Ледяное сердце тренера

После разговора с Даниилом Марковичем в Этери что-то переключилось. Не в глобальном смысле — паника и запрет никуда не делись, они лишь залегли на дно, придавленные тяжёлым, практичным выводом: раз уж ревность есть, нужно её перенаправить. И лучший способ — сделать Женю настолько безупречной, чтобы её статус был незыблем. Этери стала уделять её технике патологическое внимание. Каждое движение, каждый замах, каждый миллиметр приземления разбирался под микроскопом. Тренировки стали жёстче, требовательнее, но в них появилась новая, странная частота. Этери не кричала. Она настаивала. И её настойчивость была направлена не на слом, а на шлифовку. Женя, почувствовав этот сдвиг, ответила с удвоенной энергией. Ревность, тлевшая внутри, нашла выход в работе. Она горела на льду, превращая каждую тренировку в вызов самой себе и невидимой тени Загитовой. Их взаимодействие стало другим. Теперь, когда Этери поправляла её плечо или бедро, её прикосновения были не беглыми и раздражёнными, а точными, сосредоточенными, задерживающимися на долю секунды дольше, чтобы убедиться, что мышца запомнила правильное положение. И Женя… Женя начала отвечать. Не словами. Взглядом. Взглядом, который искал её глаза после удачного элемента, словно спрашивая: «Так? Достаточно хорошо?» И в этом взгляде уже не было прежней детской мольбы — там было взрослое, серьёзное ожидание оценки равного. Наступила серия осенних стартов. Победы Жени были оглушительными. И с каждой победой на глазах у миллионов в зоне Kiss & Cry происходил один и тот же маленький ритуал. Ритуал, который сводил Этери с ума. Перед объявлением оценок, когда камеры крупно ловили их лица, Женя, сидя рядом, слегка наклонялась к ней. — Этери Георгиевна, — шёпотом, которого не было в микрофоны. — Что? — так же тихо, не отрывая взгляда от табло, отвечала Этери. — А медвежьи ушки на месте? — и Женя, делая вид, что поправляет прическу, на мгновение прикладывала ладони к вискам, изображая полукруглые медвежьи уши. Глупый, детский, ставший уже фирменным жест. Их секретный знак, что всё под контролем, что её внутренний «медведь» — её сила и упрямство — тут, с ней. — На месте, — отзывалась Этери, и уголок её губ непроизвольно дёргался, сдерживая улыбку. А потом Женя, получив высший балл за компоненты, могла тут же, под вспышки фотокамер, надуть губки в преувеличенную «обиду»: «А за прыжок мало!» И Этери, захваченная волной всеобщего умиления и облегчения, машинально, почти не глядя, поворачивалась и целовала её в самую выпуклость щеки, уже тронутую румянцем. Быстро, сухо, по-матерински. На камеру. Для публики это было бесконечно мило. «Тренер и её звёздная ученица, такие близкие!» Для Этери каждый такой поцелуй был маленькой казнью. Её губы касались кожи, которая за несколько часов до этого была мокрой от пота на тренировке. Она чувствовала исходящее от Жени тепло, её запах — теперь уже не детский шампунь, а лёгкие, почти неуловимые ноты дорогих духов, подаренных мамой после победы на чемпионате мира. И после каждого такого поцелуя, отворачиваясь к табло, она на несколько секунд теряла фокус, её сердце делало нелепый, болезненный кульбит. Это была пытка сладостью. Она осознавала каждую ниточку этой паутины чувств и отчаянно не хотела, чтобы в неё попадала Женя. А Женя… Женя ещё не осознавала. Вернее, осознавала смутно, как неясное томление. Эти редкие прикосновения, эти взгляды, полные нового, одобрительного огня, эти поцелуи в щёку на глазах у всех — они наполняли её ликующим теплом, чувством исключительности, принадлежности. Она ловила себя на мысли, что ждёт не только оценок, но и этого момента — этой близости на