Ледяное сердце тренера

После Каннына они вернулись в Москву, и тишина стала третьим участником их отношений. В самолёте Женя сидела за пять рядов от Этери, у окна, в наушниках, с капюшоном, надвинутым на глаза. Этери смотрела на затылок впереди сидящей девушки и не находила слов, которые можно было бы сказать. Всё уже сказали. В том коридоре. Под камеры. Она протянула руку — автоматически, привычно — к спинке кресла Жени. Хотела коснуться плеча, сказать что-то бессмысленное и важное. Рука замерла в воздухе. Не долетела. Этери убрала ладонь и сжала её в кулак так сильно, что ногти впились в кожу. Женя не обернулась. Но Этери видела, как дрогнули её плечи. В «Хрустальном» их ждала обычная жизнь. Лёд. Прыжки. Музыка. Протоколы. Алина готовилась к показательным, младшие отрабатывали каскады, Даниил разбирал ошибки с группой. Сергей Викторович требовал идеального выезда с риттбергера. Всё как всегда. Кроме них. Этери приходила на каток за час до общей тренировки. Садилась на своё место у бортика, раскладывала планшет, делала пометки. Женя выходила на лёд ровно в восемь, делала круг разминки, не глядя по сторонам. Их разделяли три метра льда и бесконечность. На третьей тренировке Этери не выдержала. — Женя, — сказала она, подходя ближе. — У тебя сбивается ось во флипе. Поправь плечо. Она протянула руку — ту самую, которая знала каждую мышцу её спины, каждую линию плеча, каждый позвонок. Ту самую, которая две ночи до Олимпиады гладила её по волосам, пока Женя засыпала в её номере. Женя отшатнулась. Не демонстративно. Не грубо. Просто — ушла из-под касания за секунду до того, как оно должно было случиться. Будто знала заранее. Будто чувствовала кожей её приближение. — Я поняла, — сказала она. — Исправлю. И укатила на другой конец катка. Этери смотрела на свою руку, повисшую в пустоте, и не узнавала её. — - — Женя, — сказала Этери в конце первой недели. — Останься на минуту. — Мне нужно на массаж, — ответила Женя, не глядя на неё. — Даниил Маркович ждёт. — Это не займёт много времени. — Извините. Она ушла. Этери осталась у бортика, глядя на лёд, который помнил каждое падение Жени за последние пять лет. Она простояла так двадцать минут. Потом вернулась в кабинет, закрыла дверь и сидела в темноте, пока не стемнело. --- Она пробовала снова. Через день. Через три. Через неделю. — Женя, нам нужно поговорить о произвольной следующего сезона. — Я ещё не думала о следующем сезоне. — Тогда о программе показательных выступлений. — Алина сказала, у неё есть идеи. Спросите у неё. Каждое слово было вежливым. Каждое слово было пощёчиной. — Женя, пожалуйста, — голос Этери дрогнул, сломался, рассыпался на осколки. — Я не прошу тебя простить меня. Я прошу просто… говорить со мной. Смотреть на меня. Дышать со мной одним воздухом. Я не выдерживаю эту тишину. Женя подняла на неё глаза. В них не было злости. Не было боли. Не было ничего. — Вы выдерживали её два года, — сказала она. — Когда отталкивали меня, когда молчали, когда делали вид, что ничего не чувствуете. Вы выдерживали. И я выдержу. — Это было другое. Я пыталась защитить тебя. — Защитить от чего? — Женя всё ещё говорила ровно, но в голосе начал прорезаться металл. — От себя? От вас? От мира? Вы защищали меня так хорошо, что я проиграла Олимпиаду, потеряла веру в себя и теперь даже не знаю, кто я без вас. — Ты — Евгения Медведева. Двукратная чемпионка мира. Серебряный призёр Олимпийских игр. — Это просто слова, — перебила Женя. — Титулы. Бумажки. Я не чувствую себя чемпионкой. Я чувствую себя куклой, у которой вырезали душу и заменили её протоколами. Она отвернулась. — Давайте просто работать, Этери Георгиевна. Это единственное, что у нас осталось. — Мы не можем просто работать. — Можем. Мы всегда только работали. Всё