Подорожники

***

Чужая рука любезно отодвигает колючую ветку в сторону, открывая обзор на затуманенную низину. — Вот здесь. Воняет сероводородом, стоячей водой и мёртвыми тварями, навечно законсервированными в болотной гуще. Дегтярёв пригибается, упирает ладони в коленки. Рассматривает гнилые, почерневшие обрубки сосен и елей, торчащие из-под тёмной, зеркальной глади хребтами польских панов, скользит внимательным взглядом по дальнему берегу — ржавой, раскидистой осоке и серым пластам стоячего дыма над редколесьем. Рыжий лес заканчивается примерно здесь. И нет тут, на первый взгляд, ничего сверхъестественного. Обитай на болоте, например, полтергейст, по топям бы плавали его любимые доски и коробки. Ныкайся тут сталкеры, нашлись бы и вешки, обозначающие тропинку к их лагерю. — Ты уверен, что видел там своих? — Дегтярёв недоумённо вскидывает бровь, оборачиваясь через плечо. Глядит снизу вверх, но сверху вниз, хотя и хочет казаться мягче — мало ли что. — Не пойми меня неправильно, но там же трясина. Если они и проходили по ней, то давно утопли или были убиты местной фауной. Бродяга тушуется, потупляет взгляд, и с заметным усилием прикусывает губу, словно бы ему нужно жертвовать своей кровью. — Ты прав, — говорит он, пиная ботинком мох. — Я, должно быть, ошибся. Слишком много надумываю. Пойдём. В висок Дегтярёва врезается бурая сосновая лапа, в грудную клетку — хлёсткий холод. Генеральский сапог, ищейка, без пяти минут легенда Зоны, но никак не телепат. Как взаимодействовать с тем, похож на оголённый провод? Щупать индикаторной отвёрткой, взятой взаймы у Азота? Танцевать с бубном, делать привороты, водить хороводы вокруг и читать стишки про суженого? — Мы можем прочесать берег, — равняясь с Бродягой, резонно предлагает Дегтярёв. В опережение мыслей и во избежание конфликта добавляет: — Грязь сейчас подсохшая, все следы видно. Если они там были, то мы хотя бы поймём, в каком направлении они двинулись. Бродяга притормаживает, сдвигает брови к переносице, и роняет мутный, расфокусированный взгляд в чахлый сорняк. Правильно, зачем смотреть на Дегтярёва, раз тот такой бестолковый и не догадался, в чём же на самом деле проблема. А она, по правде говоря, очевидна и проста. Как и сам Бродяга, признающий в себе сталкера, напрочь забывшего о том, каково это — воевать с Зоной. Эврика, мать её за ногу. — Ты не проверил сам, — вновь заговаривает Дегтярёв, делая акцент на обращении, — потому что не знаешь, как ведут себя болотные твари. То есть да, он не спрашивает. Он утверждает. Обвинительно трясёт скоросшивателем с уголовным делом, наклоняется, чтобы заглянуть в чужие глаза — в твёрдую, матовую канифоль, в обугленные тела под ней, в гильзы и полые кости, — но тут же отшатывается, хватаясь за затылок вместо сердца. — Мы сходим, я помогу, — сам себе командует Сашенька, лихорадочно считая долбящий рёбра пульс. Кажется, здесь что-то не так. И речь не о некоем абстрактном контролёре, который, как в том баянистом анекдоте, может спуститься к ним с ближайшего дерева и заставить, например, потрахаться. Речь о нём самом, о Саше Дегтярёве, экс-коренном припятчанине и романтике-идеалисте, променявшем уютные кабинеты СБУ на заболоченные грунтовки Зоны. Бродяга вышагивает по одной из таких — старой, проложенной ещё гусеницами бронетранспортёров, покачивается на одной ноге, огибая вечную, почерневшую от времени лужу, наминает растёртые в кровь руки, словно сейчас не август, а декабрь. Винит себя. Винит до того, что старательно избегает взгляда. До того, что на опухшей, обкусанной нижней губе чернеет капля крови. — Я хотел, чтобы ты прикрыл меня, — наконец признаётся Бродяга, — потому что в принципе не бывал в таких местах один. Братья мне тут не помощники. А сказать тебе в лоб как-то… Не хотелось. Дегтярёв всё слышит, но уже не очень-то хочет знать про почему. Дегтярёв просто смотрит, как капля крови расползается по мелким трещинам на нижней губе, как красит обветренную, бледную кожу и подсыхает от ветра, запечатывая мелкую рану. В Зоне снова жарко, снова палит солнце, задыхаются больные кабаны и олени, сохнут трясины и гибнут бывшие фанатики. Да, это абсолютно нормальный ход вещей. Нормально то, что Бродяга принимается пояснять на пальцах, какие взаимоотношения были у Монолита с мутантами, то, что Дегтярёв скрещивает руки на груди, корча из себя саму серьёзность, и кивает болванчиком на все его реплики. Ненормально лишь то, что бедолаги-Сашеньки взгляд то и дело сползает на чужой рот.