Маленькая Луна

      Вот мы вернулись в Снежную. Всю дорогу домой я чувствовала себя паршиво. Не физически, хотя и это тоже – вечная тошнота, ставшая моим постоянным спутником, не давала покоя. Паршиво было на душе, в самой ее глубине, где поселилась тяжесть, которую не могли развеять ни привычные пейзажи, ни даже знакомый запах морозного воздуха.       Клэр и Макс пытались со мной поговорить. Их голоса, обычно такие успокаивающие, сейчас казались далеким эхом, проникающим сквозь плотную завесу моих собственных мыслей. Я не хотела ни с кем разговаривать. Слова застревали в горле, превращаясь в колючие комки, которые я боялась выпустить наружу. Любая попытка начать разговор казалась бессмысленной, как попытка объяснить цвет слепому.       Фрэнк и Хьюго ехали самыми последними. Я чувствовала их взгляды, ощущала их осторожность, явно пытаясь попасть под мою горячую руку. Они знали, что я не в себе, и, видимо, решили переждать бурю, держась на безопасном расстоянии. Пусть. Сейчас я была готова взорваться на кого угодно, но их присутствие, их молчаливое ожидание, лишь усиливало мое чувство изоляции.       Все мои мысли были о Капитане. О том, как он остался сидеть на троне в Натлане, как он пожертвовал собой. Эта мысль не давала покоя, она вгрызалась в мое сознание, не позволяя ни на секунду забыть о его отваге, о его самоотверженности. Он был героем, а я… я просто возвращалась домой, неся в себе его наследие.       И еще эта тошнота. Она была не просто физическим недомоганием. Она была постоянным напоминанием. Напоминанием о том, что у нас будет ребенок. Его ребенок. И сам факт того, что придется воспитывать его одной, не грел душу. Ни капли. Холодная, пустая комната в сердце, где раньше теплилась надежда, теперь зияла пустотой. Но это был его ребенок. Его кровь. И у меня не было другого выбора. Только вперед, сквозь эту боль, сквозь эту пустоту, неся в себе жизнь, которая была всем, что от него осталось.       Снежная встретила нас привычной тишиной, нарушаемой лишь скрипом снега под ногами и отдаленным лаем собак. Дома, казалось, спали под толстым одеялом из снега, их окна были темными, словно закрытые глаза. Я слезла с лошади, не дожидаясь помощи, и мои ноги, привыкшие к долгим переходам, едва держали меня. Каждый шаг отдавался тупой болью в висках, а мир вокруг казался размытым, словно я смотрела на него сквозь толщу воды.       Клэр и Макс, наконец, решились подойти. Клэр осторожно положила руку мне на плечо, но я вздрогнула, отстраняясь. Мне не нужна была жалость, не нужна была поддержка. Мне нужно было время, чтобы собрать себя по кусочкам, чтобы понять, как жить дальше с этой ношей, с этой пустотой. Макс, всегда более прямолинейный, просто кивнул, его взгляд был полон понимания. Он знал, что сейчас слова бесполезны.       Фрэнк и Хьюго, наконец, подъехали к штабу. Они молча выгружали вещи, их движения были медленными и осторожными, словно они боялись нарушить хрупкое равновесие, в котором я находилась. Я прошла мимо них, не поднимая глаз, и направилась к своей комнате. Дверь, обычно гостеприимно распахнутая, сегодня казалась тяжелой, словно сделанной из свинца.       Внутри было холодно и пусто. Запах пыли и застоявшегося воздуха ударил в нос, усиливая тошноту. Я скинула плащ, бросив его на пол, и опустилась на стул у стола. Голова кружилась, а в ушах звенело. Я закрыла глаза, пытаясь заглушить хаос в своей голове, но образ Капитана, сидящего на троне, его спокойное, решительное лицо, стоял перед глазами. Он выбрал свой путь, и я должна была выбрать свой.       Рука невольно легла на живот. Там, внутри, росла новая жизнь, его жизнь. Это было единственное, что осталось от него, единственное, что связывало меня с ним. И это было единственное, что давало мне силы двигаться дальше. Я не знала, как я справлюсь, но я знала, что справлюсь. Ради него. Ради нашего ребенка.       Я встала, подошла к окну и посмотрела на заснеженную Снежную. Она была такой же, как всегда, спокойной и невозмутимой. Теперь мне предстояло самое трудное. Рассказать родителям. Их лица, их боль, их вопросы – все это казалось неподъемным грузом. А потом – Царица. Доложить ей о случившемся, о потере, о том, что Капитан… Он больше не вернется. Слова застревали в горле, как и раньше, но теперь к ним добавилась новая, ледяная тяжесть.       