Ледяное сердце тренера

Приход Алины Загитовой в группу Этери Тутберидзе прошёл тихо, почти буднично. Новая девочка, тихая, с огромными сосредоточенными глазами, больше наблюдала, чем говорила. Женя Медведева, поглощённая статусом чемпионки мира и подготовкой новых программ, первые пару недель почти не замечала её присутствия. Алина была просто ещё одним силуэтом на льду, старательным и пока что не представляющим интереса. Всё изменилось во время совместной работы над дорожками шагов. Даниил Маркович поставил им задачу — синхронно отработать сложную серию поворотов. С третьей попытки у Алины стало получаться чище и быстрее. — Стой, стой, — резко затормозила Женя, создавая облако ледяной пыли. — Ты сбиваешь ритм. Делаешь третий поворот на счет «и», а не на «раз». Алина остановилась, её грудь равномерно вздымалась от нагрузки. — Мне так показалось логичнее из позиции, — тихо, но твёрдо ответила она, не отводя взгляда. — Логичнее — не значит правильнее, — парировала Женя, и в её голосе впервые зазвучали не просто старшинство, а лёгкое, сдерживаемое раздражение. Девочки мерно смотрели друг на друга секунду, пока Глейхенгауз не крикнул с бортика: — Хватит стоять! Обе — с начала! Стычка была мимолётной, почти невидимой для остальных, но для Жени она стала щелчком, который переключил её восприятие. Загитова перестала быть фоном. А потом Женя стала замечать другое. Как Этери Георгиевна, обычно молниеносно переключающаяся между учениками, стала задерживаться у бортика, разбирая с Алиной её короткую программу. Не пять минут, а все десять-пятнадцать. Как её голос, всегда такой режущий и точный, звучал при этом ровнее, терпеливее, без той металлической нетерпимости, которая вырывалась, когда у самой Жени что-то не клеилось. Как однажды, после чисто откатанного Алиной прогона, Этери не просто кивнула, а коротко, по-деловому улыбнулась, сказав что-то Сергею Викторовичу, и тот в ответ одобрительно хмыкнул. Для Жени это было как удар тупым предметом в солнечное сплетение. Тихий, но вышибающий воздух. Она поняла: внимание, тот самый редкий, сфокусированный ресурс её тренера, который она всегда считала своей неоспоримой привилегией, теперь делится. И, возможно, даже не поровну. Через несколько дней Этери подозвала её после общей тренировки. Женя подкатила, ожидая разбора своих ошибок. — Женя, как думаешь, у Алины получается встроиться в группу? — спросила Этери, глядя куда-то поверх её плеча, на пустой лёд. Вопрос был неожиданным. Женя нахмурилась. — Кажется, получается. Я не слежу за ней. — Я вижу, что между вами есть… напряжение. Нужно, чтобы в группе была здоровая атмосфера. Особенно сейчас. Женя почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Не от страха, а от нарастающей, глухой обиды. Её вызывают на ковёр не из-за тулупа, а из-за какой-то «атмосферы»? Из-за нее? — Атмосфера нормальная, — сказала она, и её голос прозвучал резче, чем она планировала. — Мы все работаем. Если вам что-то не нравится в моём поведении — скажите прямо. А про остальных… я не нянька. Она увидела, как брови Этери поползли вверх от удивления, но уже не могла остановиться. — Мне кажется, у вас и так хватает дел, чтобы ещё и наши отношения разбирать. Разрешите идти? Не дожидаясь ответа, она резко оттолкнулась и укатила в сторону раздевалки, оставив Этери Георгиевну в лёгком шоке от этой внезапной грубости. Попытка поговорить по-человечески, по-женски, наткнулась на глухую, обидчивую стену. Женщина не стала бежать за ней. Вместо этого, вечером, она попросила Даниила Марковича «случайно» зайти к Жене в массажный кабинет, пока та ждала процедуру. Глейхенгауз, всегда умевший быть своим парнем, присел рядом на пуфик. — Отдыхаешь, чемпионка? — пошутил он. — Слышал, сегодня у вас с шефом диалог поколений был какой-то бурный. Женя, уткнувшись лицом в подушку, сначала промолчала. Потом, не поворачивая головы, тихо выдавила: — Она ко мне пристала. Из-за Загитовой. — Ну, новенькая, беспокоится, — философски заметил Даниил. — Хочет, чтобы вы там не царапались, как кошки. — Да я и не царапаюсь! — Женя резко повернулась на бок, и в её глазах, наконец, вспыхнуло то, что она так старательно прятала весь день. — Она сама ко мне с претензиями подошла. Будто у меня нет других забот, кроме как следить, как там новая любимица поживает. Слово «любимица» повисло в воздухе, сочное, ядовитое. Даниил не пропустил его. — Любимица? — переспросил он мягко. — Тебе кажется, Этери Георгиевна больше внимания ей уделяет? — Не кажется, — сдавленно сказала Женя, снова отворачиваясь к стене, но уже не в силах остановить поток. — Я всё вижу. Раньше… раньше она так только со мной разбирала. А теперь… теперь у неё есть на кого время тратить. И мне это… неприятно. Я же не деревянная. Последнюю фразу она выдохнула почти шёпотом, в котором слышались и злость, и уязвлённая гордость, и детская, совершенно нескрываемая обида. Даниил Маркович медленно кивнул, собирая пазл. Не конфликт лидеров. Не профессиональная ревность. Всё было одновременно и проще, и сложнее. Банальная, человеческая, почти детская ревность ученицы, которая привыкла быть единственной и самой лучшей. Которая видит, как наставница, она же — центр её вселенной, находит новый, интересный объект для приложения сил. И от этого ей больно и страшно. — Понял, — сказал он наконец, вставая. — Отдыхай, героиня. И не парься. Все мы у неё «любимцы», пока работаем. А как перестаём… сама знаешь. Так что работай лучше всех. И тогда никакая Загитова тебе не страшна. Он вышел, оставив Женю наедине с её обидой и жужжащей лампой. А сам пошёл докладывать шефу. Не о стычках на льду. О простой, понятной и от этого такой неудобной правде: её звезда, её железная леди Медведева, банально ревнует. Как ребёнок. И от этого в их выстроенном, стерильном мире чемпионов пахло чем-то живым, колючим и очень опасным.