Не попробуешь — не узнаешь

***

Тиль положил трубку и опустил руки на колени. Потом тихо прошептал: — Возможно, я делаю не правильно… но я должен. Чтобы потом сказать самому себе: «Я сделал всё, что мог». Последние месяцы его жизни были похожи на страшный сон. Ещё три месяца назад у него было всё: любимое дело, деньги. Пусть не миллионы, но всё же. Если бы Тиль перестал работать, их бы хватило — при его потребностях — на несколько лет. Была квартира — небольшая, но своя. Машина… машина пока осталась. Пока. Он задумался: психологу же нужно платить, а у него в кармане — немного наличных и немного на карте. «Может, я всё это делаю зря? — пронеслось в голове. — Может, лучше собрать вещи и уйти? А потом развестись. Так будет проще, быстрее и, главное, спокойнее». Он закрыл лицо ладонями. Нет. Я попробую. Тиль — тридцатипятилетний молодой мужчина, высокий, стройный, спортивный, со светлыми волосами и тёмными глазами. Всегда улыбчивый, добрый человек. Сейчас он не очень-то хотел смотреть на себя в зеркало. Осунувшийся, растрёпанный, озабоченный и озадаченный. И всё из-за неё. Из-за Беатрисы. Беатриса — его жена. Его молодая во всех смыслах жена. Они поженились пять месяцев назад. Встречались около года, и Тиль, прежде чем решиться сделать ей предложение, хорошо всё взвесил. Она молода, красива, чуть грубовата — но это не проблема. Они были как две противоположности. Тиль — мягкий, но надёжный. Очень тактильный, очень ласковый с теми, кого любил и кого считал близкими. Он не стеснялся этого никогда. У него даже привычка была с детства — успокаиваться самому и успокаивать других через прикосновения. Лет с двадцати пяти у него появился блокнот, куда он записывал разные мысли — иногда важные. Записывал коротко, почти схематично. Но не это было главным. Блокнот содержал в себе десять страниц — разных по цвету и по ощущению. Когда это было необходимо, он открывал нужную и гладил её рукой столько времени, сколько было нужно, чтобы успокоиться. А когда блокнота не было под рукой, он трогал то, что больше всего притягивало взгляд. На улице это могло быть дерево, камень, листья деревьев и кустарников, вода. Всё это было доступно в такие моменты и, главное, не стоило ни копейки. Тиль владел небольшой типографией. Работали они вдвоём — он и Мюрей. Типография занимала скромный офис, работала не каждый день, а только по заказу — но в любой день, когда заказ поступал. Печатали книги для тех, кто не был писателем по профессии, но носил истории в сердце. Заказчики Тиля могли работать кем угодно: продавцом в магазине, юристом в престижной фирме, рабочим на стройке. Профессии были разными, но хобби объединяло всех — писательство для души. Их истории были самых разных жанров. Кто-то писал про любовь, кто-то — экшн и приключения, кто-то исследовал психологию и отношения. Но главное было вот в чём: если бы они понесли свои рукописи в обычные издательства, их бы никто не принял. Слишком неформатные, слишком живые, слишком нестандартные. А Тиль брал. Мюрей делал обложку, правил в рамках текста — чаще всего это была грамматика, потому что основу, душу, трогать было нельзя. Потом Тиль печатал — и сразу выставлял на продажу. Отпечатанные книжки разлетались как пирожки. Многим читателям нравилось именно это: в таких творениях, написанных от сердца, без помощи профессиональных редакторов, без вычищенных до стерильности фраз, без размытостей и прочей «воды», можно было утонуть. В слезах, в радости, в горе или в счастье. Можно было зарыться с головой в любовь и нежность — и не вылезать оттуда часами. Кроме книг, в типографии, конечно, печатали и другое. Красивые открытки, плакаты, помогали с фотографиями, с любыми необходимыми документами или текстами. Денег хватало с головой. На двоих. Тиль и сам был одним из таких авторов. С единственной разницей: свои работы он не издавал и не продавал. Это был его способ справляться с иногда накатывающими эмоциями. Но он писал не просто о любви или нежности. Он писал истории об однополой любви. Как так получилось, он и сам не понял. Возможно, потому что у него были друзья — пара, которая приехала в его город около пяти лет назад из страны, где такие отношения не просто запрещены, но ещё и наказываются по закону. Познакомились они случайно. Микаэль и Лео снимают квартиру недалеко от его офиса, и однажды, прогуливаясь, Лео увидел красивую открытку и потянул Микаэля зайти. А зайдя, конечно же, увидели книжки. А как их не увидеть? Мюрей делал такие красивые, яркие обложки — даже если книга была тоненькой. Они стали заходить часто. Стали постоянными читателями. И, конечно, сдружились. Лео был охоч до разговоров — в отличие от молчаливого Микаэля — и всегда болтал без умолку. Рассказывал и их историю, и истории других пар, им подобных. И вот Тиль слушал, слушал — и написал. Когда Лео прочитал, остался в восторге. А может быть, это случилось потому, что Тиль «любил» особенных людей. В его понимании они были нежнее, что ли, добрее, счастливее. Потому что их личное счастье иногда доставалось им через многие трудности: через принятие себя, через страх признаться, через боль открыться. Сейчас это уже было не важно. Через время Тиль стал не только писать по мотивам правдивых историй, рассказанных Лео, но и проявлять фантазию. Самое главное — всё это его странное, как он сам считал, творчество радовало и вдохновляло именно его. Пока однажды он не встретил Беатрису. Беатриса впорхнула в его типографию как красивая бабочка. Лёгкая, воздушная, хрупкая. В коротеньком ярком платье, длинными каштановыми волосами и широко открытыми большими глазами. Единственное, что её самую чуточку портило… нет, лицо было прекрасным. Но вот губы — тонкие. И когда она улыбалась, улыбка становилась хищной. Но тогда Тиль этого не заметил. Он любил всё маленькое, тоненькое. Чтобы можно было сгрести в охапку, усадить на колени, покружить на руках. А какой у неё был смех! Звонкий, как мелодичный колокольчик. Беатриса покорила Тиля сразу. И он посчитал, что навсегда. Ей срочно нужно было напечатать фотографии. Пока Тиль занимался заказом, она осматривала витрину, на которой стояли книги. Брала одну за другой. Смотрела, крутила, открывала, пробегала глазами. Но поняв, что это книги, а большая часть — в жанре слэш и фамслэш, поморщилась. Поджала губы так, что они совсем исчезли с лица. — Э-э-э… как вас там? — спросила она, подходя к Тилю, который как раз закончил печатать и складывал фотографии в удобный конверт. — А что это у вас? Что за странные книги? Да и авторов я таких что-то не припомню… Тиль встал, вежливо поклонился: — Меня зовут Тиль. А вас? — А какое это имеет значение? — начала было, но запнулась. Тиль был прекрасен. Сердце Беатрисы ухнуло в пятки. Она улыбнулась — и тон сменился на более дружелюбный. — Я Беатриса. Так что это у вас? Тиль объяснил. — Действительно? — удивилась она. — И такую фигню покупают? Неожиданно. Я бы такое даром не читала. Это же сплошная ерунда. Вот развелось недоавторов. Все лезут и лезут в знаменитости. Кинула книгу на столик и повернулась к Тилю. — Благодарю вас. — На лице снова сияла улыбка. — А вы женаты? — Нет, — Тиль смутился. — И я свободная. Сколько я вам должна? Тиль назвал сумму. Беатриса упорхнула, оставив за собой сладковатый запах. «Вот я дурак, — подумал Тиль. — Она же намекала… Надо было взять у неё телефон». Он поднял книгу и поставил на место, выравнивая все тома вдоль защитного бордюрчика. Ему не понравилось, как Беатриса отозвалась об авторах и книгах. И если бы она не спешила, если бы послушала — возможно, Тилю удалось бы её переубедить. Но, к сожалению, момент был упущен. Впрочем, как и сама Беатриса. Но к его удивлению, на следующий день она пришла снова. В этот раз на ней была короткая юбка, прозрачная блузка, а волосы убраны в конский хвост. Она подошла к нему, протянула руку и сказала: — Тиль, здравствуйте. Я пришла сказать вам спасибо. Фотографии получились отличные. Вы, наверное, их редактировали? — Совсем чуточку. На них вы прекрасны. Увидев, что девушка застыла в ожидании, Тиль не стал тушеваться и сразу предложил: — Позвольте вас пригласить в кафе и на прогулку. — Конечно. Спасибо. Я с удовольствием. Тиль закрыл