всеобщем виду. Ей нравилось, как пахнет Этери — кофе, каким-то холодным, хвойным кремом для рук и чем-то неуловимо домашним. Ей нравилось чувствовать её мгновенное напряжение перед поцелуем и последующее расслабление. Она тянулась к этому, как к солнцу, ещё не понимая, что это не просто солнечный свет, а огонь, который может обжечь. Однажды, после особенно изматывающей победы на этапе Гран-при в Москве, они задержались в гостиничном номере, разбирая протоколы. Женя, уставшая до состояния эйфории, развалилась на диване. — Я не чувствую ног, — заявила она, глядя в потолок. — Это хороший знак, — отозвалась Этери, не поднимая головы от планшета. — Не-а, это знак, что я сейчас умру. Спасите. Этери вздохнула, отложила планшет. — Драматизируешь. Вставай, потянись. — Не могу. Я — блинчик. Прилипла. И тогда Этери, сама не понимая зачем, подошла, села на край дивана и взяла её ногу, одетую в мягкий носок. Женя аж подпрыгнула от неожиданности. — Что вы… — Молчи. Икры забиты, — сказала Этери сухо, но её пальцы уже нащупывали напряжённые мышцы, начиная их разминать профессиональным, уверенным движением. — Если не размять, завтра ходить не сможешь. Женя замерла. Сначала от шока. Потом волна тепла и невероятного облегчения накрыла её с головой. Прикосновение было абсолютно медицинским, но контекст… Контекст был приватным, тёплым, заботливым. Она закрыла глаза, подавив стон. И в этот момент, сквозь туман усталости и удовольствия, к ней прокралась первая, чёткая, пугающая мысль: «Я хочу, чтобы это никогда не заканчивалось». Не массаж. А вот это. Её близость. Её внимание, направленное только на неё. Её руки… Она резко открыла глаза. Этери сидела, сосредоточенно глядя на её ногу, но её шея и уши были ярко-красными. Она тоже это чувствовала. Эта неправильная, наэлектризованная тишина. — Всё, — Этери вдруг отпустила её ногу, словно обожгшись, и встала. — Хватит. Остальное сама. И ложись спать. Она быстро собрала вещи и вышла из комнаты, даже не попрощавшись. Женя осталась лежать на диване, чувствуя, как на месте её прикосновений будто остались отпечатки пальцев. В груди было странно, тесно и тревожно. Как будто она стояла на краю чего-то огромного и тёмного, глядя вниз, и её одновременно манило и ужасало. Она ещё не называла это влюблённостью. Она боялась даже подумать это слово. Для неё это было пока просто «очень-очень важно». Самое важное на свете. А Этери, запершись в своём номере, долго стояла под ледяным душем, пытаясь смыть с кожи память о тепле другого тела и с лица — предательский, не по возрасту жар. Она проигрывала битву. И самое ужасное — часть её уже не хотела побеждать. Эта часть тихо шептала, глядя на её отражение в запотевшем зеркале: «А что, если это и есть единственная настоящая победа?» - - - Студия была ярко освещена, пахло новым ковром и кофе. Журналистка, улыбчивая и подготовленная, вела душевную беседу с «золотым дуэтом» — чемпионкой мира Евгенией Медведевой и её легендарным тренером. Всё было гладко, предсказуемо, пока ведущая не задала тот самый вопрос. — Вы вместе пережили столько ярких моментов. А какой был самым эмоциональным, самым пронзительным? Тот, где отключается спортивная злость и остаётся только чистая радость? Женя, сидевшая с идеальной осанкой, ответила почти не задумываясь, её голос стал мягче, теплее. — Сразу после победы в Бостоне. Когда я вышла со льда, у меня ещё была медаль на шее. Я даже не пошла в раздевалку. Я сразу нашла Этери Георгиевну. Этери, сидевшая рядом, почувствовала лёгкий укол в груди. Она помнила каждую секунду. — И что же? — улыбнулась ведущая. — Я подошла, сняла медаль и просто… повесила ей на шею. Без слов. — Женя