Кровавые игры 1 «Трибут Малфоя»

Гермиона не могла уснуть. Она лежала с закрытыми глазами, считала вдохи, пыталась сосредоточиться на тишине, но мысли не отпускали. Они кружили в голове, как стая птиц, бьющихся о стеклянный купол. Бессонница была ей знакома. Но раньше она приходила перед экзаменами. Перед важными решениями. Перед переменами. Сейчас она приходила перед смертью. Одеяло казалось слишком тяжёлым. Она перевернулась и открыла глаза. Часы показывали два часа ночи. Гермиона резко села, сбросила одеяло и опустила ноги на холодный пол. Лучше двигаться, чем лежать и ждать рассвета. Темнота пентхауса была не полной — за панорамными окнами пульсировал Капитолий. Свет проникал в комнату тонкими полосами, разрезая пространство на холодные геометрические фигуры. Холод пола под босыми ногами оказался почти приятным — он возвращал её в реальность. Она накинула халат и вышла в коридор. Стеклянная лестница тихо отзывалась под её шагами — тонкий звук, будто лёд трескается под весом. Внизу её встретила кухня. Огромная. Стерильная. Идеальная. Неживая. Она открывала шкафчики один за другим, словно надеясь найти в них что-то знакомое. Кофемашина. Блендер. Ряды бокалов. Ножи, сияющие, как хирургические инструменты. У неё дома всё было иначе. У неё, в дистрикте 12, кухня была… нет, не кухней. Угол с плитой. Маленький шкафчик. Четыре стакана. Четыре кружки. Четыре комплекта приборов. Теперь одна пара пустовала. Гермиона нашла стакан, налила воды и медленно выпила. Вода была холодной, почти ледяной, но не смогла остудить тревогу внутри. Она поставила стакан и огляделась. Пентхаус был непозволительно роскошным для места, где живут люди, обречённые на смерть.Это не роскошь. Это насмешка. Способ напомнить им, чего они никогда не будут иметь. Гермиона вышла в коридор. Она шла заглядывая в приоткрытые двери. Комната с зеркалами. Комнаты Фореста и Брианны. В самом конце — дверь, из щели которой лился лунный свет. Она толкнула её. Небольшая библиотека. Два стеллажа, доверху заполненные книгами. Тёмное дерево. Пыль, пахнущая временем. Панорамное окно. Бархатное кресло цвета ночного неба. Журнальный столик. Пепельница. Цветок в горшке. Комната казалась… живой. Она села в кресло — и заметила за пепельницей пачку сигарет. «Должно быть, Форест забыл их здесь», — подумала она. Зажигалка лежала внутри. Она долго смотрела на сигарету между пальцами. Потом закурила. Дым обжёг горло. Горечь осела на языке. Лёгкие протестующе сжались — она давно не курила. Она выдохнула. Дым растворился в лунном свете. Внизу мерцал Капитолий. Город не спал. Он жил, праздновал, сиял — как будто Игры были не трагедией, а развлечением. Вторая затяжка. Она закрыла глаза. Как же давно она не курила. Последний раз она курила в Хогвартсе. С Малфоем. И воспоминание накрыло её. — Как дела, принцесса? Голос за спиной заставил её вздрогнуть. Она пряталась здесь уже два часа. В закрытом женском туалете. От Гарри и Рона. Они пытались убедить её, что Малфой что-то замышляет. Что она слепа, что она полная дура, раз не хочет верить в это. Она сбежала, чтобы избежать ссоры. Они не знали. Не знали, что уже семь месяцев она встречается с ним здесь. Не знали, что она курит. Не знали, что иногда он единственный, кто может заставить её дышать ровнее. Этот учебный год был другим. Тяжелее. Темнее. — Опять сбежала от своих гриффиндорских львят? — усмехнулся Драко. Вместо ответа Гермиона протянула ему сигарету и освободила место у открытого окна. Он встал рядом. Некоторое время они курили молча. Ветер шевелил занавески. Чёрное озеро за окном казалось неподвижным. — Если бы у тебя была возможность сбежать… ты бы сбежал? — тихо спросила она. Он сделал затяжку, не глядя на неё. — Конечно. Но у меня никогда не будет