Маленькая Луна

      Свежий воздух лесов Сумеру оседал в легких, заставляя дышать с трудом. Каждый шаг давался мне все тяжелее. Мои ноги, привыкшие к легкости, которую давала пиро-энергия, теперь казались свинцовыми гирями, вязнущими в сырой земле и цепляющимися за каждый корень. Я больше не чувствовала привычного тепла, разливающегося по жилам, того внутреннего огня, что был частью меня. Он все забрал. Холодный металлический браслет на моем запястье, его изобретение, высосал все до последней капли, оставив лишь пустоту и изнуряющую слабость.       Дотторе, напротив, шел впереди с неестественной легкостью, словно прогуливался по ухоженным садам академии, а не продирался сквозь дикие джунгли. Его длинное пальто даже не цеплялось за ветки, а маска скрывала любое выражение лица, делая его похожим на бездушного автоматона. В руке он небрежно держал древний, пожелтевший свиток.       — И как ты собираешься найти Ирминсуль? Что тебе дал этот свиток? — спросила я, с трудом перелезая через очередной массивный корень, похожий на скрюченную лапу лесного демона. Голос прозвучал хрипло и слабо.       Он остановился, но не обернулся. Лишь слегка повернул голову, и я почувствовала на себе его изучающий взгляд, даже сквозь маску.       — Ты его почувствуешь. Или твой ребенок. Ты поймешь.       — Ты убил всех в городе, даже Архонта... Я тебя ненавижу...       Слова сорвались с моих губ, пропитанные ядом и бессилием. Они повисли в тяжелом воздухе, но, казалось, не произвели на него никакого впечатления. Он просто продолжил идти.       — Ненависть — сильное чувство, — его голос был ровным и бесцветным, как дистиллированная вода. — Она может стать отличным топливом, когда все остальное иссякнет. Используй ее.       Я стиснула зубы. Топливо? Мой огонь погас. Он сам его погасил. Остался лишь пепел и холодная, всепоглощающая пустота. Воспоминания о том дне вспыхнули перед глазами, яркие и жестокие, как пламя, которого я лишилась. Крики людей на улицах, запах озона от его экспериментов, безжизненное тело Дендро Архонта, лежащее среди увядших цветов… И его рука, сжимающая мое.       Мы шли уже несколько часов. Солнце едва пробивалось сквозь густую крону деревьев, создавая причудливые узоры света и тени на влажной земле. Вокруг пели незнакомые птицы, жужжали насекомые, но для меня все это было лишь фоновым шумом, далеким и неважным. Единственной реальностью были боль в ногах, холод в груди и фигура впереди.       Внезапно я споткнулась. Ноги подкосились, и я рухнула на колени в грязь, тяжело дыша. Мир поплыл перед глазами.       — Вставай, — приказал он, даже не замедлив шага.       — Я не могу… — прошептала я, упираясь руками в землю. Пальцы утонули в мягкой, влажной почве.       Он наконец остановился и медленно обернулся. Подошел, возвышаясь надо мной, как монумент человеческой жестокости. Я не видела его лица, но чувствовала исходящее от него раздражение, смешанное с холодным любопытством ученого, наблюдающего за неудачным экспериментом.       — Твоя выносливость разочаровывает. Я рассчитывал на большее от носителя Глаза Бога, пусть и бывшего.       Он протянул руку. Я отшатнулась, но он схватил меня за предплечье и рывком поднял на ноги. Его хватка была стальной, безжалостной.       — Ты пойдешь. Ты нужна мне там.       Но в этот момент я ударила его лбом в нос и когда он отшатнулся, я собрала все силы и побежала.       Адреналин, смешанный с отчаянием, хлынул в кровь, давая ногам силу, о которой я и не мечтала. Я неслась сквозь заросли, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, оставляя царапины, острые листья резали кожу, но я не чувствовала боли. За спиной раздался раздраженный, почти нечеловеческий рык. Он не ожидал этого. Он считал меня сломленной, обессиленной, покорной.       Я бежала, подгоняемая его словами. «Ненависть — отличное топливо». Он был прав. Прямо сейчас я горела. Не привычным теплым пламенем, а холодной, яростной вспышкой, сжигающей все изнутри.       Лес вокруг словно ожил. Корни, казалось, сами расступались передо мной, а лианы отдергивались, открывая путь. Или это было лишь игрой моего воспаленного воображения? Я не знала и не хотела знать. Главное — бежать.       Позади послышался треск веток. Он был быстрее. Конечно, он был быстрее. Но вот резко я услышала как что-то двинулось, что-то каменное и вот подо мной словно пропала земля и я куда-то провалилась. Это оказались какие-то руины. К сожалению во время падения я больно ударилась бедром.       — Молодец, Элизабет, ты нашла его, а теперь иди вперед и без глупостей.       Ледяные пальцы в перчатке сжались на моем плече, и я замерла, не смея дышать. Голос Дотторе, спокойный и насмешливый, прозвучал прямо у уха, уничтожая хрупкую надежду на спасение. Он не гнался за мной. Он ждал. Вся эта погоня, мой отчаянный рывок — все было частью его игры. Он не просто преследовал меня, он направлял меня, как гончая направляет дичь в засаду.       — Как?.. — выдохнула я, поворачиваясь.       Я чувствовала его торжествующую ухмылку. Он не был запыхавшимся или грязным, как я. Его плащ был чист, поза — расслаблена. Он не бежал сквозь лес. Он просто появился здесь, словно шагнул из одной тени в другую.       — Технологии, моя дорогая. И знание местности. Эти руины не так уж и забыты, по крайней мере, для меня. Я знал, что ты инстинктивно побежишь к единственному укрытию в этом проклятом лесу. А теперь, как я и сказал, иди вперед.       