посмотрела на Этери, и в её глазах отразилось то самое, давнее сияние. — А она… мы просто стояли и обнимались. Обе плакали. И это были не слёзы от победы, а… от всего. От того, что мы это сделали. Вместе. В студии на секунду воцарилась тишина, а потом раздались умилённые вздохи. Этери заставила себя улыбнуться, кивнуть. Внутри всё переворачивалось. Она снова чувствовала вес того золотого диска на своей шее, тепло Жениного тела, смешанный запах лака для волос, льда и её детских духов. И слёзы. Собственные слёзы, которых почти никто не видел. Это был момент абсолютной, безоговорочной отдачи. Женя отдавала ей свою высшую награду, а она… она не могла отдать ничего взамен, кроме этого объятия, в котором растворились все мысли о границах. — Прекрасная история, — прошептала ведущая, а затем, перелистнув страницу в блокноте, её выражение лица сменилось на чуть более деловое. — А если говорить о настоящем моменте… В вашей группе сейчас ярко заявляет о себе ещё одна талантливая фигуристка — Алина Загитова. Женя, чувствуете ли вы в ней серьёзную конкурентку? Как складываются ваши отношения внутри одной команды? Воздух в студии будто вымерз. Улыбка мгновенно исчезла с лица Жени. Её взгляд, только что тёплый и открытый, стал гладким, как поверхность озера в безветрие. Она откинулась на спинку кресла, создавая дистанцию. — Алина — очень талантливая и работоспособная спортсменка. Внутри группы у нас нормальные, рабочие отношения. Её ответ был сухим, правильным и убийственно безличным. Ведущая, почувствовав холодок, попыталась спасти ситуацию, обратившись к Этери: — Этери Георгиевна, сложно ли находить баланс, готовя двух таких сильных фигуристок к одному старту? Этери, всё ещё находясь под влиянием предыдущего воспоминания, с трудом вернулась в настоящее. — Это профессиональная задача. У каждой — свой график, свои акценты. Задача тренера — раскрыть потенциал каждого. Но магия была разрушена. Оставшиеся несколько минут интервью прошли в напряжённо-вежливой атмосфере. Женя отвечала односложно, её «спасибо» звучало механически. Она была здесь телом, но её мысли, её энергия, казалось, ушли куда-то далеко, за стены студии, в тот безопасный мир, где существовали только они двое и та золотая медаль на одной шее на двоих. В машине по пути обратно в «Хрустальный» молчание было густым и тяжёлым. Этери смотрела на профиль Жени, упрямо повёрнутый к окну. — Ты сегодня хорошо держалась, — сказала она наконец, просто чтобы разрядить тишину. — Да, — коротко бросила Женя. Не оборачиваясь. — Этот вопрос про Алину… Он всегда будет возникать. — Я знаю, — Женя повернула голову, и её глаза в полумраке салона были тёмными и пустыми. — Просто… зачем было вспоминать Бостон, если через минуту говорить о ней? Зачем смешивать? Это был не упрёк. Это была констатация. Констатация того, что для Жени эти две реальности — их общее, сокровенное прошлое и нынешняя жёсткая конкуренция с участием третьей — были несовместимы. Первое — свято. Второе — ядовито. Этери не нашлась, что ответить. Она сама чувствовала это раздвоение. Интервьюер своим вопросом словно провела чёрту: «Вот ваша прекрасная сказка. А вот — суровая правда сегодняшнего дня. Выбирайте». Той ночью, разбирая бумаги, Этери снова вспомнила ту самую медаль. Она была холодной и тяжелой. «Зачем было вспоминать Бостон?» — эхом звучал в голове вопрос Жени. И Этери понимала ответ, который не могла произнести вслух: потому что это единственное место, где они по-настоящему вместе. Где нет Алины, нет конкуренции, нет страха и запретов. Только чистая, необъяснимая, всепоглощающая связь, которая с каждым днём становилась и спасительным причалом, и камнем на шее.