такой возможности. И ты это знаешь. Она знала. За эти месяцы они сблизились странным, неправильным образом. Иногда он слушал её. Иногда она — его. Редко. Очень редко. Малфой был закрытым, как сейф без ключа. Она знала о хаосе в его доме. О Пожирателях. О страхе. Она видела его метку. Это был единственный раз, когда она видела, как Малфой плакал. Плакал, пока она обнимала его и шептала, что всё будет хорошо. Они никогда не вспоминали тот день. Их обоих это устраивало. — Знаю, — тихо сказала Гермиона. — А я бы сбежала. Забрала бы родителей с сестрой и уехала. Куда-нибудь далеко, где нет этих страхов и нет никакой войны. Малфой долго молчал. Слишком долго. — Надеюсь, у тебя когда-нибудь появится такая возможность. Он затушил сигарету и ушёл, не попрощавшись. Как всегда. Дым рассеялся. Шорох за спиной вернул её в настоящее. В дверях стоял Джон. Он выглядел растерянным — будто не ожидал увидеть здесь кого-то ещё, кто не спит. — Тоже не можешь уснуть? — спросил он тихо. Он подошёл к окну и указал на самый светлый участок города. — Как иронично. Они празднуют. Гермиона проследила за его жестом. Огни. Музыка. Смех, который они не слышали, но могли представить. Она затушила сигарету. — Джон… если бы у тебя была возможность сбежать, ты бы сбежал? Он усмехнулся. Без радости. — Дома меня никто не ждёт. Только шахта. Что там, что здесь — жизни нет. Она закончилась пять лет назад. Её сердце болезненно сжалось. — А ты? Тебя ведь ждут. Она открыла рот — и не нашла ответа. Она его не знала. И это пугало её больше всего. — Куда бежать, если нигде небезопасно? Ты прав  жизнь закончилась, когда с карты мира исчезла Англия и появился Панем. Они замолчали. Но впервые за эти дни тишина не давила. Гермиона закурила вторую сигарету и протянула пачку Джону. — Не думаю, что Форест обидится, заметив пропажу пары сигарет. —  Я никогда не курил, — ответил Джон. — Мне всегда говорили, что сигареты это упакованная смерть. Она посмотрела на дым, медленно растворяющийся в воздухе. — Теперь это не имеет никакого значения. Мы и так в шаге от неё.

***

Просыпаться было тяжело. Во рту оставалась горечь сигарет. За дверью Брианна щебетала о подготовке к выступлению. Поспав всего четыре часа, Гермиона чувствовала себя разбитой. Она посмотрела в зеркало в ванной. И только сейчас увидела, как изменилась. Спутанные волосы. Синяки под глазами. Глаза, потерявшие цвет. Будто они выцвели.  В гостиной она встретилась взглядом с Джоном. Он выглядел не лучше — бледный, сжатый, будто внутри него что-то сломалось. — Почему вы такие угрюмые? — улыбнулась Брианна. — Сегодня важный день! Вас представят всему Капитолию! Гермиона вздрогнула. Экспонаты. Живые экспонаты. Она искала взглядом Фореста. — Он не пойдёт. Ему… нездоровится, — ответила Брианна. Но в её голосе звучала неуверенность. Ателье «LàMar», как и всё в Капитолии, поражало роскошью, доведённой до абсурда. Золото в отделке, зеркала от пола до потолка, мягкий свет, который скрывал усталость на лицах трибутов. Только сегодня эта роскошь казалась фальшивой. Помещение было заполнено трибутами и их сопровождающими. Шелест дорогих тканей смешивался с нервным шёпотом, приглушёнными всхлипами и фальшивым смехом капитолийцев. — Нам в семнадцатую дверь, — сказала Брианна, уже направляясь вперёд, будто это был обычный день подготовки к празднику, а не к кровавому зрелищу. Гермиона последовала за ней. За дверью она ожидала увидеть просторную мастерскую: рулоны тканей, манекены, нитки всех оттенков. Но вместо этого — маленькая комната с ресепшеном. За стойкой сидели две девушки с идеальными улыбками. — Скоро за каждым из вас придёт личный стилист, — пропели они почти синхронно. Личный. Как же много у них было личного. Личные комнаты. Личный