной. — Если завтра… — начал он. — Не надо. Он шагнул ближе. — Я не хочу, чтобы ты… Он замолчал. — Спокойной ночи, — сказала она. Но голос её дрогнул. Он посмотрел на неё так, будто хотел сказать слишком много. — Удачи завтра, — прошептала она.

***

Мама помогала Эмили заплести косы. Руки у неё дрожали. — Красиво, — сказала она, стараясь улыбнуться. Эмили стояла в чистом платье. Слишком чистом для их дома. Гермиона подошла. — Ты самая смелая, — сказала она сестре. И достала брошь. Сойка блеснула в утреннем свете. — Помнишь? Если потеряешься — пой. Эмили кивнула. Гермиона приколола брошь к её платью. Пальцы задержались. Слишком долго. Жатва  Площадь стояла слишком тихой. Не обычная тишина. Не бытовая. Та, что возникает перед грозой — когда воздух густеет и даже птицы замолкают. Солнце било сверху, прямо в макушку, и Гермиона чувствовала, как под платьем по позвоночнику медленно стекает тонкая струйка пота. Ладони были холодными. Неправильно холодными для такой жары. Слева кто-то тяжело дышал. Справа девочка нервно сглатывала каждые несколько секунд. Впереди — светлое пятно. Эмили. Косы лежат аккуратно. Платье выглажено. Брошь с сойкой едва заметно покачивается на груди — туда-сюда, туда-сюда. Как маятник. Она обернулась. Нашла Гермиону. Губы дрогнули. Улыбка не получилась. У Гермионы свело челюсть так, что заболели зубы. Где-то через мужской строй стоял Гарри. Она не сразу его увидела — сначала только тёмное пятно волос, потом глаза. Он смотрел прямо на неё. Не мигая. Я рядом. Женщина в розовом вышла на сцену так, словно это был праздник. Каблуки щёлкали по деревянным ступеням. Помада была ядерно-розовой. Улыбка — натянутой до боли. — Здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте! — пропела она. — Счастливых вам Кровавых игр и пусть удача всегда будет с вами! Голос резанул слух. Кто-то в строю вздрогнул. Гермиона почувствовала, как её сердце начинает биться слишком быстро. Слишком громко. Тук. Тук. Тук. Словно его слышит вся площадь. Экран вспыхнул. Счастливые лица. Чистые улицы. Сытые дети. Гермиона не смотрела. Она смотрела на чашу. Прозрачное стекло. Сотни бумажек. Сотни имён. Среди них — одно. Имя Эмили. Имя Гарри. Её. Слишком много имён. — По традиции… — протянула женщина, наслаждаясь паузой. — Дамы вперёд. Рука с идеально накрашенными ногтями опустилась в чашу. Гермиона перестала дышать. Воздух застрял в горле, как камень. Пальцы женщины перебирали бумажки. Шуршание звучало оглушительно. Каждый звук — как хруст костей. Не её. Пожалуйста, не её. Пожалуйста. В ушах зашумело. Мир начал сужаться. Есть только стеклянная чаша. Розовые ногти. Сложенная бумажка в пальцах. Она вытянута. Время ломается. Женщина разворачивает лист. Медленно. Очень медленно. Словно наслаждается. Гермиона чувствует, как подкашиваются колени. Тело становится ватным. Она не чувствует пальцев ног. Секунда. Женщина подносит бумажку ближе к глазам. — Эмили… Джин… Грейнджер. Звук будто проходит мимо. Сначала — тишина. Потом — удар. Имя падает на площадь, как топор на плаху. Гермиона не понимает. Мозг отказывается складывать звуки в смысл. Пока не видит. Эмили. Маленькое тело будто сжимается внутрь себя. Глаза становятся огромными. Пальцы инстинктивно хватаются за ткань платья — прямо под брошью. Сойка качается. Туда. Сюда. Эмили не кричит. Она просто перестаёт дышать. Гермиона видит, как у сестры дрожат губы. — Нет… — почти беззвучно. Миротворцы двигаются к ней. Тяжёлые шаги. Металл на солнце. У Гермионы в груди что-то рвётся. Не мысль. Не решение. Инстинкт. Она делает шаг. Кто-то хватает её за локоть — она вырывается. — Я доброволец! Голос срывается. Горло режет. Никто не реагирует. Мир продолжает двигаться к Эмили. — Я ДОБРОВОЛЕЦ! Теперь крик разрывает воздух. Площадь вздрагивает. Миротворцы хватают её — жёстко, за предплечья. Пальцы впиваются в кожу. Она чувствует боль. Настоящую. И в этой боли есть ясность. — Я доброволец, — хрипит она, почти рычит. — Я. Женщина на сцене моргает. — Первый доброволец… — пробормотала она. — За всю историю Кровавых игр… Слова звучат чуждо. Миротворцы отпускают. Гермиона бежит. Она почти не чувствует ног. Видит только Эмили. Та начинает дышать часто, слишком часто — маленькая грудь вздымается рывками. Слёзы стоят в глазах, но ещё не падают. — Это не я… — шепчет она. — Это не я… Гермиона хватает её. — Это я. Слышишь? Я. Эмили трясётся всем телом. Пальцы вцепляются в платье Гермионы так, что ткань натягивается. — Не уходи… — голос ломается. Миротворцы тянут. Эмили начинает паниковать. Настояще. Дыхание срывается. Грудь ходит ходуном. И тут она кричит. Не громко — отчаянно. Звук, который идёт изнутри. Гермиона чувствует, как у неё темнеет в глазах. Гарри появляется рядом внезапно. Нарушая строй. Подхватывает Эмили, когда её ноги подкашиваются. — Я с тобой, — шепчет он ей, крепко прижимая. И только тогда Гермиона позволяет миротворцам увести себя на сцену. — Представьтесь, — пропела женщина. — Гермиона… Джин… Грейнджер, — голос был чужим. — Как трогательно. Сёстры? Гермиона кивнула. Она смотрела только вниз. На Гарри. Он держал Эмили крепко. Та уткнулась ему в плечо, её пальцы впились в его рубашку. — Аплодисменты! — воскликнула женщина. — Первому добровольцу! Никто не хлопнул. Один человек поднял руку. Указательный палец вверх. Потом второй. Третий. Весь Дистрикт 12 стоял с поднятыми руками. Молчаливо. Гордо. Гермиона почувствовала, как в груди что-то ломается. Она не слышит, как выбирают мужского трибута. Не слышит имени. Она чувствует только одно: Сердце. Оно бьётся так сильно, что кажется — сейчас разорвёт рёбра. А внизу Гарри держит её сестру. И смотрит на неё. Не отпускает взгляд. Ты не одна. И именно это держит её на ногах.

***

Комната была слишком маленькой. Стены — серые. Воздух — неподвижный. Пахло сыростью, пылью и чем-то металлическим — как будто здесь хранили не людей, а вещи. Когда Гермиону ввели внутрь, дверь закрылась с тяжёлым звуком. Щёлк. Этот звук был окончательным. Эмили стояла у стены. Не рыдала. Не кричала. Просто стояла, прижав ладони к груди, словно пыталась удержать внутри сердце, которое вот-вот вырвется наружу. Глаза — огромные. Красные по краям. Взгляд — потерянный. Мама сидела на скамье. Отец держал её за плечи, но казалось — это он держится за неё. Когда Эмили увидела Гермиону, что-то в ней сломалось. Она не закричала — она побежала. И врезалась в неё всем телом. — Ты не должна была… — голос сорвался, но слёз ещё не было. — Это я… это меня выбрали… Гермиона опустилась на колени, чтобы быть на одном уровне. Взяла лицо сестры в ладони. Кожа горячая. Слишком горячая. — Послушай меня, — тихо. — Это должна была быть я. — Нет! Эмили мотает головой резко, отчаянно. Косы бьют по щекам. — Я бы справилась! Я бы… Она не договаривает. Потому что знает. Нет. Гермиона прижимает её к себе. Чувствует, как под тонкой тканью платья ходит дыхание — быстрыми, короткими рывками. Паника уже под кожей. Мама подходит ближе. Она бледная. Настолько, что кажется прозрачной. Руки дрожат, когда она касается волос Гермионы. — Моя девочка… — голос ломается. — Моя храбрая девочка… Отец стоит напротив. Глаза красные, но он держится. Пока. Гермиона поднимается