типографию. Мюрей был в отъезде, и они пошли гулять. Гуляли. Сидели в кафе. Много говорили. Тиль пару раз пытался рассказать об авторах и книгах, но девушка отмахнулась: — Тиль, я не хочу об этом слушать. Ну правда. Тем более я уверена, что все эти тексты им пишет… ой, я всё время забываю, как называется этот чат. Одним словом, это всё «бредни ИИ». Давайте лучше о другом. Ничего не хочу знать об этих странных людях. Тиля опять царапнуло это сравнение. Но он уже был влюблён. Держал в руках тёплую, мягкую, нежную руку Беатрисы — и был счастлив. Его тело получало то самое чувство, которое успокаивало и умиротворяло. Потом они стали встречаться. Тиль получил желаемое. Носил свою любимую на руках — и она смеялась, запрокидывая голову, и волосы струились по воздуху. Усаживал на колени, нежно целовал в висок, в щёку, в уголок губ. А по ночам любил её — бережно, почти благоговейно, как что-то хрупкое и бесконечно дорогое. Беатриса больше никогда не поднимала тему книг. Но и в типографию не заходила. Ни разу. Если по каким-то причинам их путь пролегал мимо, девушка предпочитала оставаться на улице. Стояла, прислонившись к стене или глядя в телефон, пока Тиль забегал внутрь по делам. В эти моменты её губы снова исчезали с лица — сжимались в тонкую линию. А в глазах загорался холодный огонёк недовольства. Тиль этого не замечал. Или не хотел замечать. Сердце иногда кололо — где-то глубоко, почти неслышно. Но он заглушал этот сигнал. Не слышал. Не слушал. Потом они поженились. Тиль потратил почти все свои деньги. На свадьбу и на все капризы и желания Беатрисы.   А через месяц после свадьбы Беатриса завела разговор. — Тиль, дорогой, нам нужно поговорить. — Конечно. Давай, я слушаю. Тиль шагнул к ней, обнял — но жена отстранилась. Резко, почти брезгливо. — Подожди. Давай без этих твоих нежностей. Разговор серьёзный. — Да, я понял. Давай поговорим. Он сел на диван. — Мне не нравится то, чем ты занимаешься. Она говорила, и в голосе звенело раздражение. Губы её — тонкие даже в покое — сжались так, что почти исчезли, втянулись внутрь, оставив на лице только две бледные нити. И если бы Тиль посмотрел на неё другим взглядом — не влюблённым, а просто внимательным — он увидел бы, как её лицо, такое красивое в другое время, вдруг приобретает змеиное выражение. Холодное, чужое, опасное. Но он смотрел и не видел. Пока. — Что ты имеешь в виду? — не понял Тиль. — Эту твою типографию. Зачем она тебе нужна? Разве это мужское занятие? Продай её и вложи деньги в нормальный бизнес. — Нормальный? Какой? Меня полностью устраивает мой. Он у меня уже много лет и отлично меня кормит. А сейчас и тебя тоже. Тиль всё ещё не понимал. Смотрел на неё удивлённо, будто на чужого человека, который вдруг заговорил на незнакомом языке. — Нет! — она топнула ногой. — Вон иди к моему папе. Он тебе расскажет. Это не моя забота — какой именно бизнес у тебя будет. Но этот… это детский сад. Ну а если перестанут покупать эти книги, которые ты продаёшь? Что тогда? На картинках и фото далеко не уедешь. Я, кстати, тоже тогда к тебе не пришла бы, если бы у меня не сломался принтер. Но это скорее исключение, чем правило. А ещё… я вчера нашла у тебя в столе вот это. Беатриса подошла к шкафу, взяла папку — ту самую, что вчера обнаружила в его столе. — Я не лазила, чтобы ты знал. Мне нужны были ручка и листок бумаги. Она с омерзением кинула папку на диван, рядом с Тилем. Тиль похолодел. Это были его рукописи. Его истории. Его душа. Он так и не решился рассказать ей о своей слабости, своей отдушине, об историях, которые пишет. В своих текстах он, конечно, не упоминал, что он автор. Но сейчас это уже не имело значения. Сердце застучало. Закололо. И вдруг Тиль увидел. Увидел её взгляд. Пренебрежительный. Холодный. Злой. А губы… в этот момент их не было на лице. Только тонкие, красные нити, которые искажали лицо недовольной гримасой. Змеиной. Чужой. Тилю стало плохо. Лоб покрылся испариной, он почти задохнулся — не физически, а там, глубоко внутри, где живёт правда, которую так долго не хотел замечать. Он вдруг увидел, какая Беатриса некрасивая.