ментор. Личный стилист. Только их жизнь не была личной. Она давно принадлежала Капитолию. И точно — не им самим. Гермиона даже не заметила, как сжала кулаки. — Гермиона Грейнджер? — раздался спокойный голос. Перед ней стоял темнокожий мужчина лет двадцати семи. Его одежда была элегантной, но лишённой той кричащей вычурности, что так любили жители Капитолия. — Прошу, следуйте за мной. Он не улыбался слишком широко. Не смотрел на неё как на трофей. Это уже было странно. Он привёл её в огромное помещение, скрытое за тяжёлой дверью. Здесь всё было иначе: ширмы, манекены, ткани, нити, готовые наряды — пространство дышало работой, а не показной роскошью. Это было место, где создавали образы. И, возможно, судьбы. — Меня зовут Марко. Можешь называть меня Марк, так нам будет удобнее, — сказал он. Он пытался звучать дружелюбно, но без приторной сладости. В его глазах не было того искусственного восторга, что сиял у Брианны и других капитолийцев. Гермиона поймала себя на мысли, что впервые за долгое время смотрит на человека — а не на маску. — Гермиона. Дистрикт 12, — ответила она резче, чем хотела. Он не обиделся. Не сделал вид, что не заметил. Он просто посмотрел на неё чуть внимательнее. И сказал: — Гермиона, расслабься, я тут чтобы правда помочь тебе, одежда играет огромную роль не только на показах, но и на самих кровавых играх. Ты не обязана быть сильной рядом со мной, я тебя понимаю. Слова прозвучали неожиданно мягко. Не как заученная фраза. Как правда. И Гермиона… поверила. Возможно, из-за его глаз. В них было слишком много усталости для человека, который якобы живёт в идеальном мире. — Извини, — сказала она тише. — Я привыкла к тому, что меня поздравляют. Ты единственный, кто не назвал меня «избранной». Марк пожал плечами. — Тут не с чем поздравлять. И в этой простой честности было больше поддержки, чем во всех речах Брианны. — Давай начнём нашу подготовку, — добавил он. Следующие три часа прошли иначе, чем в первый день. Он снимал мерки осторожно, спрашивая разрешения на каждое прикосновение. Предлагал ткани — но не навязывал. Показывал фасоны — но давал ей выбирать. Её слушали. Ей давали право решать. Это было почти забытое чувство. — Расскажи о своём дистрикте, — попросил он, делая пометки. Она говорила неохотно, но постепенно слова стали течь свободнее: шахты, угольная пыль, холодные зимы, обширные поля и леса.  Он слушал. По-настоящему. — Я тоже учился в магической школе, — сказал он после её рассказа о Хогвартсе. — В Америке. Семь лет назад переехал в Англию. Думал, мои работы здесь станут известными. Он усмехнулся — без радости. — Я не ошибся, но не ожидал оказаться в мире, где страх идёт рука об руку с обычной жизнью. Гермиона встретилась с ним взглядом. В этот момент между ними возникло молчалое понимание: они оба были чужими в этом блестящем аду. Когда работа была закончена, перед ней стоял манекен. Сдержанное чёрное платье. Высокий воротник сзади. Чёткий силуэт — не для украшения, а для силы. — Я хочу показать, что ты не просто трибут, — сказал Марк. — Я хочу показать, что ты такой же человек, как и все мы. Хочу рассказать твою историю через этот наряд. Он не соврал. В этом платье не было Капитолия. В нём была она. — Я добавил одну деталь, — тихо сказал он. — Она сорвёт головы зрителям. Он не уточнил. И впервые Гермиона не захотела знать заранее. До показа оставалось полтора часа. — Можешь остаться здесь, — сказал Марк. — Здесь тише. Ты сможешь подготовиться… не только физически. Он дал ей то, чего Капитолий не давал никому. Свободу. Гермиона провела пальцами по ткани платья и почувствовала странное, почти забытое ощущение — безопасность. Она была благодарна ему. Не за платье. За то, что рядом с ним ей не нужно было притворяться.