и обнимает их всех разом. Троих. Нет — четверых. Семья сжимается в один узел. Она чувствует, как отец прижимает её к груди сильнее обычного. Как мама вжимается в её плечо, будто пытается запомнить форму. — Я люблю вас, — шепчет Гермиона в их волосы. — Слышите? Люблю. — И мы любим, — отвечает отец. Мама не может говорить. Только кивает и плачет беззвучно. И в этот момент Эмили медленно отстраняется. Смотрит на брошь на своей груди. Сойка блестит в свете лампы. Её пальцы тянутся к застёжке. Дрожат. Она долго не может расстегнуть. Ногти скользят. Металл не поддаётся. — Эмили… — начинает Гермиона. — Возьми. Голос хриплый. Не просьба. Не предложение. Приказ. Наконец застёжка щёлкает. Брошь оказывается в ладони Эмили. Она смотрит на неё секунду. Потом поднимает взгляд на сестру. В её глазах — страх. И что-то ещё. Решимость. — Ты говорила… — шепчет она. — Если потеряюсь — пой. Слеза падает на металл. — Теперь ты… если потеряешься… я буду петь. Гермиона перестаёт дышать. Эмили прикалывает брошь к её платью. Неловко. Почти криво. Пальцы задерживаются на ткани. Словно она не хочет отпускать. Словно этот кусочек металла — якорь. И вот тогда раздаётся голос за дверью: — Время вышло. И всё рушится. Эмили застывает на секунду. Потом её лицо искажается. И начинается. Не плач. Истерика. Громкая. Рваная. Отчаянная. — Нет! Нет! Нет! Она вцепляется в платье Гермионы, пальцы скользят по ткани, хватаются за неё, за кожу, за воздух. — Не уходи! Пожалуйста! Не уходи! Её голос срывается на визг. Отец пытается оттащить её — Эмили вырывается. Мама начинает рыдать вслух. Гермиона чувствует, как её собственное сердце начинает биться слишком быстро. Слишком громко. Она хочет разорваться. Остаться. Убежать. Убить кого-то. Всё сразу. Миротворцы заходят внутрь. Один берёт Эмили за плечи. Та кричит ещё громче. — Я пойду вместо неё! Я передумала! Я пойду! Гермиона чувствует, как её мир трескается. — Нет, — шепчет она. — Нет, маленькая. Нет. Отец всё-таки поднимает Эмили на руки. Она бьётся. Плачет. Кричит. — Гермиона! Это звучит как удар. Дверь открывается. Семью выводят. И когда она закрывается — тишина становится оглушительной. Гермиона стоит одна. И именно в эту секунду дверь распахивается снова. Гарри. Он входит быстро. Без разрешения. Без формальностей. И просто притягивает её к себе. Рывком. Так сильно, что из её груди выходит сдавленный звук. И вот тогда она ломается. Слёзы вырываются сами. Она прячется в его плечо, в его шею, в его рубашку, которая пахнет углём и домом. Его руки — крепкие. Тёплые. Надёжные. Он держит её так, будто если отпустит — она исчезнет. — Позаботься о них… — шепчет она сквозь слёзы. — Пожалуйста. О ней особенно. — Позабочусь, — его голос низкий, глухой. Сдержанный. Он не плачет. Пока. Он касается её затылка, проводит ладонью по волосам. — Ты справишься, — шепчет ей прямо в ухо. — Ты слышишь меня? Ты умнее их всех. Ты стреляешь без промаха. Ты охотишься лучше половины дистрикта. Ты думаешь быстрее, чем они двигаются. Ты выживешь. Он говорит это, как заклинание. Снова. — Ты вернёшься. За дверью: — Время вышло. Гарри замирает. Медленно отстраняется. Берёт её лицо в ладони. Их лбы почти соприкасаются. Она чувствует его дыхание. Видит каждую тень в его глазах. И вот тогда — только тогда — его ресниц  срывается слеза. Одна. Она катится по щеке. Медленно. Он не стирает её. — Выживи, — шепчет он. Просьба. Мольба. Приказ. Гермиона смотрит в его глаза так, будто хочет спрятаться внутри них. Запомнить их. Забрать с собой. Пауза растягивается. Мир ждёт. И одними губами она отвечает: — Постараюсь.