Осколки Небытия

Шаг через порог мастерской дался Камило тяжело. Воздух здесь был иным — прохладным, пропитанным терпким запахом свежей древесины и разогретого пчелиного воска. В Энканто всё пахло цветами Изабеллы или выпечкой Джульетты, но здесь царил запах тяжёлой работы. ​Камило замер у самого входа, не решаясь пройти дальше. Внутри мастерской по стенам на кожаных ремнях висели инструменты, чьи стальные лезвия тускло поблескивали. ​Матео уже был в глубине помещения. Он не оборачивался, словно давая Камило время освоиться. Он подошел к массивному верстаку, на котором покоилась заготовка — будущая спинка стула, украшенная еще только намеченной резьбой. ​— Проходи, Мадригаль, — не оборачиваясь, бросил Матео. Его голос в замкнутом пространстве зазвучал еще глубже, отражаясь от деревянных стен. — Не стой на сквозняке. ​Камило сделал несколько неуверенных шагов. Он чувствовал себя здесь неестественно ярким в своем желтом пончо. ​— У тебя тут... специфически, — выдавил он, пытаясь нащупать привычный тон светской беседы. — Темновато. Как ты вообще видишь, что режешь? Или плотники в твоих краях наделены кошачьим зрением? ​Матео наконец повернулся. Он держал в руке широкий нож для тески. В полумраке его глаза казались почти черными, лишенными дна. Он указал концом ножа на грубый табурет в углу, заваленный какими-то чертежами. ​— Глаза часто обманывают, — просто сказал он. — Дерево нужно чувствовать пальцами. Если ты будешь полагаться только на то, что видишь, ты никогда не поймешь, где оно треснет под нагрузкой. ​Он смахнул бумаги с табурета, освобождая место. — Садись. И прекрати так сжимать кулаки. ​Камило медленно опустился на табурет. Поверхность дерева была неровной. Он действительно поймал себя на том, что его пальцы впились в ткань пончо так сильно, что костяшки побелели. Он заставил себя расслабиться, но это стоило ему больших усилий. Тишина, о которой говорил Матео, начала заполнять пространство. Это не была уютная тишина сна. Это была тишина ожидания. ​Матео вернулся к верстаку и занялся делом. Камило наблюдал за его руками. ​— Почему ты это делаешь? — вдруг спросил Камило. Его собственный голос показался ему таким жалким в этой мастерской. ​Матео на секунду замер, не отрывая лезвия от дерева. — Что именно? Строгаю стул? ​— Нет. Почему ты не просишь меня... ну, ты знаешь. Каждый в Энканто, когда видит меня, хочет шоу. «Камило, стань моим кузеном!», «Камило, покажи меня со стороны!». Всем нужно, чтобы я заполнил их скуку. А ты просто... молчишь. ​Матео отложил нож и посмотрел прямо на него. В его взгляде промелькнуло нечто, что заставило Камило внутренне содрогнуться — это была смесь понимания и какой-то тихой грусти. ​— Потому что я не люблю подделки, — ответил Матео. — В моем городке за горами было много фальши. Люди улыбались в лицо и прятали ножи за спиной. Но дерево никогда не лжет. Если оно гнилое внутри, никакая позолота его не спасет. Ты напомнил мне такое дерево, Камило. Тебя так густо покрыли «позолотой» твоего дара, что ты сам забыл, какая у тебя сердцевина. ​Камило почувствовал, как к горлу подступил ком. Ему хотелось превратиться в кого-то страшного, чтобы заставить этого дерзкого парня замолчать. Но вместо этого он лишь сильнее вжался в табурет. ​— Моя «сердцевина» — это семья Мадригаль, — холодно ответил он, хотя его голос неуверенно дрожал. — Мой дар — это наше чудо. Оно спасло нас. ​— Чудо — это когда ты можешь смотреть на себя в зеркало и не хотеть отвернуться, — парировал Матео. ​— Ты странный, плотник, — прошептал Камило. — А ещё ты говоришь так, будто ты старше моего папы. ​Матео усмехнулся — впервые за всё время. — Тяжелый труд и одиночество заставляет быстро взрослеть. Когда ты один, у тебя много времени, чтобы замечать детали. ​— И что еще ты заметил во мне? — Камило сам не понял, зачем задал этот вопрос. ​Матео подошел ближе. Он остановился в шаге от Камило, возвышаясь над ним. Запах древесины стал ещё ярче. ​— Я заметил, что ты не умеешь говорить «нет», — тихо сказал Матео. — Ты так боишься разочаровать этот город, что готов стереть себя в пыль, лишь бы они продолжали хлопать. Но здесь, за этой дверью, тебе не нужны апплодисменты, тебе нужно просто... быть. ​Он протянул руку и на этот раз не смахнул пыль, а коснулся кончиками пальцев виска Камило, там, где под кожей билась жилка. — Ты здесь, Камило Мадригаль? Или я разговариваю с очередной тенью? Камило внезапно вздрогнул. Реальность обрушилась на него, как холодная вода. Снаружи, за тонкими стенами мастерской, послышался звон церковного колокола, отбивающего полдень. ​Полдень. ​— Сеньора Гусман! — выдохнул Камило, резко отстраняясь. Его движение было таким порывистым, что он едва не опрокинул табурет. Магия внутри него, почуяв панику, тут же отозвалась коротким, болезненным спазмом в животе. — Я... я должен был вернуться к ней десять минут назад. Она ждет своего «внука». Если она заметит, что я исчез, Абуэла... ​Он начал лихорадочно поправлять пончо, руки его дрожали, взгляд заметался по мастерской, ища выход. ​— Мне нужно бежать. У меня дела, — тараторил он, снова надевая маску суетливого весельчака, но на этот раз она сидела на нем криво. — Спасибо за... за тишину. Но Энканто не ждет, плотник. Мадригали всегда должны быть там, где их ждут. ​Матео не пытался его удержать. Он лишь медленно опустил руку, ту самую, которой только что касался кожи Камило. Его лицо снова стало непроницаемым, но в глубине глаз промелькнуло разочарование — не злое, а какое-то усталое. ​— Понимаю, — коротко ответил он. — Долг. Традиции. Лак. ​Камило уже не слушал. Он выскочил из мастерской в пыльный переулок, ослепленный ярким солнцем. На бегу он сосредоточился, чувствуя, как его тело послушно, но с какой-то новой, тяжелой неохотой сжимается, превращаясь в маленького мальчика. Когда он выбежал на площадь к сеньоре Гусман, он уже широко улыбался, хотя внутри него всё кричало от невыносимого желания вернуться в прохладу опилок.