Кровавые игры 1 «Трибут Малфоя»

Дверь вагона закрылась с глухим металлическим звуком. Этот звук был не просто замком. Он был чертой. До  был дом. После — Капитолий. Гермиона стояла в узком проходе, не двигаясь. Мир вокруг казался нереальным: мягкие ковры, золотистые лампы, гладкие стены без трещин. Воздух пах сладким — не углём, не сыростью, не лесом. Слишком чисто. Слишком тепло. Слишком чуждо. — Проходите, дорогая, — пропел чей-то голос. Она не сразу поняла, что обращаются к ней. Женщина в бирюзовом костюме улыбалась так широко, что губы казались нарисованными. Её волосы были уложены идеальной волной, кожа — гладкой, будто восковой. — Я ваша сопровождающая. Меня зовут Брианна Лейн. Я буду заботиться о вас на протяжении подготовки к Играм. Заботиться. Слово прозвучало как насмешка. Гермиона кивнула. Говорить не хотелось. Если открыть рот — можно закричать.

***

Купе оказалось больше, чем весь их дом в Дистрикте 12. Широкие диваны, обитые бархатом. Стол из тёмного дерева. Стеклянные шкафы с посудой, которая выглядела слишком хрупкой, чтобы существовать в реальном мире. И еда. Много еды. Подносы, тарелки, блюда — мясо, фрукты, пирожные, пироги, кремы, напитки всех цветов. Гермиона остановилась, будто перед витриной, где выставлено то, что не предназначено для таких, как она. Её взгляд зацепился за поднос у края стола. Шоколад. Плитки, аккуратно разломанные на ровные квадраты. Конфеты, с различной посыпкой и зефир в шоколаде. Глянцевая поверхность, тёмный цвет, тонкий сладкий запах. Гермиона не сразу поняла, почему у неё перехватило дыхание. Пять лет. Пять лет назад мать принесла из магазина две плитки шоколада им с сестрой, это были последние спокойные дни в Англии. Когда люди ещё не знали что их ждёт и чего стоит бояться.  В дистриктах с 10 по 12 не было удовольствий. Там было выживание. Она протянула руку — и остановилась. Пальцы зависли в воздухе. Это не для неё. Это приманка. Это Капитолий. — Можешь взять, — раздался голос. Она повернула голову. У окна сидел парень. Худой, темноволосый, с упрямой линией подбородка. Она видела его раньше — на рынке, среди очередей за углём и мукой. Джон Корр. Семнадцать лет. Он держал в руках яблоко и смотрел на неё с осторожной улыбкой. Гермиона ничего не сказала. Лишь коротко  кивнула. Он кивнул в ответ, а потом добавил:  — Мне сказали тут будет человек который нам поможет. 

***

Дверь купе распахнулась без стука. Запах алкоголя вошёл раньше человека. Мужчина остановился на пороге, опираясь плечом о косяк, будто тот был единственным, что удерживало его на ногах. Светлые волосы были растрёпаны, глаза — мутные, но внимательные. — А-а, счастливчики, — протянул он. Гермиона узнала его сразу. Финн Фостер. Первый победитель кровавых игр из Дистрикта 12. Легенда. Доказательство. Предупреждение. Теперь — человек с бутылкой в руке. — Ваш ментор, — добавил он, приподняв бутылку вместо приветствия. Джон выпрямился. — Когда начнётся наше обучение? Фостер изогнул бровь, хмыкнул и сделал глоток. — Обучение… — он перекатил слово на языке, будто пробуя его на вкус. — Шумно у вас тут. Он оттолкнулся от косяка, развернулся и нетвёрдым шагом пошёл по коридору. — Подождите… — начал Джон. — Завтра, — бросил Фостер через плечо. — Или послезавтра. Какая разница. Дверь его купе захлопнулась. Тишина вернулась. Джон посмотрел на Гермиону: — Может, стоит его вернуть? — Нет, от него толку не будет. Не сейчас. Он пьян в хлам. Джон помедлил, затем всё равно направился к двери. Гермиона проводила его взглядом. Настырный.