Он подтолкнул меня в спину, направляя в темный проход. Каждый шаг отдавался болью в ушибленном бедре, но я шла, потому что выбора не было.       И вот мы шли по пещерам и вдруг я почувствовала как к моему носу прикоснулся листик что летел на встречу. Откуда тут листик? Ирминсуль рядом?       Мысль была настолько внезапной и дикой, что я споткнулась. Лист, невесомый и почти прозрачный, с золотистыми прожилками, медленно опускался на каменный пол. Он светился мягким, неземным светом, разгоняя мрак у наших ног.       Дотторе остановился позади меня. Я слышала, как он тихо, почти беззвучно рассмеялся.       — А вот и оно. То, ради чего стоило затевать эту маленькую охоту. Ты чувствуешь, Элизабет? Чувствуешь, как меняется само пространство?       Я чувствовала. Камни под ногами перестали быть просто камнями. Они гудели, вибрировали в унисон с чем-то огромным, живым. Стены пещеры покрылись сетью светящихся узоров, похожих на корни или вены. Воздух стал плотным, насыщенным информацией, воспоминаниями, которые не принадлежали мне.       Мы пошли дальше, и вот показался свет. Не резкий дневной, а мягкий, серебристо-голубой, словно свет луны, пробившийся сквозь толщу воды. Он лился из-за поворота, маня и обещая. С каждым шагом гул усиливался, а воздух становился чище, наполняясь ароматом влажной земли, цветущих трав и чего-то еще — вечности.       И вот мы вышли.       Слова застряли в горле. Пещера расступилась, открыв перед нами пространство, которое не могло существовать под землей. Это был гигантский грот, свод которого терялся во мгле, усыпанной мириадами светящихся кристаллов, словно звезды на ночном небе. А в центре этого подземного мира, отражаясь в зеркальной глади тихого озера, стояло оно.       Ирминсуль.       Дерево было колоссальным. Его ствол, сплетенный из серебристой, словно лунный свет, древесины, уходил ввысь, к самым звездам-кристаллам. Бесчисленные ветви, покрытые листьями из чистого света, раскинулись над гротом, создавая живой, дышащий купол. По стволу и ветвям струились потоки энергии, похожие на золотые и лазурные реки, сходящиеся у основания и уходящие вглубь земли через исполинские корни. Эти корни, светящиеся той же силой, пронизывали все вокруг: они уходили в стены, вплетались в каменный пол, погружались в воду озера. Еще были цветы, красивые, светящиеся тем же нежным голубым светом.       Это было не просто дерево. Это было сердце мира. Живой архив, хранящий память каждой песчинки, каждой капли дождя, каждой прожитой жизни. Его молчаливое величие давило, заставляя чувствовать себя ничтожной пылинкой. Я замерла, боясь дышать, боясь нарушить эту первозданную тишину.       Дотторе же, напротив, сделал шаг вперед, и его сапоги гулко щелкнули по камню. Он раскинул руки, словно пытаясь обнять необъятное.       — Великолепно, — выдохнул он, и его голос, усиленный акустикой грота, пронесся под сводами. — Все теории, все расчеты... они были лишь бледной тенью этой реальности. Артерии мира, открытые для изучения. Представь, Элизабет, какие тайны можно здесь постичь! Секреты сотворения, законы жизни и смерти, сама ткань бытия!       Он повернулся ко мне. В прорезях его маски горел безумный, восторженный огонь. Нужно действовать. В этот момент я подняла руку с браслетом, и резкая, холодная боль пронзила запястье. Словно ледяная игла, в нее ударил стремительный гидро-выстрел. Это был Тарталья, что сидел в засаде с людьми Сумеру и Клэр.       Браслет, подавлявший мои силы, с треском рассыпался на мелкие осколки, которые звякнули о каменный пол и погасли. И я почувствовала, как моя сила возвращается. Не тонким ручейком, а ревущим потоком, словно прорвавшаяся плотина. Жар хлынул по венам, разгоняя холод подземелья. Мои пиро-способности, так долго спавшие под гнетом технологий Фатуи, пробудились. Воздух вокруг меня затрепетал от зноя.       Я призвала меч, и в руке вспыхнуло лезвие из чистого пламени, озарив мое лицо багровым светом. Я направила его на Дотторе.       — Твои исследования окончены, — мой голос был тверд, как закаленная сталь.       Второй Предвестник даже не вздрогнул. Он медленно опустил руки, и в его голосе прозвучало искреннее, почти детское разочарование.       — Элизабет, Элизабет... Какая предсказуемость. Неужели ты променяешь шанс прикоснуться к божественному знанию на эту банальную месть? Променяла шанс вернуть Капитана?       — Это не месть. Это справедливость, — отрезала я.       Из теней выступили остальные. Тарталья, скрестив руки на груди, ухмылялся своей самой хищной улыбкой. Рядом с ним стояла Клэр, сжимая в руках катализатор, а за ними — несколько пустынников, чьи клинки тускло поблескивали в свете Ирминсуля.       — Игра окончена, Доктор, — бросил Тарталья, его голос был ленивым, но в нем звенела угроза. — Ты слишком увлекся своими игрушками и забыл оглядываться.       Дотторе издал тихий, сухой смешок, который эхом отразился от стен грота.       — Игрушки? О, мой дорогой Чайльд, ты даже не представляешь, с чем имеешь дело. Вы все — лишь помехи. Незначительные переменные в великом уравнении.       Он щелкнул пальцами. Каменный пол под нашими ногами содрогнулся. Светящиеся корни Ирминсуля, до этого спокойные, вдруг вспыхнули ярче, и из-под земли с механическим скрежетом начали подниматься его творения — стражи руин и молотильщики, их глаза загорелись зловещим красным светом. Откуда они тут?       — Я пришел сюда не для того, чтобы сражаться с вами, — продолжил Дотторе, отступая к стволу мирового древа. — Я пришел, чтобы слушать, изучать. И оно уже говорит со мной.       Он приложил ладонь к серебристой коре, и по всему гроту пронесся низкий, вибрирующий гул. Кристаллы на потолке замерцали чаще, а вода в озере пошла рябью.       — Вперед! — крикнула Клэр, и в Дотторе полетел сгусток анемо-энергии.       Но он разбился о невидимый барьер в шаге от Предвестника. Стражи пришли в движение, их тяжелые шаги сотрясали землю.       Тарталья с боевым кличем бросился вперед, его гидро-клинки сверкнули в призрачном свете. Пустынники ринулись за ним, вступая в бой с механическими чудовищами.       А я смотрела на Дотторе. На его фигуру у основания древа, которое было источником всей жизни. Он пытался осквернить его, превратить в свой личный инструмент. Пламя на моем мече взметнулось выше.       — Ты не получишь его, — прошептала я, делая шаг вперед.       Я бросилась вперед, оставляя за собой огненный след на холодном камне. Тарталья уже схлестнулся с двумя молотильщиками, его движения были смертоносным танцем воды и стали. Клэр и пустынники сдерживали натиск стражей руин, вспышки Анемо и блеск кривых сабель смешивались с гулом вращающихся механизмов и свистом ракет.       Но моей целью был только он.       Дотторе не двигался, все так же прижимая ладонь к стволу Ирминсуля. Его глаза под маской были закрыты, на лице застыло выражение экстатического транса. Он впитывал знания, пил их, словно умирающий от жажды. Вокруг него сгущался воздух, искажаясь от потоков энергии, которые он перенаправлял в себя.       — Ты слышишь меня, Элизабет? — его голос раздался не из уст, а прямо в моей голове. Он был спокойным, отстраненным, лишенным всяких эмоций. — Оно поет. Песнь творения. Я вижу рождение звезд и угасание цивилизаций. Я вижу нити судьбы, что связывают всех вас. Твоя, например, вся в огне и пепле. Такая трагичная.       — Замолчи! — выкрикнула я, занося меч для удара.       Мой огненный клинок обрушился на невидимый барьер. Раздался звук, похожий на треск расколотого стекла, и по воздуху пробежали голубые искры. Щит выдержал, но Дотторе на мгновение поморщился, и его ментальный голос дрогнул.       — Глупое дитя. Ты пытаешься сжечь океан одной спичкой. Эта сила... она теперь часть меня.       Он оторвал руку от дерева и медленно повернулся ко мне. Энергия Ирминсуля больше не текла в него — она текла из него. Его пальцы покрылись сетью золотых и лазурных линий, а в прорезях маски теперь горел не безумный огонь, а холодный, бездонный свет самого мирового древа.       — Позволь показать тебе, что я узнал, — прошептал он.       Земля подо мной задрожала. Один из исполинских корней Ирминсуля, тот, что вплетался в каменный пол, резко дернулся и вырвался на поверхность, словно гигантская змея. Он был покрыт не только серебристым светом, но и уродливыми наростами из темного металла и шипящих проводов — творение Дотторе. Корень хлестнул по воздуху, целясь в меня.       Я отпрыгнула в сторону, и на том месте, где я только что стояла, камень треснул и оплавился. Не давая мне передышки, Дотторе взмахнул рукой, и из озера вырвались два водяных щупальца, усиленные энергией Гидро. Они двигались с неестественной скоростью, пытаясь схватить меня.       — Тарталия, нужна помощь! — крикнула я, уворачиваясь.       — Немного занят! — донеслось в ответ. Тарталья как раз пронзил одного из молотильщиков насквозь, но второй тут же обрушил на него шквал ударов.       Я поняла, что осталась с Дотторе один на один. Он был не просто Предвестником. Сейчас он был аватаром оскверненной силы, дирижером, управляющим энергией самого грота.       — Ты не сможешь победить, Элизабет, — его голос снова зазвучал в моем сознании, холодный и всезнающий. — Я вижу все твои возможные действия. Каждый выпад, каждый уворот. Я вижу твое поражение.       — Тогда смотри внимательнее! — прорычала я.       Вместо того чтобы атаковать его напрямую, я вонзила свой пылающий меч в землю. Потоки Пиро-энергии хлынули от меня, растекаясь по каменному полу, как раскаленная лава. Они достигли корня, который Дотторе использовал как оружие. Серебристая древесина зашипела, вспыхнула, и живая плеть Ирминсуля с визгом отдернулась, корчась в боли.       Дотторе просто перенаправил всю мою силу в Ирминсуль, и он вспыхнул ярким пламенем.       — Нет... — выдохнула я, падая на колени.       Мой меч, лишенный силы, потух и с лязгом упал на камень. Я смотрела, как огонь, мой огонь, пожирает священное древо. Пламя было неестественным, искаженным, оно не согревало, а высасывало жизнь. Серебристая кора чернела, листья обращались в пепел, а по всему гроту разнесся протяжный, душераздирающий стон — стон умирающего бога, умирающей памяти.       Дотторе рассмеялся. Это был не ментальный шепот, а настоящий, громкий, торжествующий смех, отражающийся от стен пещеры.       — Ты видишь, дитя? — он указал на пылающее древо. — Ты сама принесла мне спичку. Я лишь указал, куда ее бросить. Все знания, вся история этого мира... теперь они очищены от скверны. От лишних воспоминаний. От тебя.       Он не лгал. Я чувствовала это. Пустота разрасталась в моей груди, холодная и бездонная. Воспоминания — о доме, о друзьях, о цели, что привела меня сюда — начали тускнеть, рассыпаться, словно тот самый пепел.       — Что... что ты наделал? — прошептала я, но голос был чужим.       — Я? Я лишь ускорил неизбежное. Твоя судьба — огонь и пепел. Ты всегда была разрушительницей. А теперь, благодаря тебе, я могу переписать историю. Создать новый, идеальный мир. Без ошибок. Без слабых.       Сквозь рев пламени я услышала крик Тартальи. Он наконец-то разделался с молотильщиками и теперь мчался ко мне, но было поздно. Вокруг Дотторе закружился вихрь из пепла и голубых искр.       — Прощай, Элизабет, — его голос снова стал отстраненным, словно он уже был где-то далеко. — Твое имя будет первым, которое я забуду.       Он хотел было исчезнуть, но тут Клэр умудрилась выпнуть его из этого вихря, запечатывая нас всех здесь. Анемо стена, испещренная рунами, с грохотом выросла у единственного выхода из грота, отрезая путь к отступлению.       — Не так быстро, Дотторе! — голос Клэр был напряжен до предела, но тверд. Она тяжело дышала, опираясь на свой катализатор. — Элизабет, где Макс и остальные?!       Я подняла голову. Лицо Клэр, обычно спокойное и собранное, было искажено страхом. Она искала в моих глазах надежду. А я могла дать ей только пепел.       — Дотторе... он их убил... — сказала я, поднимаясь.       Каждое слово было осколком стекла, режущим горло. Воспоминания о них — смех Макса, ворчание Хьюго, молчаливая поддержка Фрэнка — вспыхнули в сознании последним, ярким костром, прежде чем начать истаивать в пустоте, которую создал Дотторе. Но боль... боль осталась. Она стала моим якорем.       Я не успела увидеть лица Клэр, не услышала ее крика отчаяния. Все мое существо сузилось до одной точки, до одной цели. Дотторе. Он стоял, отряхиваясь, с выражением досады на лице, словно мы были не более чем назойливыми насекомыми.       В моих венах вместо крови закипел чистый, первобытный гнев. Пустота в груди требовала наполнения, и я наполнила ее яростью. Меч, лежавший на полу, вспыхнул снова, но пламя на нем было другим. Не золотистым и теплым, а черным, с багровыми прожилками, жадным и голодным. Он сам взлетел мне в руку.       Я двинулась на Дотторе с бешеной скоростью, оставляя за собой шлейф из пепла и тлеющих углей. Он едва успел выставить блок из какой-то мерцающей энергии. Удар был такой силы, что по стенам пещеры пошли трещины.       — Ярость — оружие слабых, — прошипел он, отталкивая меня.       — Тогда считай меня слабейшей из всех! — прорычала я в ответ.       Мы сражались, передвигаясь по горящему древу, прямиком наверх. Это был безумный танец смерти среди агонии мира. Раскаленная кора обжигала ноги сквозь сапоги, падающие ветви-угли заставляли уворачиваться, но мы не обращали на это внимания. Мои удары были дикими, лишенными техники, ведомые лишь инстинктом и желанием стереть его ухмылку с лица мира. Он же отвечал холодно и расчетливо, его атаки были точны, как у хирурга, каждая — в слабое место, в незащищенный сустав.       — Ты ничего не понимаешь! — кричал он, парируя очередной выпад. — Этот мир болен! Его память отравлена! Я даю ему лекарство!       — Ты убиваешь его! — я отбила сгусток энергии, который взорвался, осыпав нас пеплом тысяч забытых жизней.       Мы поднимались все выше и выше, к самой кроне, где пламя бушевало сильнее всего. Внизу, у корней, я мельком видела, как Тарталья и Клэр сдерживают стражей. Они защищали мой тыл. Они давали мне этот шанс.       Наконец, мы достигли вершины. Здесь, в самом сердце умирающего бога, реальность трещала по швам. Вокруг нас проносились образы — падение древних королевств, рождение звезд, тихий смех ребенка, предсмертный хрип солдата. Все смешалось в единый, агонизирующий вихрь. Все это было у меня в голове.       — Посмотри! — Дотторе раскинул руки. — Это хаос! Я несу порядок!       — Ты несешь забвение!       Я вложила в последний удар все, что у меня осталось: боль от потерь, ярость от предательства, крошечный, тлеющий уголек надежды, что еще не все потеряно. Мой черный клинок столкнулся с его клинком из чистой энергии.       Мир взорвался белым светом.       Тишина, оглушающая после рева пламени и звона стали, обрушилась на грот. Все стражи руин, что бились с моими друзьями, замерли и с грохотом рухнули на землю, превращаясь в груды безжизненного камня. Огонь на древе начал медленно угасать, оставляя после себя лишь почерневший, дымящийся скелет.       Клэр и Тарталья, тяжело дыша, подняли головы к вершине, пытаясь разглядеть хоть что-то в клубах дыма и пепла. Их лица были полны тревожного ожидания.       А я поняла, что чувствую. Не победу. Не облегчение. А холод. Ледяной холод, расползающийся по телу от точки на шее. Я чувствовала, как пальцы в перчатке сжимают мое горло, перекрывая доступ к воздуху.       Дым рассеялся. Дотторе стоял на вершине обугленного древа, держа меня на вытянутой руке. Он поднял меня над землей, словно трофей, показывая всем моим друзьям внизу. Мой меч, лишенный ярости, что питала его, выпал из ослабевшей руки и с глухим стуком упал в пепел.       — И все-таки ты слаба, — его голос был тихим, но в наступившей тишине он прозвучал как приговор.       В глазах Клэр, которые я видела даже с этой высоты, отразился ужас. Тарталья сжал кулаки, но не мог двинуться с места. Они были слишком далеко.       Мой разум отказывался верить. Я пыталась обернуться, но хватка Дотторе была железной. Легкие горели, в глазах темнело. Я увидела перед лицом снежинку. Откуда она тут? Воображение? Но я услышала. Тяжелые, размеренные шаги, от которых, казалось, дрожала сама земля. Шаги, которые я узнала бы из тысячи.       