Вечерний воздух был прохладным, но я его почти не чувствовала, погруженная в свои мысли. Каждый шаг к родительскому дому казался тяжелее предыдущего. В руках я сжимала ключи, словно они могли дать мне хоть какую-то опору в этом надвигающемся шторме. Я знала, что должна сказать им. Слова, которые я должна произнести, были острыми, как осколки стекла, и я боялась, что они ранят их так же сильно, как и меня.       Когда я повернула ключ в замке и толкнула дверь, привычный запах дома – смесь маминых специй и чего-то неуловимо родного – ударил в нос. Краем глаза я увидела их. Папа, сидевший в своей коляске, склонился над кухонным столом, что-то рассматривая. Мама, как всегда, была у плиты, помешивая что-то в кастрюле. На мгновение я почувствовала укол облегчения – они здесь, они в порядке. Но это облегчение было мимолетным, как солнечный луч сквозь тучи.       Я вошла, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, хотя внутри все дрожало.       — Привет, мам, пап.       Мама обернулась, улыбка осветила ее лицо, но тут же сменилась тревогой, когда она увидела мое лицо.       — Доченька, ты чего такая бледная? Что-то случилось?       Я подошла ближе, мои ноги казались ватными. Папа поднял голову, его глаза, всегда полные доброты, сейчас смотрели с беспокойством.       — Все хорошо, пап? – спросила я, хотя знала, что это не так. Он лишь кивнул.       Я села за стол, напротив них. Тишина повисла в воздухе, тяжелая и давящая. Я смотрела на их лица, на их привычные, любящие выражения, и сердце мое сжималось. Как сказать им, что мир, который они знали, рухнул? Как объяснить, что Капитан, их зять, больше не вернется?       — Мам, пап, – начала я, и мой голос сорвался. Я прокашлялась, пытаясь собраться. - Мне нужно вам кое-что сказать.       Я видела, как они напряглись. Мама подошла и села рядом, ее рука легла на мою.       — Что такое, милая?       — Капитан... – я не могла произнести это слово без боли. - Он... он больше не вернется.       Их лица изменились. Удивление, потом недоумение, затем страх.       — Что ты имеешь в виду, доченька? – спросил папа, его голос был тихим и хриплым.       — Он... он пожертвовал собой, – выдохнула я, и слезы, которые я так долго сдерживала, хлынули потоком. - Чтобы спасти других. Он герой.       Мама ахнула, ее рука сжала мою сильнее. Папа откинулся на спинку коляски, его лицо стало пепельным. Я видела, как они пытаются осмыслить мои слова, как реальность обрушивается на них.       — Но... но как же предложение? – прошептала мама, ее глаза были полны слез. - Ты же рассказывала, что он сделал тебе предложение. Вы собирались...       Я кивнула, не в силах говорить. Да, предложение. Я помнила тот день, помнила его глаза, полные любви и надежды. А теперь...       — И еще кое-что, – сказала я, чувствуя, как мое тело дрожит. Я посмотрела на свой живот, который уже начинал округляться. - Я... я беременна.       Это было слишком. Слишком много для одного вечера, для одной семьи. Я видела, как их лица исказились от шока и боли. Мама закрыла рот рукой, ее плечи затряслись. Папа смотрел на меня, его глаза были полны невыразимой скорби.       Я знала, что мой внешний вид, мое бледное, опухшее от слез лицо, мой живот, который я пыталась прикрыть руками, – все это говорило само за себя. Я была сломлена, но должна была быть сильной. Ради них. Ради ребенка.       — Я знаю, что это тяжело, – сказала я, мой голос был слабым, но твердым. - Но мы справимся. Вместе.       Я смотрела на них, на своих родителей, которые сейчас переживали такую же потерю, как и я.       На следующий день я сделала тест, который подтвердил мое положение и потом первым делом я отправилась на рассвете к Царице. Солнце еще только-только начинало пробиваться сквозь плотные шторы моего временного пристанища, окрашивая мир в нежные розово-золотые тона, но для меня это утро было серым и тяжелым. Каждый шаг отдавался тупой болью в висках, а желудок сводило от привычной уже тошноты. Сегодня к ней добавилась еще и слабость, разлитая по всему телу, и легкий озноб, который я пыталась игнорировать. Температура. Отлично.       Нужно было доложить, что Гнозис остался у Мавуики, а Капитан остался сидеть на троне в Натлане, пожертвовав собой. Эти слова, словно камни, давили на грудь, и я знала, что произнести их будет невыносимо. А про свою беременность не знаю, стоит ли упоминать, что я ношу ребенка Капитана. Эта мысль, одновременно пугающая и дарящая крохотную искорку надежды, крутилась в голове, не давая покоя. Да, все эти дни я практически не ела и почти постоянно плакала, организм явно ослаб. Мое тело, когда-то сильное и выносливое, теперь казалось чужим, хрупким сосудом, готовым разбиться от малейшего прикосновения.       