***

Оставшись одна, она взяла кусочек шоколада. Он быстро таял на языке. Слишком сладко. Слишком мягко. Слишком… неправильно. Она проглотила, не успев насладиться. И вдруг почувствовала злость. На шоколад. На поезд. На Капитолий. На Игры. На то, что ей это понравилось. Позже, в своём купе, она долго стояла у кровати. Широкая. Белоснежная. Мягкая. Пять лет она спала на жёстком подобии  матраса, слушая кашель матери и скрип стен.Она легла осторожно, словно боялась провалиться. Матрас принял её вес. Мягко. Спокойно. Впервые за пять лет её тело не болело. И именно поэтому она не могла уснуть. Гермиона проснулась раньше рассвета. Не от шума. Не от кошмара. От ощущения, что воздух стал тяжелее. Поезд продолжал идти ровно, без рывков. Этот ровный ход раздражал сильнее любого грохота — будто сама реальность смирилась с тем, что везёт их на бойню. Она долго лежала, глядя в потолок. Мягкая постель больше не казалась роскошью. Она казалась ловушкой. Слишком удобно, чтобы помнить, зачем тебя сюда везут. Гермиона встала резко, словно боялась, что если задержится ещё на минуту — утонет в этой мягкости. Пол под ногами был тёплым. Она вспомнила утренний холод дома и почувствовала внезапный укол злости. Здесь тепло, а там  борьба за каждый вдох. Она умылась ледяной водой — единственным честным ощущением во всём поезде — и вышла в коридор.

***

Чем ближе она подходила к центральному вагону, тем отчётливее слышала голоса. Джон и Фостер. Она замедлила шаг, остановившись у двери. — …если искать укрытие сразу, — говорил Джон, — есть шанс продержаться первые часы. — Укрытия бывают разными, — хрипло ответил Фостер. — Камень. Корни. Вода. Всё зависит от арены. Его голос был ровным. Почти скучающим. Будто он обсуждал погоду. Будто речь не шла о детях, которые будут резать друг друга через несколько дней. Гермиона толкнула дверь. Вагон был залит мягким утренним светом. Панорамные окна отражали длинные полосы полей, убегающих назад. Стол уже был накрыт. Очень много еды. Черезмерно яркие цвета. Слишком сладкие запахи. Джон сидел ближе к окну. Фостер — напротив него, развалившись на стуле, будто его тело не чувствовало ни тяжести, ни смысла в том, чтобы держаться прямо. Перед ним стояла чашка кофе и нетронутая тарелка. И бутылка. Конечно. Гермиона подошла и села рядом с Джоном. — Доброе утро, — сказала она. Пусто. Без интонации. Слова упали на стол, как холодный металл. Джон кивнул ей. — Мы как раз говорили об укрытиях, — сказал он осторожно. — Фостер объясняет, как их находить. — Укрытия бывают естественными и искусственными, — подтвердил Фостер, не глядя на неё. — Главное — видеть рельеф. Большинство умирает, потому что не смотрит под ноги. Он говорил медленно, равнодушно, будто повторял давно заученный текст. Гермиона смотрела на его руки. Спокойные. Расслабленные. Чужие. — Камни дают тень, — продолжал он. — Корни деревьев могут скрыть тепло тела. Вода— — Как выжить на кровавых играх? Её голос разрезал вагон. Резко. Жёстко. Без просьбы. Фостер даже не повернул головы. — Невежливо перебивать, — сказал он спокойно. И продолжил: — Вода скрывает следы, но лишает звука. Это может сыграть против тебя. Гермиона замерла. На секунду она подумала, что ослышалась. Что он не мог… просто проигнорировать её вопрос. Её пальцы медленно сжались в кулак под столом. Сердце ударило сильнее. — …если арена лесная, — говорил Фостер, — лучше выбирать возвышенность. Видимость — это жизнь. Каждое его слово падало тяжёлым камнем. Не потому что было жестоким. Потому что в нём не было ничего. Ни сочувствия. Ни тревоги. Ни признания того, что они — люди. Гермиона почувствовала, как злость поднимается изнутри — медленно, горячо, неумолимо. Её вопрос остался в воздухе. Ненужный. Незамеченный. Как она сама. — Передай джем, — сказал Фостер, протягивая руку в её сторону. Он даже не посмотрел на неё. Просто вытянул пальцы — лениво, будто она была частью сервировки. Что-то внутри неё оборвалось. Мир стал тихим. Слишком тихим. Она видела: банку с джемом, его пальцы на скатерти, нож рядом с её тарелкой. Металл блестел в утреннем свете. Её рука сама потянулась к нему. Холод. Тяжесть. Реальность. Джон что-то говорил — она не слышала. Кровь шумела в ушах. Она подняла нож. И резко вонзила его в стол — между пальцев Фостера. Дерево глухо треснуло. Лезвие вошло глубоко. — Я задала вам вопрос, — сказала она. Её голос был тихим. Тише, чем она ожидала. От этого он звучал страшнее. Джон резко вдохнул. Фостер опустил взгляд. Медленно. Спокойно. Он посмотрел на нож между своих пальцев. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Ни удивления. Ни злости. Ни страха. Будто нож был обычной ложкой. Он осторожно убрал руку. Капля крови не появилась. Даже кожа не побледнела. Он вытащил нож из стола. Посмотрел на лезвие. На её отражение в металле. И только потом поднял глаза на Гермиону. — Вместо того чтобы кидаться ножами, — сказал он ровно, — поучилась бы вежливости. Он положил нож рядом с её тарелкой. Точно. Аккуратно. Будто возвращал прибор на место. — Она тебе пригодится, — добавил он. — Раз уж ты решила выжить в кровавых играх. Тишина стала вязкой. Гермиона чувствовала, как её руки дрожат под столом. Не от страха. От того, что он не испугался. От того, что он не разозлился. От того, что для него это — ничего. Она хотела крика. Хотела удара. Хотела хоть какой-то реакции. Но получила пустоту. И эта пустота оказалась тяжелее любого наказания. Она резко встала. Стул с глухим скрипом отъехал назад. Никто её не остановил. Никто не сказал ни слова. Когда она вышла из вагона, ей показалось, что поезд стал холоднее. И только тогда она поняла: её злость не испугала Фостера. Она лишь подтвердила его правоту.