***

Когда Гермиона вышла из мастерской, мир показался слишком ярким. Ткань платья мягко касалась кожи, высокий воротник обрамлял шею, создавая ощущение защищённости — почти иллюзию щита. В ладони она сжимала маленький чёрный брелок, который Марк вложил ей перед уходом. — Нажмёшь, когда посчитаешь нужным, — сказал он тихо. — И помни: ты управляешь тем, что видят люди. Она не успела спросить, что именно произойдёт. Но теперь брелок казался тяжёлым, будто в нём заключалось нечто большее, чем механизм. В коридоре её уже ждал Джон. Он был одет в чёрный костюм — строгий, идеально скроенный, с таким же высоким воротником, как у неё. Они выглядели… одинаково. Не как два трибута. Как единый символ. — Похоже, нас решили сделать мрачным напоминанием, — тихо сказал он. Гермиона слабо улыбнулась. К ним подошли Брианна и Форест. — Вы… вы просто невероятны! — Брианна всплеснула руками, её глаза сияли восторгом. — Такие элегантные, такие… сильные! Удачи вам, мои дорогие! Форест ничего не сказал. Он лишь внимательно оглядел их с головы до ног и коротко кивнул. Этот кивок значил больше любых слов. Они заняли свои места в конце длинного ряда колесниц. Все трибуты были распределены по номерам дистриктов. Яркие ткани, перья, блёстки, огни, переливающиеся металлы — каждая колесница кричала о богатстве Капитолия. И только они были в чёрном. Гермиона ощущала взгляды других трибутов — любопытные, настороженные, завистливые. Прозвучал протяжный сигнал. Начало. Джон помог ей подняться на колесницу и встал рядом. Лошади нервно били копытами, чувствуя напряжение толпы за пределами коридора. Свет впереди был ослепительным. — Готова? —  спросил он. Она кивнула, хотя сердце билось так быстро, что каждый удар отдавался в горле. Они выехали последними. Свет ударил в глаза. Шум обрушился, как лавина. Крики. Музыка. Аплодисменты. Тысячи голосов, слившихся в единый рев. Гермиона едва удержалась, чтобы не отшатнуться. По обе стороны улицы возвышались трибуны — бесконечные ряды зрителей, одетых в немыслимые наряды. Перья размером с крылья, маски из драгоценных камней, лица, покрытые золотой пудрой. Некоторые тянули руки, будто могли коснуться трибутов. Другие бросали цветы, конфетти, блестящую пыль. Запах духов, сладостей и горячего металла смешивался в тяжёлый, удушающий аромат праздника. — По ощущениям весь Панем собрался поглазеть на нас, — шепнул Джон Гермионе на ухо. Она медленно кивнула, не отрывая взгляда от бесконечной толпы. Ей казалось, что на неё смотрят миллионы глаз. Что каждый человек здесь ждёт её смерти — как финала спектакля. На середине пути Гермиона почувствовала, как напряжение достигает предела. Она сжала брелок. В следующую секунду их воротники вспыхнули ярким пламенем. Огненные языки взметнулись вверх — ровные, контролируемые, ослепительно оранжевые с золотыми искрами. Пламя не обжигало. Оно было тёплым, почти невесомым, словно свет. Толпа взорвалась. Крики восторга стали громче, аплодисменты — яростнее. Люди вставали со своих мест, указывая на них, словно увидели чудо. Гермиона на мгновение закрыла глаза. Спасибо, Марк. Он сделал так, что пламя ощущалось как часть наряда — как украшение, а не оружие. Джон едва заметно улыбнулся. Теперь они были не просто трибутами. Они были зрелищем. Когда колесница подъехала к главному зданию Капитолия, шум толпы постепенно стихал, уступая место напряжённому ожиданию. И тогда Гермиона увидела его. На возвышении стоял Воландеморт. Две красные точки глаз, холодные и проницательные, осматривали трибутов. Затем они устремились на неё Не на Джона. Не на огонь. Не на зрителей. На неё. По спине Гермионы пробежала волна мурашек, будто ледяная вода стекала вдоль позвоночника. Ей показалось, что он пытается проникнуть в её мысли, вскрыть страхи, вывернуть душу наизнанку. Она заставила себя не отвести взгляд первой. Но дыхание стало прерывистым. Он поднял палочку. Одним лёгким взмахом заставил толпу замолчать. Тишина накрыла площадь мгновенно — тяжёлая, давящая. Воландеморт сделал шаг вперёд. — Жители Панема, — его голос был тихим, но разносился так, будто звучал прямо в голове каждого. — Какое счастье стоять здесь среди вас, видеть вашу преданность, вашу силу… вашу веру. Толпа взорвалась аплодисментами. Он дождался, пока шум утихнет. — Мы чтим прошлое, потому что именно оно сделало нас теми, кто мы есть. Кровавые игры — не наказание. Это напоминание. Напоминание о цене порядка. О цене мира. О цене единства. Гермиона чувствовала, как его слова ложатся на толпу, словно заклинание. В середине речи её взгляд невольно поднялся выше — к балконам, где сидели представители Капитолия и менторы. И она увидела его. Драко Малфой. Он стоял чуть в стороне от остальных, бледный, неподвижный, как статуя. Его глаза уже были направлены на неё. Их взгляды встретились. В груди что-то болезненно сжалось. Она резко отвернулась первой, будто обожглась. Воландеморт продолжал: — Сегодня вы видите избранных. Смелых. Достойных. Тех, кто прославит свои дистрикты и укрепит славу Панема. Он сделал паузу. Его красные глаза медленно скользнули по ряду трибутов… и остановились на Гермионе. Намеренно. Тяжело. Будто он прожигал её взглядом. — Я желаю удачи каждому из вас, — произнёс он. Но, говоря это, он смотрел только на неё. Гермиона почувствовала, как холод сковывает её грудь. Это не было пожеланием. Это было предупреждением. Толпа снова взревела. Музыка заиграла. Но для Гермионы мир на мгновение сузился до одной точки алых глаз, которые, казалось, уже выбрали её.