Я вошла в тронный зал. Воздух здесь был прохладным и тяжелым, пропитанным запахом старых пергаментов и чего-то неуловимо-королевского. В глубине зала, на возвышении, сидела Ее Высочество. Ее лицо, обычно строгое, сегодня казалось еще более суровым, а глаза, цвета зимнего неба, смотрели прямо перед собой, не выражая никаких эмоций. Рядом с ней, как всегда, стоял Пьеро. Он был как всегда серьезен, его фигура, облаченная в темные одежды, казалась высеченной из камня. Я видела, как его взгляд изучающе скользит по мне, задерживаясь на бледном лице, на темных кругах под глазами, на дрожащих руках, которые я пыталась спрятать за спиной. Ну да, когда мы с ним виделись в последний раз, я выглядела не так... Ужасно.       Я сделала глубокий вдох, пытаясь собрать остатки сил.       — Ваше Высочество… — мой голос прозвучал хрипло, почти шепотом, и я закашлялась, пытаясь прочистить горло. Кашель отозвался болью в груди, и я почувствовала, как по вискам стекают капельки пота. Пьеро сделал едва заметное движение, словно собираясь подойти, но тут же замер, его взгляд стал еще более пронзительным.       Царица медленно повернула голову, и ее глаза остановились на мне. В них не было ни сочувствия, ни упрека, лишь холодное ожидание. Это было хуже всего. Я предпочла бы гнев, крик, что угодно, только не эту ледяную отстраненность.       — Говори, Феникс, — произнесла она, и ее голос, обычно мелодичный, сейчас звучал как удар колокола.       Я сглотнула, пытаясь найти в себе силы.       — Гнозис… он остался у Мавуики. Мы… мы не смогли его достать.- Слова дались с трудом, каждое из них было пропитано горечью поражения.       Царица лишь слегка приподняла бровь.       — И Капитан?       Этот вопрос был самым тяжелым. Я почувствовала, как к горлу подступает ком, а глаза начинают щипать.       — Капитан… он остался в Натлане. На троне. Он… пожертвовал собой, Ваше Высочество. Чтобы… чтобы спасти нас. Чтобы спасти Натлан. - Последние слова я произнесла почти шепотом, и слезы, которые я так отчаянно пыталась сдержать, наконец, хлынули, обжигая щеки.       Я опустила голову, не в силах смотреть на Царицу. Мне было стыдно за свою слабость, за свои слезы, но я ничего не могла с собой поделать. Мое тело дрожало, а в голове стучала одна мысль: Капитан мертв. Он мертв, и это моя вина.       В зале повисла тишина, нарушаемая лишь моим прерывистым дыханием и тихим всхлипыванием. Я чувствовала на себе взгляд Пьеро, но не смела поднять глаза.       Наконец, Царица заговорила снова.       — Пожертвовал собой… Значит, он исполнил свой долг. - В ее голосе не было ни скорби, ни сожаления, лишь констатация факта. Это было невыносимо.       Я подняла голову, ища в ее глазах хоть каплю человечности, но нашла лишь холодную сталь.       — Он был… он был больше, чем просто Капитан, Ваше Высочество. Он был… - Я запнулась, не зная, как выразить то, что чувствовала. Он был моим миром. Моей надеждой. Моей любовью.       Царица отвернулась, ее взгляд скользнул по Пьеро, который по-прежнему стоял неподвижно, как статуя.       — Пьеро, проводи ее. Ей нужен отдых.       Я почувствовала, как меня охватывает отчаяние. Отдых? Мне нужен был Капитан! Мне нужна была справедливость!       — Ваше Высочество, я… - Я попыталась возразить, но Пьеро уже сделал шаг ко мне.       — Идем, — его голос был тих, но в нем чувствовалась непреклонность. Он не смотрел на меня, его взгляд был устремлен куда-то поверх моей головы.       Я понимала, что спорить бесполезно. Царица приняла свое решение. И, возможно, она даже не заметила моей беременности. Или, что еще хуже, заметила, но предпочла проигнорировать.       Я позволила Пьеро взять меня за руку. Его прикосновение было холодным. Он настойчиво повел меня к выходу из тронного зала. Каждый шаг давался мне с трудом, и я чувствовала, как мир вокруг меня плывет.       Когда мы вышли из зала, я услышала, как Царица произнесла:       — Подготовьте все к почтению памяти о Капитане. И пусть это будет достойная церемония.       Эти слова, произнесенные так спокойно, так обыденно, словно речь шла о каком-то незначительном событии, окончательно сломили меня. Я почувствовала, как силы покидают меня, и мир вокруг померк. Последнее, что я помнила, это сильная рука Пьеро, которая не дала мне упасть.