***

Через минуту Тиль смог справиться с нахлынувшей болью. Он взял в руки папку и прижал её к груди. — Беатриса, это моё творчество. И я… — Что твоё? — её брови медленно поползли вверх. — Ты же сейчас пошутил? Правда? — Голос её зазвенел, как натянутая струна. — Я вышла замуж за извращенца? И вдруг Тиль сдался. Он хотел, чтобы прямо сейчас, сию же секунду, этот разговор прекратился. Он не был готов защищать своё творчество. Но больше не мог слышать — и теперь уже видеть — как его унижают. Он принял решение за секунду. Так надо. У него теперь семья. — Ты всё неправильно поняла. Моё творчество… — он запнулся. Пот тонкой струйкой стекал по лбу, по спине, делая рубашку липкой и чужой. — Мне нужно это печатать. Печатать книги — вот моё творчество. Он сглотнул. — Ты права во всём. — Он опять замолчал, собираясь с мыслями. Потом почти выдохнул из себя: — Хорошо, дорогая. Я займусь чем-то другим. Я схожу к твоему папе, поговорю с ним. Но типографию я не могу продать. Она принадлежит нам двоим. Мне и Мюрею. — Значит, пусть он купит у тебя твою долю. — Он… он не сможет. — Да что ж такое? — Она всплеснула руками. — И то не сможет, и это. Тогда… тогда продай свою эту конуру. — Она обвела комнату пренебрежительным взглядом. — Я с самого начала хотела жить с родителями. Быстрее продашь — быстрее переедем, быстрее займёшься нормальным бизнесом, и я… мне не будет стыдно. А сейчас я пойду в душ. Поздно уже. Устала. На её лицо снова вернулась лёгкость. Беззаботность. Будто только что не было этого разговора, этих слов, этого презрения. Она потянулась и пошла в ванную, на ходу скидывая одежду. — Эй, Тиль! Ты со мной? Тиль вздохнул. Убрал папку на место. И пошёл за женой. Впервые он почувствовал, как тело наполняет тяжёлая, вязкая фрустрация. Состояние, когда всё не так, когда слова застряли в горле, когда хочется что-то изменить — но сил нет. Или воли. Или права. Он просто пошёл. Потому что так надо.

***

А потом у Тиля началась полоса неудач. Так и бывает, когда человек предаёт себя. Когда в угоду другим делает чуждые ему вещи. Тиль поговорил с Мюреем, но тот только развёл руками. Купить долю он сможет только через полгода. Тиль согласился. Они подписали договор, в котором чётко была обозначена дата передачи денег. Тиль был уверен: Мюрей его не обманет. Микаэль и Лео ничего не поняли. На все вопросы Тиль отвечал односложно: так надо. А потом он нашёл покупателей на квартиру. В момент передачи денег и подписания договора купли-продажи те вдруг сказали, что переводом не могут — только наличными. И передали ему внушительный пакет с банкнотами. Тиль вышел от нотариуса. Не успел дойти до машины, как на него набросились двое. Вырвали сумку с деньгами. Когда ударили по голове, он даже не сопротивлялся. Та самая фрустрация с каждым днём погружала его всё глубже — в омут безнадёжного, жуткого уныния. В осознание, что жизнь закончилась. Потом он рассказал Беатрисе. Она поджала губы, смерила его презрительным взглядом и бросила: — Лучше бы ты оказался извращенцем. И с того самого дня проблемы окружили Тиля со всех сторон. Жена становилась злее с каждым днём. Всё чаще отдёргивала руку, когда он пытался обнять, приласкать. Тилю иногда казалось, что это сон. Иногда — что иллюзия. А иногда — что он умер. И его нет. Но ведь он всегда был нормальным. Здоровым. Пусть нежным, пусть нуждающимся в прикосновениях, пусть… но он был сильным, уверенным в себе мужчиной. Неужели Беатриса тогда, когда нашла его творческую папку, одним только словом уничтожила его? Да. Именно так. Его творчество было его слабым местом. И Беатриса, сама того не зная, сломала даже такого человека, как Тиль. Он это понимал. Но сделать уже ничего было нельзя. Так ему казалось. Он даже предлагал Беатрисе разрешить ему поговорить с тестем. Взять деньги в долг на открытие бизнеса. Всего на полгода — до той самой даты, которая была указана в договоре с Мюреем. — Дорогая. Позволь мне поговорить с твоим отцом. Я… мне больше не у кого занять. В банке не дадут. Мне нечего дать в залог. Тиль стоял перед ней, сжимая и разжимая пальцы. Он не знал, куда деть руки — они всё ещё помнили, как мягко она касалась его, как разрешала себя обнимать. Теперь, когда он нуждался в прикосновении, ему не к чему было прикоснуться. — Нет. Губы её сжались в тонкую нитку. Совсем исчезли. — Я не позволю. Она отвернулась к