Ледяное сердце тренера

Сейчас был промежуток странного, хрупкого счастья. Они научились существовать в режиме двойной жизни. Днём — идеальный дуэт на льду, тренер и ученица, чемпионка и её наставница. Вечером — украденные минуты в машине Этери, припаркованной в тихом переулке недалеко от Мосфильмовской. Это не было похоже на роман в классическом понимании. Это были скорее минуты тишины, когда можно было просто сидеть рядом, держаться за руки в темноте салона, слушать дыхание друг друга. Иногда Женя наклонялась и целовала её — быстро, осторожно, будто всё ещё не веря, что это разрешено. Иногда Этери позволяла себе провести пальцами по её волосам, задержаться у виска, почувствовать биение пульса под тонкой кожей. — Ты не представляешь, как я скучаю по тебе, — шептала Женя в воротник её пальто. — Даже когда ты рядом. — Представляю, — отвечала Этери. — Потому что чувствую то же самое. Они не говорили о будущем. Олимпиада висела между ними невысказанным обещанием, чертой, за которой всё изменится. Иногда Этери ловила себя на мысли, что боится этого «после». Не потому, что не верила Жене. А потому, что слишком хорошо знала: мечты редко совпадают с реальностью. Но в те вечера, когда за окном мела январская метель, а в салоне пахло её духами и согретым воздухом, Этери позволяла себе верить. Хотя бы на минуту. Однажды, в начале декабря, Женя пришла на тренировку и замерла у входа в «Хрустальный». У бортика, на самом виду, стоял огромный букет. Не классические розы, не пионы, не лилии — это было безумное, роскошное, невозможное сочетание: бордовые ранункулюсы, фиолетовые ирисы, ветки эвкалипта и какие-то невероятные сухоцветы, похожие на маленькие звёзды. — Это что? — выдохнула она, подходя ближе. Даниил пожал плечами, пряча улыбку в воротник свитера: — Понятия не имею. Какой-то тайный поклонник. Женя развернула маленький конверт, приклеенный к целлофану. Внутри была фотография. Та самая — Бостон-2016, они вдвоём, она с медалью на шее Этери, обе в слезах, обе счастливые. На обороте — три слова, написанные знакомым, родным почерком: «Скучаю. Жду. Верю». Ни подписи. Ни имени. Только этот почерк, который она узнала бы из тысячи. Женя стояла посреди катка, сжимая в руках фотографию, и не могла дышать. Весь день она была сама не своя. Сбивала прыжки, путала дорожки, смотрела куда-то сквозь лёд. Этери вела себя как ни в чём не бывало — сухо, профессионально, отстранённо. Ни взгляда на букет. Ни слова о нём. Вечером Женя выложила сторис. Крупный план — ирисы, ранункулюсы, эвкалипт. Никакого текста. Только смайлик — белое сердце. Фанаты взорвались за десять минут. «КТО ЭТО??? КТО ПОДАРИЛ ЭТУ КРАСОТУ???» «ЭТО ЖЕ НЕ ПРОСТО ЦВЕТЫ, ЭТО ЦЕЛОЕ СОБЫТИЕ…» «СМОТРИТЕ, ТАМ ВЕТКИ ЭВКАЛИПТА — ЭТО ЖЕ СИМВОЛ ЗАЩИТЫ…» «ИЛИ ОНА САМА СЕБЕ КУПИЛА???» «ДЕВОЧКИ, А ПОЧЕРК? КТО-НИБУДЬ ВИДЕЛ ПОЧЕРК?» «ЭТО ТОЧНО НЕ ХАНЮ, ОН БЫ НЕ СТАЛ ПИСАТЬ ПО-РУССКИ…» Женя молчала. Она сидела в своей комнате, смотрела на комментарии и гладила пальцем засушенный лепесток ириса, который отломила и спрятала в блокнот. Но на следующий день она пришла на тренировку с маленькой веточкой эвкалипта, приколотой к шнурку конька. Этери заметила. Ничего не сказала. Но уголок губ дрогнул. --- Чемпионат Европы в Москве должен был стать домашним триумфом. Этери знала, что Женя подходит к старту не в оптимальной форме. Спина беспокоила ещё с осени, психологическое давление после Нагои не отпускало, а бесконечные интервью, съёмки, обязательные мероприятия выматывали сильнее, чем любые тренировки. Но она верила, что Женя справится. Она всегда справлялась. Короткая программа прошла ровно — чисто, собранно, но без той искры, которая делала Медведеву Медведевой. 