Подорожники

***

Сон под открытым небом — признак безрассудства. Чистейшего такого, небодяженного, как Сенькин, царствие ему небесное, самогон. Разумеется, Дегтярёв и прежде слышал, что особо рисковые сталкеры — те самые, что пытались сварить и съесть «Чёртов Гриб», найти могилу Лесника и призвать полтергейста, — специально испытывали свой организм на выносливость, закидываясь экспериментальными анабиотиками перед Выбросом. У них была возможность обойтись без подобных авантюр, была возможность отсидеться в подвалах, коридорах без окон и ванных комнатах, была возможность спастись от ураганного ветра и увесистых обломков мусора, разбивавших всё то, что прежде оставалось целым, была возможность укрыться от нескончаемых пучков нейтронов, прошивавших насквозь кирпичные стены. У них были все карты, козыри, прогнозы учёных, радиоволны и наладонники на спутниковой связи. Но вместо этого всего — спасения, шанса уберечь себя, шанса вернуться к своим и попроситься на постой — они выбирали продолжать играть с Зоной в гляделки. А Зона, в свою очередь, резонно полагала, что партия в вышибалы выглядит прикольнее. Единственным плюсом этой адской чехарды можно было назвать только остававшийся после хабар. И его бывших хозяев, раздавленных сейсмоударами в лепёшку. Ах, воистину, трагичнее исходов сталкеров бывают только исходы известных каскадёров. Разумеется, Сашенька никогда не причислял себя к тем, кто мог настолько нелепо закончить — упоротым, с перемолотыми в костную муку зубами и изломанными в обратную сторону суставами. Манекеном для шмотья и амуниции. Он хорошо помнит многие из таких вот встреч. Помнит отсыревший потолок, лохмотья побелки, болтающихся на честном слове и остатках паутины, въедливые запахи железа, пороха и плесени. Под ногами валялось тело какого-то залётного со Свалки. Сашенька дотошно рассматривал найденные у того блистеры с экспериментальными колёсами. От Выброса они не спасли, несмотря на убедительную инструкцию на обороте. И не просто не спасли — добили. Сначала он думал растоптать их, обплевать и выбросить, потому что зачем эта дрянь вообще нужна, но затем, вопреки собственным домыслам, лихорадочно распихал матрасы по карманам разгрузки. Не для того, чтобы потом опробовать на себе — продать другим. Таким же залётным, например. Мародёрам. Убийцам и беглым уголовникам, регулярно обирающим сталкеров до нитки. Кажется, бандиты любили химию едва ли не больше, чем тайники замученных ими вольных, и Сашенька этим пользовался несмотря на то, что презирал приём неизвестных ему лекарств ещё с далёкого, туманного отрочества. Один из таких случаев приключился зимой, когда на балконах нарастали колючие, похожие на ледяных старух сосульки, в коробке во дворе гоняли в хоккей, а он Санька Дёготь, лежал дома с температурой. Тогда он пропустил кучу всего интересного — в том числе и новогодний утренник в школе, — и впервые за неполные восемь лет вкусил аптечное проклятие под гордым названием парацетамол. Мать очень переживала, что простуда упечёт Сашеньку в инфекционку, поэтому раздробила таблетки в кашу, смешала их с малиновым вареньем и попыталась подсунуть их вместе с молоком. Горечь такого разочарования не нужно представлять. Её нужно чувствовать. Поэтому взрослый, заматеревший и осиротевший Сашенька достаточно чётко ощущал, как жалко и стыдно будет выглядеть, ловя приход на общаковской койке. Зона гонялась за ним, пыталась швыряться плотями и дохлыми воронами, Сашенька отбивался, взбивал сапогами грязь, отстреливался. Рация зазывала на далёкий, слишком далёкий Янов, радиопомехи