Подорожники

***

Стоит только треснуть по комару на щеке, и к оголившейся под курткой пояснице прорывается сырой, остывший за несколько часов воздух. Противопоставление лету и аномальному плюс тридцать пять, упрямо наседающих на Зону. Характерный отпечаток полесских лесов, всеми правдами и неправдами отрицающих глобальное потепление. Комары осознают опасность и улетают прочь, но Дегтярёву всё равно не спится. Он лежит, подложив руку под голову, и рассматривает истыканное финкой небо. Падают звёзды, истекают кровью последние марсиане, астронавты на орбите Земли всё ещё верят, что нет на белом свете вещей, способных возобладать над человечеством. Зона смотрит на них глазами усыновлённого Сашеньки и порождённых ею кабанов, рыскающих по ближайшим канавам. Она ещё не умеет говорить с ними, как с равными, зато умеет потихоньку распарывать швы из колючей проволоки и пускать корни там, где всё ещё работает телефонная связь и курсируют районные маршрутки. Выброс за Выбросом она подбирается к ним, к Киеву, к Минску, к будкам пограничников на европейских кордонах, к портам и железнодорожным вокзалам. Планета вертится, сдвигаются литосферные плиты, выплёскивается магма из расколотых землетрясениями гор. Каждое движение вовне даёт Зоне стимул жить. Лагерь в самом её сердце, в отличие от Дегтярёва, пока не успел осознать всю глубину нарыва, по которому они шастают. Кто-то из них нащёлкивает патроны в рожок, кто-то шушукается на фишке, кто-то, кажется, хочет разделать бедного Сашеньку с той же любовью, с какой нейтронное излучение вспарывало рабочим лошадкам хребты и расщепляло солдатскую кровь там, на Востоке, за тысячи километров отсюда, в вольных казахстанских степях. Он чувствует эту бессмысленную злобу кожей, но отчего-то знает, что ничего не будет. Никто ему не выскажет. Не плюнет ядовитое «сталкерьё» в лицо. Все они смолчат, проглотят, распорют себе гортань и голосовые связки, а затем захлебнутся сами. Запомнят, выдолбят монумент в очищенной добела памяти и будут периодически вертеть в башке, как скрипучий флюгер. Более всего их злоба похожа на обиду ребёнка, впервые столкнувшегося с социальным неравенством. Ты не такой, как тот мальчик. С ним играют в войнушку и приглашают в гости, а тебя закидывают гнилыми яблоками и хлестают крапивой. Нет, дорогой, ты с этим во веки вечные ничего не сделаешь. Смирись. Бродяга, поди, тоже мог бы затаить обиду — за другую нашивку на плече, за рукопожатные отношения с вольными и братками, за дула войсковых у виска и зачистку Прометея, — и планомерно синтезировать накопленную горечь в иную плоскость. Один выстрел, и он, Сашенька, окажется пуст. И Бродяга тоже окажется пуст, очищен от скверны и наконец-то отомщён. Потрясающе, не так ли? Серп, тот молчаливый и угрюмый мужик со звенящими стеклянной пустотой зрачками, мог бы положительно оценить этот великодушный жест. Фома, несмотря на свой внешний нейтралитет и тягу к врачеванию, наверняка не возразил бы против. Бродяга — образец для их безусловного подражания, лидер кучки потерянных и обездоленных. Тот, кто смог их спасти. Вывести из небытия ценой своей свободы. Он имеет превентивное право на всё, что задумает. И он, вопреки тайным интересам своих союзников и логике всех исторических событий, использует это право вовсю, лёжа в полуметре от казённого спальника и поклёвывая носом старое верблюжье одеяло. Слепое доверие. Залитые канифолью глаза. Отчаяние человека, заживо погребённого своей страной. Свидетельство о смерти, скорее всего, последний физический носитель, запомнивший его настоящее имя. Осознающий эту истину Дегтярёв не уверен, что вёл бы себя так же чинно и