Теория струн и дырявых носков

Воскресенье Арсений встретил с твердым намерением игнорировать существование сорок второй квартиры. Он даже купил беруши — ярко-оранжевые, позорно дешевые штуковины, которые смотрелись в его ушах как два инородных тела, решивших колонизировать его идеальный слух. Сидя за столом и пытаясь вникнуть в тонкости «Критики чистого разума», Арсений понял, что беруши работают слишком хорошо. В них он слышал только собственное сердцебиение и то, как кровь шумит в висках. Это было… скучно. Он вытащил одну берушу и тут же услышал за стеной приглушенный, но вполне отчетливый звук. Тын-дын... тын-дын... тын... Шастун не играл. Он настраивал гитару. Судя по настойчивости, он делал это уже час. — Да натяни ты её уже, — прошипел Арсений в пространство, сжимая ручку так, что пальцы побелели. Через десять минут звук сменился. Теперь это были робкие, почти нежные переборы. Антон явно старался быть тихим — он буквально «гладил котика», как и обещал. Мелодия была сбивчивой, местами спотыкалась, но в ней было что-то… тоскливое. Арсений поймал себя на том, что подпирает щеку рукой и слушает. Это была не очередная попытка перепеть Меладзе и не шумная попса из радио. В этих звуках не было ни пафоса, ни желания кому-то понравиться. Это было что-то живое и очень личное, что Антон, видимо, мучительно пытался родить из своей лохматой головы прямо сейчас. Вдруг мелодия оборвалась резким, болезненным звуком. — Ай, бля! — донеслось из-за стены, а следом — грохот чего-то падающего (кажется, стул). Арсений даже не успел подумать. Он встал, подошел к стене и трижды постучал костяшками пальцев. — Шастун! Вы там самоликвидировались? Тишина. Потом шорох у самой стены. Такое ощущение, что Антон прижался к ней с той стороны всем телом. — Арсений Сергеич? — голос был совсем рядом, приглушенный бетоном, но подозрительно близкий. — Вы меня слышите? — Я слышу ваши страдания так, будто сижу у вас на коленях, — отрезал Арсений, прислонившись лбом к прохладным обоям. — Что случилось? Снова гравитация? — Струна лопнула, — в голосе Антона слышалось искреннее горе. — Прямо по пальцу. Кровь, боль, рок-н-ролл… У вас пластыря нет? У меня закончились, когда я зеркало вешал и палец рамой прищемил. Арсений закрыл глаза. «Не иди туда. Не открывай дверь. Пусть он истечет кровью и тишина наконец наступит», — советовал внутренний голос. — Пять минут, — бросил Арсений стене. Через пять минут он стоял на пороге сорок второй. В руках — аптечка, выглядящая так, будто её собирали для полевого госпиталя: все коробочки в ряд, срок годности проверен, антисептики на любой вкус. Антон стоял в коридоре. На этот раз на нем были штаны — широкие серые треники, которые висели на его бедрах на честном слове. Футболка была мятой, а на указательном пальце левой руки действительно проступала капля крови. — Проходите, — Антон отступил вглубь своего хаоса, выглядя при этом как побитый щенок, который знает, что нагадил на ковер, но очень надеется на ласку. Арсений вошел, стараясь не смотреть по сторонам. Но не смотреть было невозможно. Зеркало висело! Кривовато, с легким креном влево, но держалось. Под ним на полу валялась та самая гитара с сиротливо болтающейся порванной струной. — Садитесь, — Арсений указал на единственный стул, который не был завален одеждой. Антон послушно сел, вытянув свои бесконечные ноги. Арсений опустился на край дивана напротив, открыл аптечку и достал перекись. — Руку, — скомандовал он. Антон протянул ладонь. Арсений замер. Пальцы у Шастуна были длинными, тонкими, с выступающими костяшками и россыпью серебряных колец. Кожа была бледной, почти прозрачной. Арсений осторожно взял его за пальцы. Его собственные руки были сухими и холодными, а ладонь Антона — обжигающе горячей. — Щипать будет? — шепотом спросил Антон, не сводя глаз с Арсения. — Будет. Терпите, — Арсений капнул перекись на порез. Белая пена зашипела. Антон дернулся, но руку не убрал. Вместо этого он подался вперед, сокращая расстояние между ними до критического. — Вы так серьезно это делаете, — заметил Антон. — Будто я не палец порезал, а мне ногу отрывает. — Я просто не люблю делать вещи наполовину, — Арсений аккуратно протер кожу вокруг ранки салфеткой. — В отличие от некоторых, кто вешает зеркала на соплях и добром слове. — Оно висит! — гордо возразил Антон. — Вы