***

Дверь последнего вагона закрылась за её спиной почти бесшумно. Здесь было иначе. Панорамные окна занимали почти всю стену, и за стеклом тянулись рельсы — две чёрные линии, уходящие в никуда, растворяющиеся в сером мареве. Поезд мчался вперёд, но вид сзади создавал иллюзию обратного движения — будто мир отступал, оставляя её одну. Гермиона опустилась на бархатный диван у окна. Ткань была мягкой, непривычно мягкой, и от этого хотелось встать. В Дистрикте 12 ничто не было мягким — ни земля, ни кровати, ни слова. Она положила ладони на колени. Пальцы дрожали. Она сжала их сильнее, пока ногти не впились в кожу. Боль помогала. По стеклу медленно скатывалась капля конденсата. Гермиона проследила за ней взглядом, будто это было важнее всего на свете. Капля дрогнула, сорвалась вниз и исчезла. Как просто. Исчезнуть. В вагоне пахло полированным деревом и чем-то сладким — остатками десертов из центрального вагона. Запах приторно лип к горлу. Её мутило. Она закрыла глаза. Перед внутренним взором вспыхнули лица. Эмилия — с мокрыми ресницами. Мама — с натянутой улыбкой. Гарри — с глазами, в которых она пыталась спрятаться. Гермиона резко вдохнула и открыла глаза. — Я сказала, что хочу побыть одна. Голос прозвучал хрипло, но твёрдо. Ответа не последовало. Вместо этого она услышала шаги — мягкие, осторожные, будто человек боялся спугнуть её, как дикое животное. Джон прошёл вдоль столов и сел напротив неё на такой же бархатный диван. Между ними остался узкий столик, отражающий их лица в тёмном лаке — бледные, чужие. Несколько секунд он молчал. Поезд гудел. Рельсы за окном дрожали. — Я понимаю, почему ты злишься, — наконец сказал он тихо. — Я видел… как ты вызвалась. Из-за сестры. Её плечи едва заметно напряглись. Она не повернулась. Не посмотрела. Слова Джона повисли в воздухе, как пыль, которую никто не решался стряхнуть. Он сделал вдох, собираясь сказать что-то ещё. — Джон, — перебила она, всё так же глядя в окно. — К чему это всё? Её голос был ровным. Слишком ровным. — Ты ведь прекрасно понимаешь… выживет только один. Тишина ударила сильнее крика. Отражение Джона в столешнице опустило взгляд. Он кивнул, хотя она этого не видела. Медленно поднялся. Скрип ткани прозвучал оглушительно громко. Он сделал несколько шагов к двери, но остановился, держась за спинку кресла, будто за якорь. — Фостер просил передать, — сказал он, не оборачиваясь, — что в этих кровавых играх у каждого из нас будет личный ментор. Слова упали тяжело, как камни в воду. Личный ментор. Значит, они уже распределены. Значит, ставки сделаны. Дверь открылась. Холодный воздух из коридора на секунду ворвался в вагон, коснувшись её щёк. Дверь закрылась. И снова — тишина. Гермиона медленно подняла руку и коснулась стекла. Оно было холодным. Настоящим. В отличие от всего остального. Рельсы за окном продолжали уходить назад. Как будто у неё ещё был шанс вернуться. Но она знала — нет.