Снова к тебе

      Боль. Свет. Тьма.       Этими тремя словами в памяти Пуберта откладываются проводимые им на больничной койке дни. Тогда он боролся с тьмой, выплывая навстречу свету. Первый увиденный им свет — белый потолок палаты. Первое ощущение — невероятная слабость. Пуберт даже вздохнуть смог с трудом, не вышло и лапой пошевелить. Потом снова проваливался во мрак, так и оставаясь один на один с болью и слабостью. Боль смягчали лекарства, но и с ними Пуберту было тяжело.       Тот кошмарный день Пуберт запомнит на всю жизнь. Он дрался редко, с побоями знаком не был, но чтобы так сразу, чуть не до смерти… Её Пуберт боялся — и боится — пуще всего. Доктора сказали, что он чудом её избежал. Нож пробил лёгкое, второй удар пришёлся в живот, под печень.       Но и во мраке Пуберт находит свет. Теперь он живёт так, уже не один год. Два ярких луча света — мать и Йорунн.       Гелайена прерывает свою рабочую поездку в Осхаэрию. Светлую рысью мордочку, залитую слезами боли и счастья, Пуберт видит первой. Он чувствует тепло её лап, её нежные поцелуи, слышит её всхлипывания, но они не затмевают яркую материнскую улыбку.       — Мой милый… — шепчет Гелайена и подносит безвольную, но тёплую лапу сына к своей щеке. — Я с тобой, Пуберт…       Но сил его хватает лишь на слабый хриплый шёпот:       — Не уходи, мама…       Гелайена — с блестящими от слёз красивыми глазами — кладёт лапу на грудь сына и отвечает:       — Я всегда с тобой, мой хороший…       Даже короткий разговор отнимает у Пуберта силы, и под мягкий голос мамы и надоедливый писк медицинского оборудования он расстаётся с реальностью. Принять беспамятство — облегчение, отдых после выматывающего дня, и Пуберт с трудом улыбается, когда Гелайена целует его лоб.       Напуганная случившимся, от него не отходит и Йорунн. Пережившая настоящий ужас, начисто забывшая о том, что их не связывают отношения, она заботится о нём, как прекрасный друг. И не может сдержать дрожи в голосе, когда рассказывает:       — Я боялась, что ты умрёшь, Пуберт… — Голос Йорунн — тише шороха осенней листвы. — Мы боялись, что не сможем остановить кровь до приезда врачей. Ты пришёл в себя, когда тебя несли в фургон, но лишь на мгновение. А по пути в госпиталь у тебя остановилось сердце. Ты не дышал… я тоже, от страха. За тебя…       Сердце Пуберта снова бьётся — слабо, но в него вернулась жизнь. Та, которую едва не отнял психопат Дитрих. Теперь он находится за решёткой — арест произвела прибывшая на место происшествия Джуди Хоппс. Дитрих был связан Джимсом, дёргался и грязно ругался, сыпля проклятия на голову Йорунн и Рысевичей, ещё пытался цапнуть за лапу Джуди. Как будто Пуберт Рысевич за свою недолгую жизнь натерпелся мало унижений и оскорблений. Теперь Дитриху грозит большой срок, а Пуберту — долгое лечение и восстановление. Но всё могло кончиться намного хуже. И Пуберту есть ради кого жить.       Проходит почти месяц. Состояние Пуберта после тяжёлых ранений улучшается, и он понемногу пытается ходить. Но — сильно исхудавший — Пуберт слабо держится на ногах, его шатает из стороны в сторону. Правда, рядом с ним есть крепкая поддержка в виде Джимса и Йорунн. Один раз, не удержавшись на дрожащих ногах, Пуберт неловко ступает в сторону и чуть не падает, когда его поддерживают охнувшая Йорунн и посмеивающийся Джимс.       — Буду называть тебя космонавтом, пока не будешь твёрдо держаться, — веселится он. — Космонавты после пребывания в космосе заново учатся ходить.       — Твои шутки — просто космос, — фыркает Пуберт.       Не унывающий и всегда пребывающий в хорошем расположении духа Джимс крепко жмёт лапу Пуберта и хлопает его по плечу.       — Набирайся сил, дружище, и пожелай мне удачи. Завтра я могу из своего звания вычеркнуть слово «кандидат».       Джимс уходит и оставляет Пуберта с Йорунн наедине. Уставший Пуберт ложится на широкую и удобную кровать — стараниями матери он переведён в отдельную палату. Бок ещё пронзает тупая и надоедливая боль, конечности кажутся чужими, будто налитыми свинцом. Туловище ещё перевязано тугими бинтами, пару раз раны открывались. Однако Пуберта это уже не пугает — он знает, что поправится. А как дальше будет жить — само время покажет. И время его наполнено Йорунн. Со времени расставания она оказывается к нему ближе некуда. Только Пуберт не возражает. Сейчас он чувствует себя счастливым. Слабость и боль — не помехи для счастья.       Молчание наполняет палату, связывает обоих. И оба хотят его нарушить.       — Не везёт мне в личной жизни, — вздыхает Йорунн.       — Не переживай, — слабо улыбается Пуберт. — Своё счастье ты найдёшь, оно где-то рядом.       Его счастье точно рядом. То счастье, которое нельзя забыть. То счастье, которое кажется и близким, и далёким. То счастье, которое Пуберт всегда держал в мыслях около себя. Держит до сих пор. Только думает ли о нём Йорунн, о Пуберте? Видит ли его счастливым и хочет ли быть счастливой сама?       — Казалось, что судьба улыбается, а потом скалится, — продолжает Йорунн.       — Я не хотел портить тебе жизнь, — закрыв глаза, произносит Пуберт.       Йорунн быстро поворачивается к нему.       — Что? — вырывается у неё. — Нет, Пуберт, нет! Ты не портил мне жизнь, это… я повела себя, как последняя идиотка.       — Ты заслуживаешь кого-то лучше, чем я, — упрямо продолжает Пуберт, хотя мысли его совсем иные — он не хочет вновь терять Йорунн. Проклятье, да что же он делает?! Он хочет дать ей свободу выбора, а в мыслях — привязывает к себе.       — Я вычеркнула тебя из жизни, как преступника, — не останавливается Йорунн. — Но настоящего преступника увидела в тот день. Дитрих просто не давал мне прохода.       — Никогда не поздно отпустить прошлое, пусть это и тяжело, Рун, — говорит Пуберт. — Я был слеп. Слепо любил свою семью, хотел всем угодить, а в ответ что получал? Я был отвергнут своими родными, кроме мамы. Она всегда была на моей стороне, даже расстояния между нами не ощущались. Она всё поняла, её слова без внимания не остаются. Когда я был без сознания, пару раз звонили Кэттрик и Китти. Они всегда смотрели в рот отцу, маячили за ним, как два лишних хвоста, а меня обрекли на отторжение. Судьба отплатила мне за всё содеянное, но отец… Я всё равно не могу о нём не думать. Он лишён права на свидания, на звонки. В этой тюрьме его изолировали за попытку побега и за то, что он пытался склонить на свою сторону других заключённых. Тогда я жалел отца, что его план не удался. А потом другим взглядом увидел его… то есть наши деяния. И задался вопросом — как можно назвать преступления деяниями? В каком ключе? Постой, — Пуберт приподнял лапу, видя, что Йорунн хочет что-то сказать. — Прадед Эбенезер, дед Пирехмус, отец, я… Верно писали в сетях, верно и ты говорила — наследственность не задавить. Но я, как вспомню, что творил, какой опасности подвергал тех, с кем мог бы подружиться, — так просто чувствую, как по спине холод течёт. И от одной такой мысли страшно, безумно страшно! Я скрывал истинные намерения, в итоге они обернулись против меня. Я пытался убить, а в итоге — чуть не убили меня. Это бумеранг. После возвращения из тюрьмы я хотел жить обычной жизнью. В нашем поместье я никогда не был счастлив, да и друзей у меня было мало. Знаешь, Рун, я так хочу, чтобы какой-нибудь гений изобрёл машину времени! Вернуться туда и расставить в своей жизни так, как я хочу теперь. Я просто хочу быть собой — таким же, каким ты меня запомнила после нашей ночи в Пустыне перед Зоотениалом. Хочу, чтобы меня ждал успех, эти слова я слышал будто в прошлой жизни. И чувствую, что после всех этих слов, после всего потока сознания, от клейма преступника мне не избавиться никогда. Фамилию Рысевич не вычеркнешь. И мне до сих пор больно, Рун… — Пуберт прерывисто вздыхает и еле слышно доканчивает: — До дрожи…       Пуберт закрывает глаза, чувствуя, как усталость обволакивает его, как тело сливается с мягким и качественным матрацем. Кажется, что кровать плывёт под ним, а в ушах будто мелко-мелко стучат молоточки. Но с тем он чувствует облегчение — теперь он сполна открылся Йорунн. Слова и действия теперь за ней, и Пуберт ждёт.       Он чувствует, как Йорунн берёт его лапу в свои.       — Я тебя запомнила, Пуберт, — отвечает она, согревая мягкую лапу своим теплом. — Таким настоящим. И смелым, ведь ты защищал меня. Останься таким…       Пуберту хочется навсегда остаться в ощущении нежного тепла, которое широкими волнами бежит по телу после прикосновений Йорунн. Она держит его лапу и не отпускает — так же, как держала, когда он хрипел и метался на полу, истекая кровью, когда его везли в госпиталь. От охватившего его прилива нежности и заботы Пуберт чувствует, как начинает щипать в глазах.       — Ты не оставишь меня? Не уйдёшь?       Ребяческий вопрос повисает в воздухе, сорвавшись с языка против воли. Потом следует нерешительная просьба:       — Наклонись ближе, пожалуйста.       Йорунн придвигается ближе к Пуберту. Чуть подрагивающая лапа его медленно поднимается и дотрагивается до щеки Йорунн, пушистой и красивой. И Йорунн догадывается, о чём думает Пуберт, на что он надеется. На то, что между ними снова зацветёт любовь.