Подорожники

***

Рыжий лес злобно пялится им в затылки, задыхаясь от дыма. Подсохший ил глухо чавкает, проваливаясь под Дегтярёвым, будто перебродившее тесто. Берцы, некогда бледно-серые от налипшей на ваксу пыли, сейчас тонут в болотном месиве по самую щиколотку. Кажется, оно просочилось даже сквозь люверсы и затекло под пятку — бедный Сашенька чересчур отчётливо ощущает, как вихляют носки по стельке и как пузырится между ними попавший в ловушку воздух. Плохое место. Дурное. Ещё и дозиметр щёлкает без остановки, а впереди маячат выцветшие, облупившиеся, но всё-таки узнаваемые таблички на металлической трубке. Ну ладно, это всё ерунда, думает Сашенька, гоняя тростник и камыш над целиком. Главное - не навернуться и не уронить здесь ствол. Забьётся глиной — не выйдет стрелять. А вступать с голодным кровососом в рукопашку — дело зыбкое, чересчур рисковое. — Я ничего не вижу, — без особого желания признаёт Бродяга, месящий фонящую болотину в нескольких метрах справа. Солнечные лучи шпарят темечко, по виску стекает пот. Дегтярёв покрепче упирает приклад в плечо, пробегает взглядом по пересохшей котловине, изрезанной глубокими трещинами. И в самом деле, ничего. Старые собачьи следы, трупики головастиков, пара дохлых ворон, жужжащие над ними мясные мухи, коряги, ветки, всё та же минерально-сероводородная вонь… — Может, это был болотный газ, — вполне логично заключает Дегтярёв, шлёпая мимо Бродяги в направлении той несчастной лужицы, что осталась здесь от внушительной полесской топи. – От него всякое мерещится. — Метан не вызывает галлюцинаций, если ты не в курсе, — злорадно прилетает ему в спину. Так. Дегтярёв тормозит, проваливаясь в илистую кашу по середину голени. Косится на Бродягу из-за плеча со смесью удивления и интереса. Тот, в свою очередь, хмурится и расправляет плечи, подхватывая любимую «Плётку» под приклад и сложенные сошки. — Химия, восьмой класс, учебник семьдесят девятого года. Грызу гранит науки, в отличие от некоторых. Сердце запоздало ёкает. Зрачки ещё раз впечатываются в обгоревшее, как у индейца, лицо Бродяги. Похоже, он вообще не скрывает внутреннего ликования. И как только можно вляпаться в этого чудика? Какой же вздор, Сашенька. Какой же вздор. — Да ты меня уделал, — флегматично произносит Дегтярёв, прежде чем вырвать из топкой слякоти правую ногу и вернуться к поискам. Впереди обнаруживается ещё одна табличка радиационной угрозы, полностью обглоданная ржавчиной. Валяется себе в осоке, в ус не дует. Судя по тому, насколько неузнаваем её вид — краска полностью слезла, почернели сварочные швы, вода знатно подточила края, — утопла она ещё задолго до появления той Зоны, какой её лицезреют сталкеры, и Дегтярёв не уверен, стоит ли считать это хорошей новостью. По мере приближения к кромке воды слюдяной датчик всё чаще нащёлкивает суммарную бету и гамму, тряся у барабанных перепонок десятком погремушек сразу. Внутри на автомате холодеет от мысли о том, сколько здесь било раньше, до первого цикла полураспада. — Горячее пятно? — подаёт голос расслышавший тревожный звук Бродяга. — Насколько всё плохо? Настолько, что руки зудят достать эту херню из подсумка и метнуть на противоположный берег, но Дегтярёв сдерживается. Ноги проседают уже по икры, глина висит на штанинах сродни утяжеляющим гирям. Зря вы сюда полезли, Сашенька, ох как зря. — …В целом, терпимо, но дезраствор влетит в копеечку, — прижав руку ко рту на манер рупора, рапортует Дегтярёв Бродяге