Из тени, куда не проникал свет угасающего древа, выступила фигура. Массивная, закованная в черную броню с головы до ног, скрытая под шлемом, из-под которого не было видно даже глаз. Капитано. Он неспешно шел вперед, и с каждым его шагом воздух вокруг становился холоднее. Иней начал расползаться по камням у его ног. Как он тут оказался?       — Дотторе, — его голос был глухим, лишенным эмоций, но в нем звучала мощь ледника, способного стереть с лица земли горы. — Отпусти ее.       Второй Предвестник рассмеялся, но в его смехе не было веселья, лишь холодный научный интерес.       — А то что? Ты защищаешь ту, которая тебя обманула перед тем как ты отдал жизнь? Хах, забавно.       Он сдавил руку на моей шее, придвигая меня к краю почти догоревшего Ирминсуля.       — Еще шаг и я убью ее и твое дитя. Ой, ты же об этом не знаешь, прости что не сказал сразу. Твоя Элизабет обманула тебя тогда в Натлане и не сказала что беременна от тебя.       Мир замер. Даже ветер, казалось, перестал дышать. Слова Дотторе, ядовитые и острые, вонзились в тишину, пронзая меня насквозь. Я почувствовала, как по щеке скатилась одинокая слеза, замерзая на ледяном ветру.       Капитано остановился. На мгновение мне показалось, что даже его несокрушимая фигура дрогнула. Он не шевелился, но я чувствовала, как изменилось все вокруг. Холод стал не просто ощутимым — он стал осязаемым, агрессивным. Иней у его ног превратился в острые ледяные шипы, а воздух затрещал от напряжения, словно готовый расколоться на миллионы осколков.       — Ты лжешь, — произнес Капитано. Голос его был так же ровен.       — О, неужели? — Дотторе склонил голову, его маска скрывала торжествующую ухмылку, но я ее чувствовала. — Спроси у нее сам. Если успеешь. Она ведь так боялась, что ты сочтешь ребенка слабостью. Что он помешает твоим великим планам. Что ты отвернешься от нее. Какая ирония, не правда ли? Она предпочла солгать тебе в лицо, чем довериться.       Каждое его слово было пыткой. Он выворачивал мои страхи наизнанку, выставляя их на всеобщее обозрение. Я закрыла глаза, не в силах вынести взгляд, который, я знала, был сейчас устремлен на меня из-под черного шлема.       — Элизабет? — его голос, впервые за все время, что я его знала, прозвучал иначе. В нем не было ни приказа, ни уверенности. Лишь один вопрос, тихий и сокрушительный.       Я не могла ответить. Воздуха не хватало, а стыд и отчаяние сковали горло крепче, чем пальцы Дотторе. Мое молчание было громче любого признания.       И тогда Капитано сделал шаг.       — Я же предупреждал, — прошипел Дотторе, и его хватка стала смертельной.       Но он не успел.       В миг оказался рядом, нанося удар мечом по руке Дотторе что держал меня за шею. И вот я полетела вниз, но услышала голос Капитана.       — Тарталья!       Крик, больше похожий на раскат грома, эхом пронесся над угасающим Ирминсулем. Я не видела, но почувствовала, как мир вокруг Капитано взорвался чистой, необузданной силой. Лед под ногами Дотторе треснул, расползаясь паутиной разломов.       Мое тело летело в бездну, в пустоту между ветвями мирового древа. Ветер свистел в ушах, вырывая из груди беззвучный крик. Я инстинктивно прижала руки к животу, пытаясь защитить то единственное, что имело значение. Конец. Так глупо и бесславно.       Но падение оборвалось так же внезапно, как и началось. Что-то сильное и стремительное подхватило меня. Я открыла глаза и увидела над собой безумную, но до боли знакомую ухмылку и рыжие волосы, разметавшиеся по ветру.       — Попалась, красавица! — крикнул Тарталья, перехватывая меня поудобнее. Его гидро-клинки сверкнули под ним, создавая опору в воздухе. — Капитан знал, что ты устроишь переполох. Сказал присмотреть.       Он легко приземлился на одну из нижних ветвей Ирминсуля, крепко держа меня. Я вцепилась в его плащ, все еще дрожа.       — Спасибо, Тврталия, — прошептала я, находя в себе силы.       — Не благодари. Лучше смотри шоу, — он кивнул наверх.       Но мое внимание было приковано к дереву. Я увидела тусклый свет в коре.       — Тарталья, смотри, Ирминсуль еще жив, идем!       Мы переместились на другую ветвь. И действительно, оказавшись на другой, более толстой ветви, я начала отрывать обугленную, потрескавшуюся кору, пытаясь добраться до источника золотого свечения. Под пальцами крошился пепел, но глубже, под мертвой оболочкой, пульсировала жизнь. Теплый, мягкий свет становился все ярче, словно сердце древа отзывалось на мое прикосновение.       — Эй, полегче, красавица, — Тарталья опустился рядом, его голос был непривычно серьезным. — Ты уверена, что это хорошая идея? Капитан там…       — У нас нет времени! — перебила я его, не отрываясь от своего занятия. — Капитан выигрывает нам минуты, Тарталия. Если мы не поможем Ирминсулю сейчас, то его жертва будет напрасной.       Он на мгновение замер, глядя наверх, где небо разрывали вспышки Крио и лязг металла. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение, смешанное с азартом.       — Ладно. Что нужно делать?       — Помоги мне. Нужно очистить эту ветвь.       Тарталья не стал спорить. Призвав свои гидро-клинки, он принялся аккуратно, но быстро срезать мертвую кору, обнажая золотистую, светящуюся древесину под ней. Работа шла в лихорадочном темпе. Мои руки были в саже и занозах, но я не чувствовала боли. Все мое существо было сосредоточено на этом слабом, но упрямом свечении.       