остальное… — Она запнулась. Голос дрогнул впервые за весь разговор. — Всё остальное было ошибкой. Она ушла, не дожидаясь ответа. Этери смотрела ей вслед и чувствовала, как внутри неё медленно, клетка за клеткой, отмирает что-то живое. То самое, что просыпалось каждый раз, когда Женя входила в зал. То самое, что заставляло сердце биться чаще, когда их взгляды встречались. То самое, что она называла любовью и прятала так глубоко, что теперь не могла найти. Оно умерло. Задохнулось в этой тишине. --- Даниил стал для Жени тем, кем Этери никогда не умела быть — тихой гаванью. Он не задавал вопросов. Не требовал объяснений. Просто был рядом: на тренировках, в раздевалке, на сборах. Шутил, рассказывал истории, приносил кофе. Иногда они сидели в его кабинете в тишине — он разбирал протоколы, она листала ленту в телефоне. — Ты как? — спросил он однажды вечером. — Нормально, — ответила Женя. — Врёшь. — Знаю. Он вздохнул, отложил бумаги. — Она тоже не спит, — сказал он. — Сидит в кабинете до утра, пьёт кофе, смотрит в стену. Иногда я захожу — она даже не слышит. Просто сидит. Часами. Женя молчала, глядя в одну точку. — Вчера нашёл её в три ночи. Она разбирала старые протоколы. Твои. За все пять лет. Сидела и перечитывала оценки с твоих первых соревнований. — Зачем? — голос Жени был чужим, безжизненным. — Не знаю. Может, пыталась понять, где ошиблась. — Поздно понимать. — Никогда не поздно. Женя подняла на него глаза. В них стояли слёзы — впервые за многие недели. — Она любит тебя, — тихо сказал Даниил. — Ты же знаешь. — Знаю, — ответила Женя. — Этого недостаточно. — Чего тебе ещё? — Чтобы она выбрала меня, — выдохнула Женя. — Не серебро. Не золото. Не Алину. Не свою чёртову работу. Меня. Просто меня. Хотя бы раз в жизни. Она сглотнула, сдерживая рыдания. — Но она никогда не выберет. Потому что выбирать — значит терять контроль. А она не умеет терять контроль. Даже ради меня. Даниил молчал. Что он мог сказать? Она была права. Март таял за окнами «Хрустального» мокрым снегом и грязными лужами. Этери всё ещё пробовала. Подходила к Жене после тренировок, задерживала взгляд на секунду дольше, искала повод для разговора. Женя ускользала. Вежливо, аккуратно, безропотно. Как вода сквозь пальцы. — Может, оставишь её в покое? — спросил Сергей Викторович беззлобно. — Ей нужно время. — Сколько времени? — спросила Этери. — Месяц? Год? Всю жизнь? — Не знаю. Сколько потребуется. — А если ей потребуется вся жизнь? Сергей промолчал. — Знаешь, — сказал он после долгой паузы, — я никогда не лез в ваши отношения. Не моё дело. Но сейчас посмотрю на вас и думаю: вы две самые упрямые женщины, которых я знаю. Она не прощает, потому что боится снова поверить. Ты не настаиваешь, потому что боишься снова сделать больно. И вы обе сидите в этой ледяной яме и ждёте, пока другая сделает первый шаг. — Я сделала, — тихо сказала Этери. — Сто раз. Она отворачивается. — Может, твои шаги слишком маленькие. Может, ей нужно, чтобы ты не подходила с вопросом о флипе, а упала на колени и попросила прощения. Настоящего. Без оправданий. — Я не умею падать на колени. — Я знаю, — Сергей вздохнул. — В этом и проблема. В конце апреля Женя попросила Даниила никому не говорить. — Я ухожу, — сказала она. — К Орсеру. В Канаду. Даниил смотрел на неё долго, очень долго. Потом кивнул. — Ты уверена? — Нет, — честно ответила Женя. — Но оставаться здесь я больше не могу. — Она не выдержит, — тихо сказал Даниил. — Ты же знаешь. — Выдерживала раньше, — Женя отвернулась к окну. — Выдержит и сейчас. — Это другое. Раньше ты была рядом. Даже когда вы не разговаривали, ты была в двух метрах от неё каждый день. Она слышала твой голос, видела твою спину на тренировках, чувствовала твой запах в раздевалке. Этого было достаточно. Этого