***

После оглушительного шума Капитолия пентхаус встретил Гермиону тишиной. Ей казалось, что стены поглощают звуки, будто здесь запрещено говорить громко — словно даже воздух боялся нарушить хрупкое равновесие перед Игрой. Она поднялась в свою комнату, не сказав ни слова. Горячая вода душа стекала по плечам, но не смывала напряжение. Пламя на воротнике всё ещё ощущалось на коже — фантомным теплом, как напоминание о том, что сегодня её видели миллионы. Миллионы, которые будут смотреть, как я умираю. Она резко закрыла кран. Переодевшись в простую мягкую одежду, она на секунду задержалась перед зеркалом. Без платья, без огня, без образа — просто девушка с усталыми глазами и тенью страха в зрачках. — Ты всё ещё здесь, — прошептала она своему отражению. И сама не знала, утешение это или приговор. Когда Гермиона спустилась вниз, стол уже был накрыт. Он ломился от блюд: запечённое мясо, фрукты, сыры, хлеб с хрустящей коркой, соусы всех цветов, десерты, от одного вида которых становилось приторно. Запахи смешивались, создавая ощущение праздника. Праздника, к которому они не имели никакого отношения. Джон уже сидел за столом. Он поднял на неё глаза и слабо улыбнулся — больше из вежливости, чем от желания. Она села рядом. Положила в тарелку немного еды. Налила вина. Обычно она не пила. Но сегодня ей хотелось забыться. Провалиться в сон без снов. Не видеть красных глаз, огня и падающих тел. Брианна сияла, но её улыбка была напряжённой. — Вы были восхитительны! — воскликнула она. — Честно, весь Капитолий смотрел только на вас! Джон вежливо улыбнулся. Гермиона лишь кивнула, не поднимая глаз. Слова повисли в воздухе, как неудачная шутка. Брианна замерла, её лицо медленно побледнело, будто она только сейчас осознала, что сказала. Она опустила взгляд в тарелку и тихо произнесла: — Извините… наверное, вы думаете, я рада всему этому. Но это только моя работа. Мне жаль, что вы через всё это проходите. Её улыбка была сдавленной, почти болезненной. В столовой воцарилась тишина. Даже Форест, до этого сосредоточенно разрезавший стейк, отложил приборы. Он посмотрел на Брианну — не с раздражением, а с мягкой, неожиданной теплотой. — Думаю, они это понимают и не держат на тебя зла, — произнёс он спокойно. — Они скорее злятся на себя… за то, что оказались тут. Он накрыл её ладонь своей. Жест был коротким, но в нём было больше поддержки, чем в любых словах. Гермиона заметила, как плечи Брианны чуть дрогнули. Впервые она увидела в Форесте не холодного наставника, а человека, который тоже устал притворяться. — Он прав, Брианна, — сказал Джон мягко. — Мы не злимся на тебя. На кого угодно… но не на тебя. Гермиона подняла глаза. — Да, — коротко добавила она. И это «да» было искренним. После этого разговор стал осторожнее. Они обсуждали планы на завтра: тренировки, оценку навыков, расписание. Слова звучали ровно, но под ними скрывалось напряжение, которое невозможно было проглотить вместе с едой. Гермиона почти не ела. Она крутила бокал в пальцах, наблюдая, как вино оставляет тёмные следы на стекле. Сделала глоток. Тепло разлилось по груди, но не принесло облегчения. Джон тоже пил больше, чем обычно. Их взгляды иногда встречались — коротко, будто они проверяли, не сошёл ли с ума другой. Мы ещё здесь. Мы ещё живы. Но ни один не произнёс это вслух. — Вино могло бы быть крепче, — заметил Форест, делая глоток. — Для такого вечера. Брианна тихо фыркнула, благодарная за попытку разрядить обстановку. Гермиона молча согласилась, едва заметно кивнув. Крепче — чтобы забыть. Крепче — чтобы не чувствовать. Крепче — чтобы не думать о том, что завтра они будут учиться убивать друг друга. Когда тарелки опустели, а разговор окончательно иссяк, Гермиона поняла: тишина Капитолия страшнее его шума. Потому что в тишине слышно собственные мысли. И сегодня они звучали слишком громко.