Внезапно сверху донесся грохот, заставивший ветвь под нами содрогнуться. Я подняла голову и увидела, как Капитано отбросило назад мощным взрывом. Он тяжело оперся на свой массивный клеймор, воткнув его в лед. Даже на таком расстоянии было видно, что его силы на исходе. Дотторе, напротив, выглядел невредимым. Он медленно шел вперед, и в его руке формировался шар искаженной, темной энергии.       — Он не выдержит, — прошептал Тарталья, его пальцы сжались на рукоятях клинков.       — Еще немного, — выдохнула я, вкладывая всю свою энергию, всю свою волю в прикосновение к живому сердцу Ирминсуля. — Пожалуйста…       И древо ответило.       Золотое свечение, до этого едва теплившееся под корой, вспыхнуло с невероятной силой. Оно хлынуло по очищенной ветви, как река, устремляясь вверх по стволу. Мертвые, обугленные участки начали озаряться изнутри. По всему Ирминсулю, от корней до самой кроны, побежали золотые прожилки, сплетаясь в единую сеть жизни. Воздух наполнился не грохотом битвы, а тихим, мелодичным гулом пробуждающейся силы.       Дотторе замер на полпути к Капитано, оглядываясь на источник света с неверящим изумлением.       — Невозможно… — прошипел он И с яростью бросился на меня, но вот когда он почти достиг меня все озарилось белой вспышкой.       Я открыла глаза, пытаясь понять, где нахожусь. Я приподнялась и осмотрелась. Я лежала на поляне из белых цветов, что светились слегка голубым светом, а сбоку от меня был Ирминсуль. Он был как раньше. Я смогла переписать время? Я только хотела подняться, как вдруг что-то снова сбило меня, и я упала обратно в цветы.       — Элизабет, ты смогла! — Это был Тарталья.       Он рухнул рядом, обнимая меня так крепко, что я едва могла дышать. Его рыжие волосы щекотали щеку, а от него пахло озоном и чем-то еще — облегчением.       — Аякс… что произошло? — прохрипела я, пытаясь высвободиться из его медвежьей хватки. — Где Дотторе? Капитан?       Тарталья отстранился, но его руки остались на моих плечах. В его синих глазах плескался восторг, смешанный с недоумением.       — Все живы, абсолютно все! Смотри! Ты жива и твой ребенок с Капитаном жив. А Дотторе мертв, — он слегка ткнул пальцем в мой живот, который даже еще не округлился.       Он приподнял меня, и я оглянулась. Все стали подниматься с земли, и я увидела, что действительно все, кто до этого погиб от рук Дотторе, были живы. Макс, Нахида, люди Сумеру. Они моргали, озирались по сторонам, словно пробуждаясь от долгого, кошмарного сна. Воздух, еще мгновение назад пропитанный запахом гари и отчаяния, теперь был чист и свеж. Дерево Ирминсуль мягко пульсировало светом, словно огромное, умиротворенное сердце.       Тарталья помог мне встать, отряхивая меня от цветов. Капитан тоже жив? Теперь мне приднтся признаться, что все слова Дотторе про ребенка были правдой. Что я ему не рассказала, что забеременела от Капитано перед тем, как он отдал жизнь в Натлане.       Сердце заколотилось в груди, заглушая радость от спасения мира. Я искала его глазами в толпе пробуждающихся людей. Мой взгляд метался от одного знакомого лица к другому, но его нигде не было. Паника начала ледяной змеей обвивать мое горло. Неужели Ирминсуль не смог вернуть его? Неужели цена за все эти жизни — его единственная?       — Где он? — прошептала я, вцепившись в рукав Тартальи. — Аякс, где Капитано?       Тарталья проследил за моим взглядом, и его улыбка слегка померкла.       — Я не знаю. Он был здесь. Может, он просто еще не очнулся.       Но я знала, что это не так. Я чувствовала это. Пустоту там, где должна была быть его несокрушимая аура. Я сделала несколько шагов вперед, вглядываясь в дальний край поляны, где тени сгущались под кронами деревьев.       И тогда я его увидела.       Он стоял спиной ко мне, в нескольких десятках метров, неподвижный, как изваяние. Его широкие плечи были напряжены, а плащ едва колыхался на ветру. Он не оглядывался на шум и суету, не искал никого глазами. Он просто смотрел на Ирминсуль. Вот он повернулся, шагая ко мне. Тарталья встал передо мной.       — Капитано.       — Отойди, Тарталья, — сказал Капитан, подходя ко мне.       Тарталья на мгновение замер, его рука инстинктивно легла на рукоять гидро-клинка. Но, встретившись взглядом с Капитаном, он медленно опустил руку и, бросив на меня тревожный взгляд, сделал шаг в сторону. Он остался рядом, готовый вмешаться, но путь между мной и Капитаном был свободен.       Капитан остановился в паре шагов от меня. Его шлем, скрывавший лицо, казался черной дырой, втягивающей в себя весь свет и радость вокруг. Я не видела его глаз, но чувствовала их взгляд на себе — тяжелый, пронзительный, изучающий. Он не смотрел на мой живот. Он смотрел прямо в мою душу.       — Ты знала, — произнес он. Это был не вопрос, а утверждение. Холодное, как лед Снежной.       Я сглотнула, слова застряли в горле. Кивнула, не в силах вымолвить и звука.       — Ты знала, когда я уходил в Натлан. Ты знала, что несешь моего ребенка, и позволила мне уйти на смерть.       Каждый слог был ударом молота по наковальне. Вокруг нас люди обнимались, смеялись, плакали от счастья, но наш маленький островок мира был скован вечной зимой.       — Я… я не хотела, чтобы ты остался из-за чувства долга, — прошептала я, и голос предательски дрогнул. — Я хотела, чтобы твое решение было твоим. Чтобы ты сражался за то, во что веришь, а не потому, что тебя что-то держит…       — Что-то держит? — он сделал шаг вперед, и я невольно отступила. Его тень накрыла меня целиком. — Ты называешь нашего ребенка «что-то»? Ты думаешь, моя вера, мои битвы, моя преданность Царице стоят больше, чем он? Чем ты?       