и, опережая любые предложения помочь, бросает безапелляционное: — Прикрывай, но сюда не лезь. Цветущая лужа тоже не представляет собой ничего необычного. Старый диаметр — наверное, больше двух сотен метров, нынешний — едва ли за пятьдесят, повышенный фон из-за низинного расположения, перегнившие сосны и ёлки из числа тех, что не выдержали здешней сырости, Выбросов и ураганов. Автоматный ремень оттягивает плечо, Дегтярёв забрасывает Абакан за спину, морщит нос, закрываясь ладонью от света. Зона определённо хочет, чтобы он так или иначе сгорел — даже дозиметр дошёл до того, что начал чеканить «опасно» электронным девчачьим голосом. Строгим таким, наставительным, напоминающим голос старшей сестры одноклассника, которая до безумия привлекает лишь тем, что вкусно пахнет и никогда не здоровается. Дальний берег, на первый взгляд, снова никак не выбивается из общего пейзажа: осока, камыши, ряска, грязь. Дегтярёв штудирует каждую кочку в попытке обнаружить хоть что-нибудь — хоть странное шевеление в чахлой болотной зелени, хоть чей-то ботинок, навечно застрявший в глиняной ловушке, хоть такого же сталкера, ищущего других сталкеров в этой зловонной клоаке, — и наконец находит. У самого дальнего края болота, заметить который с прежних позиций было нереально, прямо над землёй, среди валежника и молодой травы, висит знакомая зеленоватая завеса. — С левой стороны есть «Кисель», — бросает через плечо Дегтярёв. Перехватив взгляд Бродяги своим, призывно дёргает головой в нужном направлении, выводит указательным пальцем полукруг: — Обойдём тоже по левой стороне, с правой видимость плохая, нихера не понял. Топтаться по болоту заёбывает. Тварей здесь, очевидно, нет — вероятно, их тоже напрягает вся эта дурнопахнущая, вязкая клейковина, — и Дегтярёв впервые за долгое время завидует местной фауне. Визг дозиметра накапливается в его кратковременной памяти, перебивая собой мало-мальски приятные мысли о Бродяге, любезно протянувшем ему руку каких-то три минуты назад, когда у Сашеньки заплелись ножки и он, жалкий припятский детёныш, чуть не шлёпнулся мордой вниз. — Вижу «Кисель», и не один, — вытягивает шею Бродяга. — Да, там целая аномальная зона. Он упрямо создаёт впечатление неутомимого искателя, которому плевать на радиацию, жару и звонкое, почти одушевлённое хлюпанье в собственных берцах, но Дегтярёв не обделён опытом, Дегтярёв способен заметить и ощутить нарастающую тяжесть в его твёрдой походке. Появись у Бродяги возможность побежать сейчас, он бы, вероятно, побросал свои пожитки и пролетел все буйные кусты по инерции насквозь. — Я надеюсь, хотя бы там найдутся следы, — с придыханием сообщает он, юрко прыгая по осунувшемуся Дегтярёву взглядом. Щёки у самого Бродяги румяные, нос, кажется, скоро облезнет к чёрту, но виски и лоб сухие — устал от отсутствия зацепок, но даже не запарился. Стоит признать, Монолит потерял прекрасного бойца — такого хлебом не корми, дай только что-нибудь вынюхать. Три цепочки следов, однако, Дегтярёв замечает первым. Они достаточно свежие для того, чтобы вниз по позвонкам проступила изморозь и щёлкнул предохранитель под пальцем, но недостаточно свежие для того, чтобы бросаться следом. И самое хреновое, как выясняется буквально через несколько метров, вовсе не упущенное время. Самое хреновое - это побледневшее, вмиг утратившее всю живость лицо Бродяги, и пожравший всю округу «Кисель», из пузырящейся пасти которого грустно торчат те самые серые камуфляжные тряпки.