***

Ужин закончился поздно. Когда Гермиона закрыла за собой дверь комнаты, тишина обрушилась на неё тяжёлым покрывалом. Здесь не было ни чужих взглядов, ни вежливых улыбок, ни вынужденных слов. Только её дыхание — прерывистое, неровное — и глухой стук сердца, который, казалось, отдавался в стенах. Сегодня был слишком долгий день. Она медленно подошла к раковине, словно каждое движение требовало усилия. Холодная вода коснулась её ладоней, и она плеснула её на лицо. В зеркале на неё смотрела девушка, которую она узнавала лишь частично. Уставшие глаза. Слишком прямая осанка. Слишком много сдержанных слов. Она взяла зубную щётку, механически выдавила пасту и начала чистить зубы, цепляясь за рутину, как за единственное, что оставалось нормальным в этом мире. Ритмичные движения немного успокаивали. Здесь не нужно было притворяться. Не нужно было быть символом. Не нужно было быть сильной. Она сполоснула рот, вытерла лицо полотенцем и только тогда заметила цвет, который не вписывался в холодную палитру комнаты. На прикроватной тумбочке лежал конверт. Красный. В этой комнате, выдержанной в нейтральных тонах, он выглядел почти вызывающе.  Гермиона замерла. Она не помнила, чтобы оставляла там что-то подобное. Подойдя ближе, она увидела аккуратный конверт из плотной бумаги, запечатанный без лишних украшений. Ни герба, ни печати — только её имя, выведенное строгим почерком: Гермионе Грейнджер Не «трибуту». Не «участнице». Не «избранной». Её имя. От этого стало ещё тревожнее. Она коснулась конверта кончиками пальцев, словно боялась, что он исчезнет или, наоборот, обожжёт её. Бумага была прохладной и гладкой. Секунда. Две. Три. Она вскрыла конверт. Внутри лежал один сложенный лист. Она развернула его. Грейнджер, Я бы хотел завтра после вашей тренировки встретиться на 20 этаже Центра. Я встречу тебя возле лифта. Мне есть, что с тобой обсудить. Драко Люциус Малфой Мир на секунду перестал существовать. Её пальцы сжались на бумаге. Драко Малфой. Просто имя, которое она так долго пыталась вытравить из памяти — и так и не смогла. Воздух застрял где-то между вдохом и выдохом. Она опустилась на край кровати, не сводя глаз с письма, словно буквы могли измениться, если она моргнёт. Он видел её сегодня. Их взгляды встретились лишь на мгновение — и она отвела глаза первой. Слишком резко. Слишком поспешно. Слишком… больно. Зачем он хочет встречи? Что он может сказать? Почему сейчас, когда всё уже потеряно? Её сердце забилось быстрее. Не от страха перед Игрой. Не от воспоминаний о Капитолии. От него. Она сжала письмо, потом осторожно разгладила его, словно боялась повредить единственное доказательство того, что он всё ещё существует в её мире. — Глупо… — прошептала она. Глупо думать, что это что-то изменит. Глупо надеяться. Глупо бояться. И всё же её пальцы дрожали. Она положила письмо на тумбочку, но через секунду снова взяла его в руки. Будто если отпустит — он исчезнет. Будто вместе с ним исчезнет часть её прошлого, которую она так и не смогла похоронить. За окном Капитолий не спал. Огни города мерцали, словно тысячи глаз, наблюдающих за каждым её шагом. Завтра — тренировка, встреча ещё один шаг к Игре. Гермиона легла, но сон не приходил. Она лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как внутри неё переплетаются страх, злость, усталость… и что-то ещё, чему она не хотела давать имя. На тумбочке рядом с кроватью лежало письмо. Красный конверт в холодной комнате. Как рана, которая ещё не начала заживать.