Он протянул руку, но не коснулся меня. Его закованный в латную перчатку палец замер в сантиметре от моей щеки. Я чувствовала исходящий от металла холод.       — Я остался в Натлане с мыслью о тебе. С единственным сожалением, что не оставил после себя ничего, кроме приказов и завоева. А ты… ты лишила меня даже этого знания. Ты позволила мне остаться в неведении.       Его рука упала. Он отвернулся, снова посмотрев на сияющий Ирминсуль.       — Дотторе сказал мне. Он упивался моим выражением лица, когда я понял, что он говорит правду. Это был его последний, самый жестокий эксперимент. И он удался.       Я смотрела на его могучую спину, на несокрушимую фигуру, которая сейчас казалась такой сломленной. Радость от его возвращения превратилась в пепел. Он был жив, но между нами пролегла пропасть, выжженная моей ложью. Пропасть, глубже которой не было даже в Бездне.       — Прости меня, — выдохнула я, и слезы, которые я сдерживала, наконец хлынули из глаз. — Я так боялась… Хочешь кричи, ругайся, бей меня, но пожалуйста прости!       Я закрыла глаза руками, словно готовясь к удару. Мир сузился до стука собственного сердца, гулкого и отчаянного, и шума крови в ушах. Я ждала крика, ждала холода его перчатки на своей коже, ждала любого проявления той ярости, что клокотала в его пустом голосе. Ждала чего угодно, лишь бы это прорвало ледяную тишину, сковавшую нас.       Но удара не последовало. Вместо этого я услышала тихий, скрипучий звук металла.       Медленно, боясь поверить, я опустила руки.       Капитано стоял на одном колене передо мной.       Его огромная фигура, закованная в черную сталь, теперь была на уровне моего взгляда. Шлем, эта безликая маска абсолютной власти и силы, был снят и лежал на земле рядом с ним. И я впервые за долгие месяцы увидела его лицо.       Лицо, которое я знала лучше своего собственного. Изрезанное шрамами, старыми и новыми, один из которых, свежий и багровый, тянулся через бровь к виску – сувенир Дотторе? Усталые, глубоко запавшие глаза, в которых больше не было огня битвы, только бездонная, выжженная пустота. И в этой пустоте, как первые ростки на пепелище, пробивалось что-то новое. Что-то хрупкое и мучительное.       Его рука в перчатке медленно, почти неуверенно, поднялась снова. Но на этот раз она не остановилась в сантиметре от моего лица. Его пальцы, холодные даже сквозь кожу, осторожно коснулись моего живота. Так бережно, словно он боялся раздавить самое драгоценное сокровище в мире.       Я затаила дыхание.       — Бить тебя? — его голос был уже не пустым. Он был хриплым, надтреснутым, полным такой боли, что у меня защемило сердце. — Я пересек полмира, прошел сквозь огонь и смерть, чтобы вернуться к тебе. Чтобы снова увидеть тебя. И ты думаешь, я подниму на тебя руку?       Он поднял на меня взгляд.       — Я не злюсь, что ты боялась, — прошептал он, и его большой палец едва ощутимо погладил ткань моей рубашки. — Я злюсь, что ты не доверилась мне. Что ты решила за меня, будто я настолько слаб, что долг перед семьей мог бы сломить мой долг перед Царицей. Они не исключают друг друга. Они… они бы сделали меня сильнее.       Он говорил, и лед между нами трещал, крошился, таял под напором его горького признания.       — Я не простил Дотторе его эксперименты. Но за это… за то, что он сказал мне правду в тот последний миг… я почти благодарен ему. Мысль о том, что я не могу умереть, не увидев… его… или ее…       Его рука скользнула с живота на мою ладонь, сжимая ее. Металл был холодным, но под ним я чувствовала тепло его кожи.       — Прости меня ты, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Прости, что заставил тебя пройти через все это в одиночестве. Прости за этот страх. За то, что меня не было рядом.       Тарталья, все это время стоявший рядом, тихо кашлянул и, развернувшись, сделал несколько шагов в сторону, отгораживая нас от любопытных взглядов. Он дал нам наше мгновение.       Я опустилась на колени перед Капитаном, оказавшись с ним на одном уровне. Мои слезы смешивались с его безмолвной скорбью. Я протянула руку и коснулась его щеки, обводя пальцами старые шрамы. Он не отстранился, лишь прикрыл глаза, прижимаясь к моей ладони.       — Я люблю тебя, — прошептала я, и это были единственные слова, имевшие сейчас значение.       — Я знаю, — ответил он так же тихо, открывая глаза. Пустота в них отступила, уступая место чему-то бесконечно родному и теплому. — И я люблю тебя. И его или ее. Уже люблю.       Он поднялся, увлекая меня за собой. Его рука все так же сжимала мою, а другая снова легла мне на живот, теперь уже уверенно и властно, словно заявляя свои права. Он посмотрел на сияющий Ирминсуль, потом на меня.       Но в моей голове был вопрос. Почему не вмешался небесный порядок? Я же переписала историю и вмешалась в грани пространства и времени. И вот явилась именно она.       Из-за спины Тартальи, который тут же напрягся, выставив вперед гидро-клинки, вышла фигура. Она была соткана из света звезд и холода бездны, но я знала, кто это. Небесный Порядок. Асмодей.       — Небесный порядок не стал вмешиваться во время сражения с Дотторе, — ее голос был не звуком, а мыслью, проникшей прямо в сознание. Он был лишен эмоций, но в нем чувствовалась тяжесть вечности. — Мы видели, как ты пыталась изменить свою судьбу и судьбу всех присутствующих. Дотторе был стерт и постепенно будет забыт. Ты изменила порядок и время, мир на поверхности частично изменился и все почти осталось как прежде. Я должна была наказать тебя, должна была стереть так же, как сделала с Дотторе.       Капитано шагнул вперед, заслоняя меня собой. Его рука легла на эфес меча, а в глазах снова вспыхнул боевой огонь.       — Ты не тронешь ее.       Асмодей проигнорировала его, ее взгляд, казалось, пронзал его насквозь, устремленный на меня.       — Но я не сделала этого. Знаешь, почему? — в ее ментальном голосе проскользнула нотка чего-то похожего на любопытство. — Потому что ты не просила власти. Не просила силы. Ты не пыталась свергнуть богов или перекроить мир по своему желанию. Все, чего ты хотела — это спасти людей. Твой поступок был продиктован не гордыней, а любовью. Это… необычно.       Она сделала паузу, и воздух вокруг нее, казалось, замерз.       — Ты создала парадокс. Дотторе стерт, но память о его действиях осталась в тебе, в нем, — она кивнула на Капитана, — и в этом ребенке. Ваше дитя — аномалия, рожденная из измененного времени. Оно не принадлежит этому миру, но и не является угрозой для него. Оно — просто есть. Такова ваша плата.       Асмодей медленно повернула голову, и мне показалось, что ее взгляд остановился на животе, который защищала рука Капитана.       — Небесные Принципы не терпят хаоса. Но иногда… даже в самом строгом порядке есть место для исключения. Твоя любовь оказалась силой, способной обмануть саму судьбу, не разрушив ее. Это заслуживает наблюдения. Живите. Растите свое дитя. Но знайте: мы будем следить. Любое отклонение, любая попытка снова вмешаться в ход времени — и пощады не будет. Ни для тебя, ни для твоей семьи. Я поговорю с Роновой, ведь она хочет наложить проклятье и на тебя.       С последними словами ее фигура начала таять, распадаясь на мириады золотистых и черных частиц, словно звездная пыль, подхваченная невидимым ветром. Угроза, холодная и абсолютная, повисла в воздухе еще на мгновение, а затем исчезла, оставив после себя лишь звенящую тишину и легкий запах озона.       Тарталья с шумом выдохнул, опуская клинки.       — Ну и денек, — пробормотал он, проводя рукой по волосам. — Сначала один безумный доктор, теперь сама Асмодей. С вами, ребята, не соскучишься. Я, пожалуй, пойду проверю периметр. Убедиться, что больше никаких божественных сущностей не шатается поблизости.              Он подмигнул мне, но я видела, что за показной легкостью скрывается настоящее напряжение. Одиннадцатый Предвестник понимал, на краю какой пропасти мы только что стояли. Он развернулся и быстрым шагом скрылся за изгибом тропы, оставляя нас с Капитаном наедине, который вернул шлем.       Тишину прорезали торопливые шаги и взволнованные голоса. Из-за поворота показалась небольшая процессия. Впереди, легко ступая по корням, шла Нахида. Ее глаза, обычно полные мудрости и спокойствия, сейчас светились тревогой и облегчением. За ней следов люди Сумеру — все те, кто держал оборону на подступах к этому священному месту. Их лица были изможденными, но решительными.       — Элизабет! Капитано! — голос Нахиды был чист и ясен, как звон колокольчика. Она подбежала к нам, ее взгляд скользнул по выжженной земле, где только что стояла наша противница. — Мы почувствовали, как давление исчезло. Вы… вы справились.       — Не без труда, Малый Лорд Кусанали, — ответил Капитано, его голос, приглушенный шлемом, пророкотал, как далекий гром. — Но угроза может вернуться. Это место больше не безопасно.       Нахида кивнула, ее лицо стало серьезным. Она обвела взглядом огромное, светящееся древо Ирминсуль, чьи ветви, казалось, дрожали от пережитого.       — Вы правы. Нужно убираться отсюда, я запечатаю Ирминсуль, чтобы никто не смог до него добраться. Никто и ничто. Это временная мера, но она даст нам время понять, с чем мы столкнулись, и подготовиться.       Она повернулась к жителям Сумеру, что пришли с ней. Их взгляды были полны благодарности и благоговения.       — И от лица жителей Сумеру я благодарна вам всем за спасение. Вы защитили не просто древо знаний, вы защитили наши мечты, наши воспоминания, саму суть нашей нации.       Я перевела взгляд с Нахиды на Капитано. Предвестники Фатуи, спасающий Архонта и ее народ. Мир действительно перевернулся с ног на голову. Но сейчас это не имело значения. Перед лицом общей угрозы старые распри казались мелкими и незначительными.       — Мы делали то, что должны были, — тихо ответила я, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя гулкую усталость.       Нахида подошла к стволу Ирминсуля. Она протянула свои маленькие руки, и воздух вокруг нее заискрился изумрудной энергией. Древние руны вспыхнули на коре дерева, сплетаясь в сложный узор. Земля под ногами завибрировала. Я видела, как светящиеся ветви Ирминсуля медленно тускнеют, словно уходя в глубокий сон, а вокруг ствола вырастает невидимый, но ощутимый барьер, искажающий свет и воздух.       В этот момент вернулся Тарталья. Он замер, наблюдая за ритуалом.       — Ого, — присвистнул он. — А ваш Архонт не так проста. Похоже, вечеринка действительно окончена.       Когда последняя руна заняла свое место, Нахида отступила назад, тяжело дыша. Печать была установлена. Священная роща погрузилась в полумрак, лишившись сияния мирового древа.       — Теперь нужно уходить, — сказала она, глядя на нас. — Всем нам.