же сами видите. — Оно взывает о помощи, Антон Андреевич. Оно просит избавить его от страданий и этой рамы, — Арсений достал пластырь. — Держите ровно. Он начал обматывать палец пластырем. Его пальцы мелькали быстро и точно, но в какой-то момент он почувствовал, как Антон перевернул ладонь, и теперь кончики пальцев Шастуна едва заметно касались запястья Арсения. Там, где пульс. Арсений замер. В комнате стало слишком тихо. Слишком душно. — Арсений Сергеич, — тихо позвал Антон. — Что еще? — Попов поднял взгляд. Антон смотрел прямо на него. Без тени привычной шутливости. В его глазах отражался свет лампы, и та самая родинка на носу казалась сейчас единственной точкой опоры в этом перевернутом мире. — А вы когда-нибудь… ну, просто так, без повода, делали что-то неправильное? — спросил Антон. — Ну там, не по расписанию? Не по Гегелю? Арсений медленно отпустил его руку. — Прямо сейчас, Шастун. Прямо сейчас я нахожусь в квартире, которая нарушает все законы санитарии, и лечу палец человеку, который лишил меня сна. Это — самое неправильное, что я делал за последние десять лет. Антон вдруг улыбнулся. Широко, искренне, обнажая мелкие зубы. — Значит, прогресс есть. Хотите чаю? Без подвоха. У меня кружки чистые. Я их сегодня утром мыл. Специально. На случай, если вы зайдете. Арсений посмотрел на него. Потом на аптечку. Потом на грязный подоконник. — Вы мыли кружки, надеясь, что я зайду? — Арсений выгнул бровь. — Вы планировали травму, Шастун? Это был расчет? — Ну… — Антон замялся, потирая затылок здоровой рукой. — Травму я не планировал. Но я знал, что вы не выдержите моих мучений со стеной. Вы же такой… правильный. Вам же больно смотреть, когда что-то не так. Арсений встал, захлопнув аптечку. — Чай — это лишнее. Идите заниматься своими делами. И ради бога… не трогайте гитару до завтра. Дайте инструменту отдохнуть от вашего энтузиазма. Он уже шел к выходу, когда голос Антона догнал его в спину: — Арсений Сергеич! А вы завтра в универе? Я… я там буду мимо проходить. Может, пересечемся? Арсений не обернулся. Он просто закрыл за собой дверь, чувствуя, как на запястье всё еще горит то место, где его касались пальцы соседа. — Пересечемся, Шастун. В суде по поводу моих нервных клеток, — пробормотал он, заходя в свою стерильную, тихую и — внезапно — пугающе пустую квартиру. *** Утро понедельника встретило Арсения привычным ритуалом: идеально выглаженная рубашка, чашка черного кофе и полное отсутствие звуков за стеной. Это должно было радовать, но почему-то тишина казалась какой-то… неестественной. Будто вакуум перед взрывом. Университетские коридоры гудели. Арсений шел сквозь толпу студентов, чувствуя себя ледоколом в арктических водах. Его уважали, его побаивались, и никто никогда не посмел бы подойти к нему ближе, чем на расстояние вытянутой руки. — Арсений Сергеевич! — окликнул его декан в дверях кафедры. — Зайдите на минутку, есть разговор по поводу распределения нагрузки на спецкурсах. Арсений кивнул, поправляя часы. Разговор затянулся на сорок минут, и когда Попов наконец вышел, до его лекции оставалось всего ничего. Он свернул в сторону большой аудитории, на ходу просматривая заметки в планшете, и вдруг… — Эй! Профессор! Псс! Арсений замер. Этот шепот невозможно было спутать ни с чем. Он медленно повернул голову. Возле огромной колонны, пытаясь слиться с лепниной (что при его росте было физически невозможно), стоял Антон. На нем была огромная толстовка цвета «вырвиглаз-оранж» и — о чудо — джинсы без дырок, хотя и подозрительно узкие. Волосы были приглажены, но одна прядь всё равно упрямо торчала вверх, как антенна, ловящая сигналы из космоса. — Шастун? — Арсений окинул его взглядом, полным искреннего недоумения. — Вы что здесь делаете? И почему вы выглядите так, будто грабили магазин дорожных знаков? Антон отлепился от колонны и сделал шаг навстречу, неловко пряча руки в карманах. — Я же говорил, что буду мимо проходить! Ну, почти мимо. Консерватория в десяти минутах, я решил заскочить… посмотреть на вашу среду обитания. Тут прикольно. Пахнет старыми книгами и безысходностью. — Здесь пахнет наукой, Антон Андреевич. И дисциплиной, — Арсений понизил голос, заметив, как проходящие мимо студентки начали оборачиваться на яркое пятно по имени Антон. — Уходите. У меня лекция через две минуты. — Да я на секунду! — Антон