78.57. Хорошо, но не блестяще. Алина откатала на 80.27. — Ничего, — сказала Этери в Kiss & Cry, сжимая её плечо. — Произвольная всё решит. Женя кивнула. Лицо спокойное, глаза — пустые. Произвольная стала катастрофой. Этери смотрела, как Женя выходит на лёд, и чувствовала нехорошее предчувствие где-то в области солнечного сплетения. Что-то было не так. В её движениях — скованность, в глазах — затравленное выражение, будто она выходила не на любимый лёд, а на эшафот. Первые два прыжка — чисто. Третий — падение. Четвёртый — недокрут. Пятый — снова падение. Этери сжимала бортик так, что костяшки побелели. Рядом Даниил тихо выругался сквозь зубы. Сергей Викторович молча смотрел на табло, застывшая маска. Женя закончила программу. Не доплыла — домучила. 154.29. Сумма — 232.86. Алина откатала безупречно. 157.97. Сумма — 238.24. Золото. Серебро. Разрыв — почти шесть баллов. --- За кулисами было тихо, как в склепе. Женя сидела в раздевалке, не снимая коньков, и смотрела в стену. Этери вошла без стука, закрыла за собой дверь. — Женя. Молчание. — Нам нужно поговорить о прокате. Ошибки были в группе прыжков… — Ошибки? — Женя резко обернулась. В её глазах горела такая ярость, что Этери невольно отступила на шаг. — Вы называете это ошибками? — Женя, возьми себя в руки. — Я взяла себя в руки! — она вскочила, коньки громко стукнули о кафель. — Я взяла себя в руки полтора года назад, когда вы сказали, что нам нужно скрываться! Я взяла себя в руки после той статьи, после Нагои, после каждого вашего «потерпи до Олимпиады»! Сколько можно терпеть, Этери Георгиевна? Она задыхалась, слова вырывались рваными, бессвязными очередями. — Я выхожу на лёд, а у меня ноги не идут! Я смотрю на Алину и вижу не соперницу, а ваш новый проект! Вы учите её ультра-си, вы ставите ей программы, вы тратите на неё время, которого у вас и так нет! А я? Я просто катаюсь чисто? Но сегодня я даже чисто не откатала! — Это спорт, — Этери старалась говорить ровно, хотя внутри всё дрожало. — В спорте есть победы и поражения. Ты не можешь выигрывать всегда. — Не в этом дело! — Женя почти кричала. — Дело в том, что я больше не чувствую, что мы — команда! Я чувствую, что я — одна, а вы — тренер, который просто выполняет обязанности! Вы отдали ей всё — сложность, внимание, веру! А мне оставили только воспоминания о том, что было раньше! — Прекрати, — Этери повысила голос. — Ты говоришь ерунду. — Это не ерунда! — Женя шагнула к ней. — Это правда, которую вы боитесь признать! Вы отдаляетесь от меня, потому что так безопаснее! Потому что если я проиграю, вы сможете сказать себе: «Я сделала всё, что могла»! Но вы не сделали! Вы сделали только половину! Этери смотрела на неё, и внутри неё поднималась холодная, тяжелая волна. Не обиды — понимания. — Ты думаешь, я не хочу быть только твоим тренером? — тихо спросила она. — Ты думаешь, мне легко каждый день видеть Алину и помнить, что именно её прыжки отделяют тебя от золота? Ты думаешь, я сплю по ночам? Женя замерла. — Я делаю то, что должна, — продолжила Этери. — Я даю Алине технику, потому что она её требует. Я даю тебе стабильность, потому что это твоя сила. Я не могу поменять их местами. И я не могу, — голос её дрогнул, — я не могу отдать тебе больше времени, чем другим, потому что если я это сделаю, меня обвинят в том, в чём обвиняли в той статье. И на этот раз Даниил не сможет прикрыть. И тогда нас действительно разлучат. Навсегда. Женя молчала. По её щекам текли слёзы — тихо, беззвучно. — Я не хочу золота без вас, — прошептала она. — Вы это понимаете? — Понимаю, — Этери сделала шаг вперёд, осторожно, будто приближалась к раненому зверю. — Но я хочу для тебя золота. Даже если меня не будет рядом на пьедестале. Даже если ты получишь его с другим тренером. Даже если… — Не говорите так, — перебила Женя. — Никогда так не говорите. Она уткнулась лицом в её плечо, и Этери обняла её — крепко, отчаянно, забыв обо всех запретах. Забыв, что дверь не заперта. Забыв, что за стеной ходят люди. — Я справлюсь, — глухо сказала Женя в её свитер. — Я справлюсь с Олимпиадой, с Алиной, со всем. Только не отталкивайте меня. Пожалуйста. — Не оттолкну, — пообещала Этери. — Больше никогда. Они стояли так, обнявшись, в тишине пустой раздевалки, и время будто остановилось. За стеной гудел ледовый дворец, гремели аплодисменты, объявляли победителей. А здесь, в этом маленьком замкнутом пространстве, существовали только они двое — тренер и ученица, женщина