благородно, окажись он в шкуре Бродяги. Дегтярёв не уверен, что вообще был бы Дегтярёвым, а не очередным безымянным силуэтом в сером камуфляже, желающим отвоевать своё право на жизнь. Но Бродяга другой. Бродяга своим существованием ставит ребром трудные для восприятия вопросы. Откуда в выпотрошенным Монолитом человеке берётся внутренний стержень? Что наделяет его определёнными пристрастиями и чертами характера? И если это происходит, то остались ли в природе вещи, неподвластные ни учёным, ни Зоне? — Ты не спишь, — неожиданно произносит знакомый голос, отвлекая Дегтярёва от размышлений о вечном. Бродяга не переворачивается на спину и не размыкает век, и Сашеньке на секунду чудится, будто бы летний утеплитель в районе торса насквозь протачивают оголодавшие сороконожки. Если они заползут ему под кожу, если они доберутся до сердца или прокусят аорту… — Как видишь, — звучит, конечно, не как взаимный поиск общения, но это единственная, пока что сырая правда, которую он способен выдать. Не то, чтобы Дегтярёв самостоятельно выбирал бессонницу или опцию отказа от отдыха. Такие вопросы решает его мозг. А он сам — заложник собственного тела, способный выбрать либо диалог, либо его отсутствие. И Дегтярёв, без сомнений, выбирает первое. — Я помню, ты часто ходил по Янову по ночам, — с ноткой ностальгии сообщает Бродяга. — Тогда ты тоже не спал. Помнить — это важно. Для него, пожалуй, нет ничего важнее памяти. — Мне казалось странным, что имеющий свою койку сталкер отказывается на неё прилечь, — говорит он тихо, будто бы признаётся в совершённом преступлении. — Порой я наблюдал за тобой и думал, что тебе всегда как будто бы хотелось что-то сделать. К тебе обращались сталкеры, и ты сразу уходил с ними на вылазки, с тобой связывались по рации, и ты бежал к Гавайцу за провизией. Я отчасти завидовал: долговцы почти не брали моих людей на вылазки. Опасались. Теоретически, слежку за должностным лицом при исполнении допустимо подвести под статью. Попытка выведать гостайну, склонить к госизмене, помешать работе следствия — что угодно в правовых рамках для того, чтобы заставить Бродягу замолчать. Но Дегтярёв не против таких нарушителей. В Зоне всё равно не действует уголовный кодекс. Он молчит, и в его голове вяло перетекают мысли, путаясь между собой старой паутиной. Сашенька тоже двигается — осторожно перекатывается в своём нейлоновом коконе, упирается локтём прямо в сосновые иглы — колючие, болючие, плюющие на уплотнители, — подпирает висок ладонью и открыто устремляет взгляд на лежащего в полутьме Бродягу. — Ты тоже всегда мог подойти ко мне. — Зачем? — искренне удивляется Бродяга, распахивая глаза. Грубые пальцы выглядывают из-за громки одеяла, чуть приопускают преграду. — За тем же, за чем подходил и я, — расплывчато отвечает Дегтярёв, бегая зрачками по чужому лицу. — Я же подошёл к тебе, когда мне понадобился надёжный боец. Если бы я в тебе не нуждался, я бы не сделал этого. Ко мне подходили так же. Видели неравнодушного человека и просили о помощи. Простая истина. Проще только таблица умножения на два и популярные песни по радио. Бродяга, кажется, не понимает её — щурится с недоумением, хмурит брови. Огни угасающего костра коротко чиркают по его лбу, и переносицу рассекает глубокая складка. — Ты мне доверял ещё до Припяти? В груди стукает. Неожиданно, но терпимо. Дегтярёв отмахивается от этого ощущения, как от убитого ранее кровопийцы. — Разумеется. Иначе как бы я позволил тебе прикрывать нам спину? Будь под Сашенькой диван, он бы назвал это дружеским откровением после институтской попойки. Будь под Бродягой диван, он бы имел имя, фамилию, и спрятанный в трельяже паспорт.