вытащил руку из кармана. Его указательный палец всё еще был заклеен тем самым пластырем, который Арсений наклеил ему вчера. Пластырь выглядел грязноватым, но явно носимым с гордостью. — Я вот… яблоко принес. Помните, я обещал? Оно чистое, я его даже помыл. В туалете на первом этаже. Он протянул Арсению крупное, вызывающе красное яблоко. Арсений посмотрел на яблоко. Потом на Антона. Потом на часы. — Вы пришли сюда, в другой университет, чтобы вручить мне фрукт, помытый в общественном туалете? — Ну… — Антон смущенно шмыгнул носом, и родинка на его носу забавно дернулась. — Это был жест доброй воли. И вообще, оно импортное. Наверное. Арсений почувствовал, как внутри него что-то опасно накренилось. Это было так глупо, так нерационально и так… не по-поповски. — Дайте его сюда, — Арсений быстро выхватил яблоко, пряча его в сумку с ноутбуком. — И исчезните. Если я увижу вас в радиусе километра от аудитории, я поставлю вам незачет по жизни. — Понял, принял! — Антон расплылся в своей солнечной улыбке, от которой у Арсения на мгновение потемнело в глазах. — Удачи на лекции, Арсений Сергеич! Расскажите им что-нибудь такое… чтобы они тоже захотели купить вам яблоко! Антон развернулся и, почти вприпрыжку, направился к выходу, едва не сбив по пути профессора по логике. Арсений вошел в аудиторию. Студенты мгновенно затихли. Он подошел к кафедре и полез в сумку, но пальцы вместо привычного чехла сначала наткнулись на холодный бок яблока. Арсений на секунду запнулся, прежде чем нащупать край ноутбука и вытянуть его на стол. «Идиот», — привычно подумал он. — Тема сегодняшней лекции, — громко произнес Арсений, глядя куда-то поверх голов студентов, — «Концепция прекрасного в немецкой классической эстетике». И впервые за пять лет преподавания он поймал себя на пугающей мысли, что «прекрасное» в его голове сегодня упорно ассоциируется с оранжевой толстовкой и заклеенным пластырем пальцем. *** Арсений честно пытался быть профессионалом. Он читал лекцию, мастерски жонглируя терминами, но каждый раз, когда он лез в сумку за маркером или лазерной указкой, он натыкался пальцами на гладкую, прохладную кожу яблока. Это было похоже на присутствие шпиона в его идеально выстроенном штабе. Вечером, вернувшись домой, он первым делом выложил подношение на кухонный стол. Яблоко на фоне минималистичного интерьера Попова смотрелось как инородный объект, упавший с метеоритом. Арсений сел напротив. Он не хотел его есть. Это было бы актом капитуляции. Но и выбросить его — почему-то — казалось актом неоправданной жестокости. Он взял нож, идеально наточенный, и начал резать фрукт на тонкие, прозрачные дольки. Это было похоже на хирургическую операцию. «Интересно, — думал он, отправляя дольку в рот, — он действительно мыл его в туалете или это была очередная попытка меня спровоцировать?» Яблоко оказалось неожиданно сладким. И хрустящим. В этот момент за стеной послышался звук. Арсений напрягся, ожидая очередного гитарного апокалипсиса, но вместо этого раздалось… пение? Нет, скорее негромкое мурлыканье под нос. Шастун что-то напевал, и на этот раз мелодия была на удивление стройной. Арсений подошел к стене с последней долькой яблока в руке и прислушался. — «...и если ты когда-нибудь решишь сбежать из этого ада...» — донеслось обрывистое, хриплое. — «...я куплю тебе пластырь и яблок...» Арсений подавился. Этот придурок сочинял песню? Про него? Про пластырь? Попов с силой грохнул кулаком по стене. — Шастун! Смените репертуар! Это невыносимо! За стеной наступила гробовая тишина. Слышно было, как упал медиатор. — Арсений Сергеич? — голос Антона звучал так, будто он стоял вплотную к розетке. — А что, плохо? Ритм не тот? Или рифма «ада — яблок» — это слишком по-марксистски? — Это преступление против поэзии, Антон! — крикнул Арсений, чувствуя, как лицо заливает краска. — И против моего здравого смысла! Идите… идите чистить зубы и ложитесь спать! — Так я только разогрелся! — обиженно крикнули в ответ. — Я думал, яблоко подействует как подкуп! — Оно подействовало как токсин! У меня от вашей лирики изжога! Арсений отошел от стены, тяжело дыша. Он чувствовал себя подростком, который переругивается с соседом по парте, а не серьезным ученым. Это было возмутительно. Это было неправильно. И это было чертовски весело, если быть до конца честным с самим собой.