Ледяное сердце тренера

Она уехала в воскресенье. В Шереметьево было пусто — не сезон, не время, не судьба. Женя стояла у стойки регистрации с одним чемоданом и сумкой через плечо. Мама плакала, прятала глаза. Даниил мял в руках ключи от машины и смотрел куда-то в пол. — Ты будешь мне писать? — спросила Женя. — Каждый день, — ответил он. — Не надо каждый день. Просто… не забывай. — Не забуду. Она обняла маму. Потом Даниила Марковича — крепко, отчаянно, будто пыталась унести это тепло с собой через океан. — Береги себя, — сказал он ей в макушку. — Вы её берегите, — ответила Женя. — Она не умеет. Он кивнул. Знал. Женя прошла паспортный контроль, не оборачиваясь. Боялась, что если обернётся — не уйдёт. В самолёте она сидела у окна, смотрела, как тают внизу огни Москвы, и чувствовала только пустоту. Не боль. Не облегчение. Не страх. Пустоту — чистую, абсолютную, заполнившую все уголки души, где раньше жила она. «Я никогда не вернусь», — подумала Женя. И удивилась тому, что это не вызвало никаких чувств. Торонто встретил её холодным ветром с озера и табличкой с её именем в руках водителя, которого прислал Орсер. — Брайан просил передать, что ждёт вас завтра в девять, — сказал мужчина с приятной улыбкой, загружая чемодан в багажник. — Сегодня отдыхайте, осваивайтесь. Женя кивнула. Смотрела в окно на чужие улицы, чужие вывески, чужих людей. Квартира оказалась маленькой, но уютной — студия с большим окном, выходящим во внутренний двор. Орсер прислал цветы. «С новым началом», — гласила открытка. Женя поставила цветы на подоконник, разобрала чемодан, повесила платья в шкаф. Серебряную медаль положила в ящик прикроватной тумбы. Лицом к стене. В семь вечера она поняла, что в Москве сейчас два часа ночи. Этери наверняка ещё не спит — сидит в своём кабинете, пьёт остывший кофе, смотрит в планшет. Женя достала телефон. Посмотрела на экран. Убрала. Она не ела. Не пила. Просто сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, и смотрела, как за окном зажигаются чужие огни. Первая тренировка у Орсера началась с кофе. — Ты любишь капучино? — спросил он, когда Женя вошла в его кабинет. — Я люблю. Без кофе я не человек. С кофе — почти. Он улыбался открыто, по-доброму, совсем не так, как она. — Спасибо, не хочу, — ответила Женя. Орсер кивнул, налил себе чашку и сел напротив. — Я смотрел твои прокаты. Все. С 2012 года. Женя молчала. — Ты готова к тому, что я скажу? — Да. — Ты лучшая техническая фигуристка своего поколения. Чистота, выезды, контроль — это твоя суперсила. Но сейчас ты катаешься без ультра си, это делает сложность всей ситуации . Женя не отвела взгляд. — Я знаю. — Хорошо, — Орсер отпил кофе. — Потому что первое правило работы со мной — никакой лжи. Ни мне, ни себе. Ты сломана? — Да. — Будешь чинить? — Да. — Тогда пошли на лёд. Лёд в «Toronto Cricket, Skating and Curling Club» был другим. Не хуже, не лучше — просто другим. Более жёстким, более быстрым. Чужим. Женя вышла на разминку, сделала круг, ещё один. Ноги помнили каждое движение. Тело работало идеально — мышцы, связки, рефлексы, отточенные тысячами часов тренировок. Душа молчала. Она прыгала. Тулуп, сальхов, риттбергер. Всё чисто, всё правильно, всё мёртво. Орсер стоял у бортика, не делал замечаний, не поправлял плечо, не требовал выше локоть. Он просто смотрел. Через час он сказал: — Достаточно. Завтра продолжим. Женя кивнула, сошла со льда. В раздевалке она сидела десять минут, глядя на свои коньки, и пыталась вспомнить, когда в последний раз чувствовала удовольствие от катания. Она не вспомнила. Первые две недели прошли в тумане. Тренировки, сон, еда по необходимости. Орсер был терпелив. Он не давил, не требовал, не сравнивал. Просто был рядом — спокойный, уверенный, надёжный. — У тебя хорошие руки, — сказал он однажды. — Ты чувствуешь музыку. Этому нельзя научить. — Меня научили, — ответила Женя. — Хороший тренер, — кивнул Орсер. — Очень хороший. Женя промолчала. Вечером она сидела в своей квартире, смотрела на потолок и думала: «Почему ты не звонишь? Почему не пишешь? Почему тебе всё равно?» Она не знала, что в Москве, в пустом кабинете «Хрустального», Этери Тутберидзе сидит в темноте с фотографией в руках и не может заставить себя набрать номер. --- Двадцать первый