всегда было достаточно. А сейчас ты уедешь за океан. И она останется одна. — У неё есть Алина, — голос Жени дрогнул. — У неё есть вы, Сергей Викторович, «Хрустальный». У неё есть всё. — У неё нет тебя, — сказал Даниил. — Всё остальное не считается. Женя молчала долго. Её плечи мелко дрожали. — Я знаю, — прошептала она. — Поэтому я прошу вас ничего ей не говорить. Если я скажу ей лично… я не уеду. Она повернулась к нему. По её щекам текли слёзы, но голос был твёрдым. — Я не могу здесь оставаться, Даниил Маркович. Я задыхаюсь. Каждый день я прихожу на каток и вижу её. Каждый день я жду, что она подойдёт и скажет что-то — не тренерское, не деловое, просто… человеческое. Каждый день она подходит и спрашивает о флипе. О плече. О вращении. И каждый день я умираю немного внутри, потому что она всё ещё не понимает. Или не хочет понимать. Она вытерла слёзы рукавом толстовки. — Я люблю её, — сказала Женя. — Я люблю её так сильно, что это физически больно. Я не могу дышать, когда она рядом. Я не могу спать, когда её нет. Я не могу есть, потому что у меня ком в горле от мысли, что она никогда не будет моей. И я больше не хочу так жить. Даниил смотрел на неё и чувствовал, как у него самого сжимается горло. — Ты уверена, что хочешь уехать? — спросил он. — Не от неё. От себя? — Я хочу выжить, — ответила Женя. — По-другому не получается. Он молчал долго. Потом медленно, очень медленно кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Я помогу. Май пришёл в Москву неожиданно тёплым. Этери стояла у окна в своём кабинете, пила остывший кофе и смотрела, как на улице распускаются почки. За стеклом «Хрустального» шла обычная тренировка. Алина отрабатывала каскады. Младшие девочки прыгали тулупы. Жизнь продолжалась. В дверь без стука ворвался Сергей Викторович. Его лицо было белым, как лёд. — Ты видела? — спросил он. — Что? Он протянул ей телефон. Этери взяла его медленно, будто предчувствуя удар. Заголовок бил в глаза крупным шрифтом: «МЕДВЕДЕВА ПОКИДАЕТ ГРУППУ ТУТБЕРИДЗЕ. НОВЫМ ТРЕНЕРОМ СТАНЕТ БРАЙАН ОРСЕР». Она читала и не понимала прочитанного. Слова складывались в предложения, но смысл ускользал, рассыпался, таял на глазах. — Это ошибка, — сказала она. — Кто-то написал утку. Женя бы сказала мне. — Этери, — голос Сергея был непривычно мягким. — Это не ошибка. Женя уже подписала контракт. Орсер подтвердил. Федерация подтвердила. — Она не говорила мне, — повторила Этери. — Она вообще ничего мне не говорит уже два месяца. Она смотрела на экран, и цифры, буквы, заголовки плыли перед глазами. Где-то на периферии сознания билась одна мысль: «Она уходит. Она правда уходит. Она не вернётся». — Она не могла уйти просто так. Она бы сказала. Она бы… — Этери замолчала. А потом тихо, почти беззвучно: — Где Даниил? — Не знаю. Должен быть на катке. — Позови его. — Этери… — Позови его сейчас же, твою мать. Даниил вошёл в кабинет, и Этери поняла всё по его лицу. — Ты знал, — сказала она. Он молчал. — Ты знал, — повторила она, и голос её начал срываться, ломаться, рассыпаться в прах. — Ты, сукин сын, все знал и не сказал мне. — Она просила. — С каких пор ты выполняешь её просьбы?! — Этери повысила голос. — С каких пор ты скрываешь от меня такие вещи?! Я думала, мы — команда! Я думала мы друзья! Я думала, ты на моей стороне! — Я на стороне правды! — Даниил ответил резче, чем хотел. — А правда в том, что ты потеряла её задолго до того, как она решила уйти! — Не смей! — А что, неправда? — он шагнул к ней. — Ты два месяца делала вид, что её не замечаешь! Ты подходила к ней с вопросами о флипе, когда ей нужно было, чтобы ты спросила, как она себя чувствует! Ты смотрела сквозь неё, потому что боялась посмотреть прямо! И она приходила ко мне — не потому, что я лучше тебя, а потому что