скреблись в барабанных перепонках, предлагали вкинуться, но он упрямо мчал до любой ближайшей подземки: до затопленных коллекторов, до технических тоннелей, до подвалов, до погребов… Он был готов добраться хоть до самих черепашек ниндзя, если бы таковые были. Сидеть в окружении красноухих братков в любом случае оказалось бы приятнее, чем ловить вертолёты под анабиотиками и глазеть на то, как на месте вольного неба Зоны проступает пронзительно-красный, стращающий всех современников Сашеньки советский флаг. Интересно, у Бродяги был значок октябрёнка? Или он, наоборот, моложе? А если моложе, то насколько? — Я тебе объяснил относительно безопасный алгоритм действий, которым пользуюсь сам, но ты всё равно хочешь рискнуть? — почти заметно возмущается Дегтярёв. К чёрту эти наваждения, какие нафиг октябрята и революции. Не объяснив прямо причину своего поведения — или не поняв её до конца, — он роняет подбородок на грудь, садится на корточки и пыхает носом в привычную путанку. Чхать на бегущих по ней муравьёв, на редкие сосновые иголки, на микроскопические частицы чьей-то кожи и спинномозговой ткани, ставшей удобрением для Рыжего леса, наступающего им на пятки. — Я знаю, что у вас там были совсем другие понятия, — вновь пробует подступиться он, украдкой поднимая глаза на причину своего смятения. — Но я настоятельно рекомендую тебе согласиться с тем, что Выбросы всегда влияют на живые организмы. В том числе и на ваши, раз вы тоже живые. И если он начнётся, то ты будешь в не меньшей опасности, чем я или кто-то другой. Из-за бурых стволов, как из-под радиаторной решётки, проглядывает знойное солнце. Его лучи испепеляют полесскую землю наравне с легендарным звёздно-полосатым Малышом с Хонсю, жарят бегущую через Рыжий лес бетонку и прижигают Дегтярёву макушку, заставляя жадно хватать ртом кипящий воздух. Долговский комбез — катастрофа. Сашенька в нём — точно огурчик в банке с маринадом на полке у чьей-то бабушки. Бродяга такое не трогает. — Не веришь мне — спроси, в конце концов, у научников, — выдавливает он на последнем издыхании и подпирает скользкий лоб рукой. Голос слабеет, хрипит от усталости, но не теряет уставного цинизма: — Я готов тебя отвести за ручку и подождать на улице. Ну или будь добр пожалеть себя по моей просьбе. Бродяга не отвечает на такой явный подкол — невозмутимо елозит ребром подошвы по лесной подстилке, опираясь о косматый ствол запястьем, отпихивает листву, траву, тонкие палки. Он редко говорит вслух всякие мерзости — чаще терпит, сопит себе под нос, как сейчас, и выпускает из хребта невидимые, но осязаемые колючки. Делает, как бы, вид, что не слушает. На самом деле, небось, очень злится. Дегтярёв протирает глаза большим и указательным, морщится, шипит на внезапную резь под нижними веками — вражье кожное сало, будь оно неладно. — Пожалуйста, Бродяга, давай без этого упрямства. Только не сейчас. Над ухом продолжают свистеть ноздрями, стучать подошвами и похрустывать ветками, мхом и хвоей. Молчание — знак несогласия. За изнанкой век Сашеньки, прямо среди сетки капилляров, чувствительной слизистой и поразивших белых мошек, живо рисуется образ Зоны, глазеющей на них двоих. Вон она, палит из-под кустов отцветшей крапивы, лопухов и боярышника, осуществляя надзор сквозь зрачки какого-нибудь жука-солдатика или тушкана-задохлика. Стоит только прикинуть, с какой стороны будет самый подходящий обзор на происходящее — на полянку посреди гнилого, местами обгоревшего валежника, сердитого Бродягу, расчищающего себе место под выторгованный у кого-то спальник, и бетонку с дремлющими «Жарками» по правую руку от заёбанного Дегтярёва, — как где-то вдалеке раздаётся резкий, заливистый, гортанный клёкот. Ржёт, гнида. Сама Зона ржёт. Наверное потому, что Сашеньке, её приёмному сыночку с отметкой «м. Припять» в свидетельстве о рождении, совсем не смешно. — Нам обоим нельзя оставаться тут, — с нажимом повторяет он, направляя свой плывущий взор вниз по чужой спине. Задерживается зрачками в районе поясницы, бряцает цевьём «Абакана» для вида, а затем не выдерживает — отпихивает попавшийся под сапог рюкзак и роняет ствол на бедро. Ноздри обжигает раскалённый воздух. Высохшая слюна в уголках рта отдаёт привкусом соли и дрожжей. — На Дикой территории достаточно укрытий и аномалий. В тоннеле там тоже есть термические, над соседним тоннелем — электрические. Выброс закончится, и выберешь, какую хочешь. — На Дикой столько сталкеров, что мы никогда в жизни не найдём ни одного артефакта, — отрезает Бродяга, ловя размякший взгляд Дегтярёва через плечо. — И вообще. Ты когда-нибудь пытался заходить к кому-то в дом без разрешения? У них я пока ничего не спрашивал. Но они увидят мою форму и спрашивать уже не будут. Бедный Сашенька надувает щёки, выдыхает, вскидывает брови чуть ли не под самую чёлку. Серый камуфляж многократно хуже волчьей шкуры, даже если под ним сидит уставший от жизни пацифист. — Я могу отдать тебе свои артефакты, — настаивает Сашенька, вновь поминая мамин парацетамол, ребят под колёсами и клятвенные обещания не пережидать Выброс на открытке. — У меня в тайнике есть «Бусы». У меня есть возможность связаться с Бородой и оставить заказ на любые артефакты. Скажи, и я всё сделаю. — Борода будет помогать только тебе и только до тех пор, пока не узнает, с кем ты связался. Так ведь? — вдруг спрашивает Бродяга и распрямляется, оставляя тщетные попытки разгрести многолетний слой травяной подстилки. Облокачивается локтём на сосну, виском — на предплечье. Глядит из-под выгоревших ресниц, серьёзно так глядит, не шевелится даже. — Не боишься остаться у всех за бортом из-за моих проблем? Когда придёт время — буду говорить я сам. И с Бородой, и с другими. С кем нужно, с тем и поговорю. В животе что-то обрывается, Дегтярёв поджимает губы, смотрит на Бродягу. Смотрит, пока кадык сдавленно ходит вверх-вниз по шее, а в бурых кронах, как и в его башке, гуляет хлёсткий, дымный ветер. Один из его порывов швыряет в лицо песок, чиркает по свежей щетине, подбородку, шее. — От одного раза ничего не будет, — решается заверить он. Сосны скрипят, синюшные тени набегают на чужие скулы. Бродяга складывает руки на груди и приопускает веки, словно бы соглашается с чем-то в своих мыслях. В тех самых мыслях, что совсем недавно работали на износ по чьей-то указке, а теперь научились делать собственные выводы. Не всегда благотворные, разумеется. — Заказывать придётся больше одного раза, — наклоняясь за спальником, подытоживает их он. — У меня нет на это средств. Зато есть таблетки в качестве запасного плана. Выбросы — вообще не то, чего стоит бояться таким, как я. Тонюсенький поликоттон объёмно, гулко хлопает об адское пекло, поднимает пыльный вихрь, расправляется в чужих руках. — Я не могу подставлять братьев, — говорит Бродяга, присаживаясь на землю поверх спальника. — Поэтому советую тебе пойти в укрытие и переждать там одному. Мне же нужно остаться здесь. Дегтярёв свешивает предплечья с колен, оттягивает ворот комбеза и тайком от собственного подсознания просит Зону, чтобы Бродягины руки вытряхнули из него всю дурь. Весь парацетамол с малиной, вмазанные морды под колёсами и страх за других людей.