день. Женя проснулась в шесть утра, как обычно. Сделала зарядку, сварила кофе, села у окна. За окном шёл дождь — холодный, осенний, бесконечный. Она смотрела на капли, стекающие по стеклу, и вдруг поняла: она не вернётся. Не потому, что не захочет. А потому, что некуда возвращаться. Там, в Москве, осталась женщина, которую она любила больше жизни. Но этой женщине не нужна была её любовь. Ей нужна была её работа. Её прыжки. Её медали. Её чистота. Она выбрала Алину. Выбрала золото. Выбрала безопасную, правильную, стерильную жизнь без риска. Женя смотрела на дождь и чувствовала, как внутри неё закипает что-то, что она так долго душила. Не боль. Не тоска. Ярость. «Я отдала тебе десять лет, — думала она. — Я отдала тебе свою душу. Я позволила тебе вылепить из меня то, что ты хотела. Я любила тебя так, как не любила никого. А ты даже не попыталась меня удержать». Она достала телефон. Открыла чат. Последнее сообщение — её собственное, отправленное в день отъезда. Короткое, сухое, официальное: «Этери Георгиевна, спасибо за всё. Женя». Ответа не было. Она смотрела на экран, и ярость росла, заполняла лёгкие, вытесняла воздух. — Трубку не берёшь, — прошептала она. — Сообщения не читаешь. Полгода молчала, когда я была рядом. А теперь? Теперь, когда я уехала, ты будешь писать? Она засмеялась — страшным, надрывным смехом. В нем читалась и признание, и надежда. — Нет. Теперь уже поздно. Она заблокировала её через час. Дрожащими пальцами нашла контакт, нажала «заблокировать», подтвердила. Экран моргнул — и всё исчезло. Десять лет переписки, фотографий, голосовых сообщений. Сотни «молодец», десятки «спасибо», одно единственное «я тебя люблю», отправленное в ночь перед Олимпиадой и оставшееся без ответа. Всё стерлось. Женя отложила телефон, легла на пол и закрыла глаза. Впервые за три недели она заплакала. Прошло полтора месяца. В Москве было три часа ночи. Этери сидела в своём кабинете, сжимая в руках телефон. Она набрала сообщение — пятидесятое за последние две недели. «Женя, как ты? Просто скажи мне, что у тебя всё хорошо». Отправить. Сообщение не доставлено. Она смотрела на экран, не понимая. Нажала «перезвонить». Гудок, сброс. Ещё раз — гудок, сброс. Ещё раз — «абонент находится в сети, пожалуйста, перезвоните позже». Этери смотрела на телефон, и до неё медленно, очень медленно начинало доходить. Она попробовала с другого номера. С рабочего. Через Даниила. — Она просила не передавать ей ничего от тебя, — тихо сказал Даниил, когда Этери позвонила ему в четвёртом часу утра. — Прости. — Ты говорил с ней? — Да. Она сказала… — Он запнулся. — Что? — Что не может слышать твой голос и не быть с тобой. Что это слишком больно. Что ей нужно время. Этери молчала. — Ты как? — спросил Даниил. — Нормально, — ответила Этери. Она положила трубку, села на пол, прислонившись спиной к стене, и позволила себе то, чего не позволяла много лет. Она заплакала. Тихо, беззвучно, зажимая рот ладонью, чтобы никто не услышал. На следующий день Орсер остановил тренировку через двадцать минут. — Что случилось? — спросила Женя. — Я плохо прыгаю? — Ты отлично прыгаешь, — ответил он. — Ты плачешь. Женя коснулась щеки. Она была мокрой. — Я не замечаю, — сказала она. — Иногда это просто… случается. Орсер смотрел на неё долгим, внимательным взглядом. — Ты кого-то оставила там, — сказал он. — Не в Москве. В сердце. Женя не ответила. — Это пройдёт? — спросил он. — Не знаю, — честно ответила Женя. — Наверное, нет. Орсер кивнул. — Тогда учись жить с этим, — сказал он. — Не бороться, не отрицать, не прятать. Просто жить. Она кивнула. Они продолжили тренировку. Через месяц Даниил написал ей: «Она звонит тебе каждый день. Пишет каждый день. Ты заблокировала её, да?» Женя смотрела на экран десять минут. «Да», — ответила она. «Это жестоко». Женя не ответила. Она отложила телефон, подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. За окном шёл дождь. Там, за океаном, в Москве, была ночь. И женщина, которую она любила, наверное, сидела сейчас в пустом кабинете «Хрустального», сжимала в руках телефон и ждала. Ждала, когда Женя простит. Ждала, когда Женя вернётся. Ждала, когда Женя перестанет бояться. «Я не вернусь», — подумала Женя. И впервые за долгие месяцы не была в этом уверена.