ты её бросила! — Я не бросала! — крикнула Этери. — Я пыталась дать ей пространство! Я думала, ей нужно время! — Ей нужна была ты! — крикнул Даниил в ответ. — Ей всегда была нужна только ты! Не пространство, не время, не тишина — ты! А ты сидела в этом кабинете и ждала, когда она остынет! Как будто её чувства — это температура, которую можно сбить парацетамолом! Этери смотрела на него, и по её лицу текли слёзы — злые, горькие, бессильные. — Ты не понимаешь, — прошептала она. — Я не могу быть с ней. Ты знаешь, что я не могу. Если бы кто-то узнал… — Кто? — перебил Даниил. — Журналисты, которые уже написали про вас сто статей? Федерация, которая закрывает глаза, пока ты приносишь золото? Мир, которому плевать на ваши чувства, потому что у него свои проблемы? — Это не так просто… — Это очень просто, Этери! — Он почти кричал. — Ты любишь её. Она любит тебя. Всё остальное — декорации! — Потому что я пыталась её защитить! — Ты защищала себя! — крикнул Даниил. — Свою репутацию, свою карьеру, свой хрустальный мирок, в котором ты королева! А она была просто… девочкой, которая тебя обожала! И ты использовала это обожание, чтобы сделать из неё чемпионку, а когда она попросила чего-то взамен — испугалась и спряталась! Этери замерла. — Ты правда так думаешь? — спросила она тихо. Даниил выдохнул. Весь гнев вышел из него, оставив только усталость. — Нет, — сказал он. — Не думаю. Я знаю, что ты любишь её. Я знаю, что ты пыталась сделать как лучше. Но ты сделала ей так больно, Этери. Так больно, что она готова улететь на другой конец света, лишь бы не видеть тебя каждый день. Ты это понимаешь? Этери молчала. — Она сказала, что не выдерживает, — продолжил Даниил. — Что каждое утро просыпается с мыслью о тебе. Что каждый раз, когда ты проходишь мимо, у неё останавливается сердце. Что она не может есть, не может спать, не может кататься, потому что всё напоминает ей о тебе. — Она так сказала? — Да. И ещё она сказала, что любит тебя. И что оставаться рядом с тобой и не быть с тобой — это медленная смерть. Она выбрала уйти, чтобы выжить. Этери опустилась на стул. Ноги не держали. — Что мне делать? — спросила она. — Скажи мне, что делать. — Не знаю, — честно ответил Даниил. — Слишком поздно что-то менять. Контракт подписан, билеты куплены, она улетает через три дня. — Три дня… — Да. У тебя есть время попрощаться. — Зачем? — Этери покачала головой. — Чтобы она снова сказала, что ненавидит меня? Чтобы я снова сделала ей больно? — Чтобы она знала, что ты её не отпускаешь из-за равнодушия. — А из-за чего ещё? Даниил посмотрел на неё долгим, усталым взглядом. — Скажи ей сама, — сказал он. — Если сможешь. Он вышел, оставив её одну. Три дня Этери не спала. Она ходила на тренировки, разбирала программы с Алиной, обсуждала планы с Сергеем Викторовичем. Женя была где-то рядом — в другой смене, на другом конце катка, в другой жизни. Они не пересекались. Это было обоюдное, молчаливое согласие. В ночь перед отлётом Этери села писать письмо. Она исписала десять листов. Рвала их, комкала, выбрасывала. Слова не складывались. Чувства не облекались в предложения. Всё, что она хотела сказать, умещалось в три фразы: «Я люблю тебя. Я всегда тебя любила. Прости меня». Но она не могла написать даже это. Утром она приехала в «Хрустальный» в пять утра. Села в своём кабинете, сжимая в руках холодный диск золотой медали Бостона. Ту самую, которую Женя повесила ей на шею без слов почти два года назад. В шесть утра она услышала шаги в коридоре. Женя проходила мимо её кабинета. Этери слышала каждый шаг: вот она остановилась у двери, вот замерла, вот дыхание сбилось. Стоит ли там, по ту сторону, прижав ладонь к дереву? Этери не встала. Не открыла дверь. Через минуту шаги удалились. В семь утра Женя улетела.