окну, скрестив руки на груди — жест, которым отгораживаются от всего мира. — Во всём ты виноват сам. И знаешь, что я тебе скажу? Она резко повернулась, и её взгляд полоснул по лицу Тиля, как лезвие. — Ты недостоин разговора с моим отцом. Ты недостоин денег моего отца. Ты недостоин ни моей любви, ни моего уважения. Тиль сделал шаг назад, будто от удара. Слов было слишком много. Они впивались в кожу, оставляли синяки там, где их никто не увидит. — Я строила планы. — Голос её зазвенел, но не от слёз — от ярости. — Я рассчитывала, что ты станешь лучшей версией себя. Я влюбилась в тебя, но ты разрушил все мои мечты. Она прошлась по комнате, чеканя шаг. Тиль смотрел на неё и не узнавал. Или узнавал — слишком хорошо. — Я мечтала о достойном муже. О таком, как мой отец. Я видела в тебе не просто красивого мужчину. Я считала, что ты почти Бог. Она остановилась, впилась в него взглядом. — А ты оказался обычным никчёмным мужиком. Тиль открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Он только сглотнул — сухо, болезненно. — И теперь, когда мой проект рухнул, я жалею о потраченном на тебя времени. — Она говорила и говорила, и каждое слово было гвоздём, забиваемым в крышку его гроба. — Это хорошо ещё, что у нас нет детей. Я даже не хочу представлять, что могла бы родить от такого, как ты. Тиль почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он опёрся рукой о стену — просто чтобы не упасть. Беатриса уже накидывала пальто, не глядя на него. — Я уезжаю на два дня к моей подруге. Я устала от тебя, и мне требуется отдых. Дверь хлопнула. Тиль остался один. Он медленно сполз по стене и сел на пол, уронив голову на согнутые колени. Руки безвольно лежали рядом, и никто не спешил их сжимать. В голове Тиля кружились мысли: «Нужно что-то делать… Но что? Что? Что?!» И вдруг сквозь эти вопросы всплыло воспоминание пары недель назад. К нему в типографию заглянула девушка по имени Мирра. — О! Мирра, привет! Ну как вы? Как у вас дела? Мирра пришла за новой порцией книг. У неё было три любимых автора, и Тиль всегда оставлял ей новинки. Он нагнулся, достал из ящика стола пакет — то самое, зачем она пришла. — Держи, вот твои книжки. — Спасибо, Тиль. Сегодня с Юном почитаем. — Правда? — Он поднял глаза, и лицо его осветилось. — Вы помирились? Как же круто! Я поздравляю. Любовь победила? Тиль широко улыбнулся. Мирра улыбнулась в ответ. — Ну конечно, а как иначе? Но в этот раз нам помог семейный психолог. Ты знаешь, он так быстро понял нашу ситуацию. Порекомендовал посетить ещё одного специалиста, и… нам помогло. Вот уже почти месяц живём душа в душу. — Понятно. — Тиль кивнул. — Так вот почему тебя месяц не было. Кстати, тут пять книг. Один из твоих любимчиков уехал в отпуск, поэтому только одна. — Ок, спасибо. Значит, смогу растянуть удовольствие в ожидании нового творения. Мирра подхватила пакет под мышку и почти дошла до двери, когда Тиль её окликнул: — Мирра, а визитка вашего психолога есть? — Конечно. Она повернулась, собираясь вернуться к прилавку, но Тиль уже сам поспешил к ней. Взял визитку. Поблагодарил. Сунул в карман брюк. И благополучно забыл. В последнее время Тиль был очень рассеян. Через минуту он сделал усилие и поднялся с пола. — Где же… где эти чёртовы брюки? Тиль перерыл всю сумку. Они с Беатрисой уже не жили вместе. Беатриса переехала к родителям . Сама она не спешила забирать его к себе — да и не разрешала переезжать, находя тысячи отговорок. Тиль не понимал: почему она не хотела, чтобы он был частью её новой, отдельной жизни. Покупатели — теперь уже хозяева — терпеливо ждали, когда квартира наконец освободится. В договоре был такой пункт. Без даты. Риелтор со стороны Тиля предусмотрительно внёс его в последний момент. Но пару сообщений Тиль от них всё же получил. Все они содержали только одно: «Когда?» Тилю нечего было ответить. В квартире оставались только три сумки с его вещами. И заветная папка — та самая, с рукописями, которую Беатриса с омерзением швырнула на диван. Наконец он нашёл брюки. Полез в карман. Облегчённо вздохнул. «Нашёл». Теперь главное: убедить Беатрису. Потом позвонить и назначить встречу. А ещё нужно понять — что спрашивать? Тиль никогда не обращался к психологам. У него вообще не было ничего подобного. Он не узнавал себя. Может быть, этот психолог поможет не только его семье обрести мир и спокойствие, но и ему самому?