и девушка, две половины одного целого, которое никак не могло соединиться. Через час Женя вышла на церемонию награждения. Улыбалась, махала букетом, стояла на пьедестале ступенькой ниже Алины. Этери смотрела на неё с трибуны и видела, как дрожат её губы, когда камеры отворачивались. В тот вечер она долго сидела в машине у Мосфильмовской. Женя молчала, смотрела на заснеженные деревья за окном. — Вы правда верите, что я могу выиграть? — спросила она наконец. — Правда, — ответила Этери. — И дело не в прыжках. Дело в тебе. Женя повернулась к ней. В её глазах снова блестели слёзы, но теперь в них было что-то другое — не отчаяние, а надежда. — Тогда готовьте меня, — сказала она. — По-настоящему. До Олимпиады осталось три недели. Я сделаю всё, что вы скажете. — Всё? — Этери приподняла бровь. — Всё, — твёрдо ответила Женя. — Даже если придётся прыгать ультра-си во вторую половину. — Этому за три недели не научиться, — покачала головой Этери. — Но можно научиться кататься так, чтобы судьи не могли оторвать взгляд. Она взяла её руку в свою. — Мы сделаем из твоей произвольной шедевр. Не технический — художественный. Ты будешь кататься не просто чисто. Ты будешь заставлять плакать. Женя смотрела на неё, и в её глазах загорался тот самый свет, который Этери помнила по Бостону. Свет абсолютной, безоговорочной веры. — Хорошо, — сказала она. — Давай. --- Следующие три недели прошли в бешеном ритме. Этери перекроила произвольную программу Жени заново. Не меняя контент, она переработала дорожки, вращения, жесты. Каждое движение должно было нести эмоцию. Каждый взгляд — историю. Каждый жест — подчиняться музыке, а не технике. Женя впитывала всё, как губка. Она задерживалась на катке до закрытия, приходила раньше всех, уходила позже. Этери оставалась с ней — иногда до полуночи, иногда до часу ночи. Они работали молча, сосредоточенно, почти не касаясь друг друга. Только иногда, когда Женя падала от усталости, Этери позволяла себе положить руку ей на спину, поправить плечо, задержать взгляд на секунду дольше. Даниил смотрел на них с тихой тревогой, но молчал. Сергей Викторович хмурился, но тоже не вмешивался. Олимпиада была слишком близко, чтобы тратить силы на выяснение отношений. Алина тренировалась в другой смене, и их пути почти не пересекались. Женя не спрашивала о ней. Этери не говорила. Обе знали: через три недели всё решится. На льду. Без слов. --- В ночь перед отлётом в Пхёнчхан Этери задержалась в своём кабинете дольше обычного. Разбирала бумаги, проверяла протоколы, делала вид, что работает. На самом деле — просто боялась идти домой. В дверь постучали. — Войдите. Женя стояла на пороге в пуховике поверх тренировочного костюма, с рюкзаком за плечами. — Мама уехала к бабушке, — сказала она. — А мне не спится. Этери смотрела на неё, и внутри неё боролись тренер, женщина, страх и любовь. — Закрой дверь, — сказала она. — И проходи. Женя закрыла. Подошла к столу, остановилась напротив. — Я хочу, чтобы вы знали, — тихо сказала она. — Что бы ни случилось в Пхёнчхане, я ни о чём не жалею. Ни об одном дне. — Женя… — Нет, дайте договорить, — она смотрела прямо в глаза, не отводя взгляда. — Я знаю, что после Олимпиады всё может измениться. Я знаю, что вы не обещали мне ничего. Но я хочу, чтобы вы помнили: вы — самое важное, что было в моей жизни. Не фигурное катание. Не медали. Вы. Этери встала. Подошла к ней, остановилась в шаге. — Ты тоже, — сказала она. — Самое важное. Они стояли друг напротив друга в тишине кабинета, за окнами которого спала заснеженная Москва. До Олимпиады оставалось три дня. — Иди сюда, — сказала Этери и раскрыла объятия. Женя шагнула в них, как в спасательный круг. Уткнулась лицом в её плечо, вдохнула знакомый запах кофе и хвойного крема. Этери гладила её по спине, чувствуя, как под пальцами перекатываются напряжённые мышцы, и думала о том, что через три дня всё это может рухнуть. Или начаться заново. — Мы справимся, — прошептала Женя. — Что бы ни случилось. — Справимся, — эхом отозвалась Этери. Она не знала, верит ли в это. Но очень хотела верить.