Не попробуешь — не узнаешь

***

Грег приехал на работу пораньше. Приём клиентов начинался с десяти, а на часах было только девять. Он налил себе кофе и встал у окна. За стеклом вовсю дышала весна — молодая, наглая, зелёная. Она лезла в глаза ярким солнцем, щебетала птицами, пахла оттаявшей землёй. Грег смотрел на это буйство и почти не замечал его. Мысли были заняты другим. Ему всё ещё было больно сидеть. Но на работе он умел сосредотачиваться — и боль отступала. Любая. И моральная, и физическая. Через пять минут в дверь заглянула Моника. — Привет, Грег. Ты сегодня рано. Она тоже была психологом, только работала с отдельными клиентами. Они на двоих арендовали этот офис — и это оказалось на редкость удобно. Иногда они передавали друг другу пациентов: она Грегу, когда проблема явно тянула на парную терапию, а он Монике, если выяснялось, что кому-то из пары нужно поработать отдельно. Моника была эффектной блондинкой — высокая, стройная, с большими глазами, и на её лице всегда сияла улыбка. Они с Грегом не то чтобы дружили, но были очень добрыми коллегами. Моника, к слову, давно подозревала, что у Грега есть какие-то свои сложности. В частности — с прикосновениями. Она была девушкой общительной, в разговоре размахивала руками, говорила громко и иногда, конечно, дотрагивалась до собеседника. Но не с Грегом. Ещё когда они только познакомились, она чётко уяснила: стоит ей случайно коснуться его руки — Грег замирал. Всего на секунду, всего на мгновение. Но Моника это чувствовала каждой клеткой. Однажды она попыталась заговорить об этом. Осторожно, между делом. Грег только отшутился: мол, регулярно посещает супервизии, все вопросы решает на сеансах. Монике приходилось верить. Хотя с каждым разом это давалось всё труднее. — Грег, ты уже на работе? Удивительно. Что сподвигло тебя на такой подвиг? — Моника заглянула в кабинет, чуть склонив голову набок. — Я налью себе кофе? Не дожидаясь ответа, она уже шагнула к кофемашине. Грег вздрогнул от неожиданности. На секунду замер, а потом, нацепив на лицо привычную, чуть отстранённую улыбку, повернулся к ней. — Мне что-то не спалось. Весна. Он помолчал, глядя, как она ловко управляется с кофемашиной. — Но ты знаешь, ко мне сегодня придёт пара. Честно, я впервые сталкиваюсь с такой ситуацией: проблема в семье — «жена не уважает мужа». Не разлюбила, не постоянные конфликты, а именно эта формулировка. И ещё мне удивительно, что инициатор — сам муж. Моника обернулась, в руках у неё уже дымился стаканчик. — Грег, ну ты чего? Она не уважает — он хочет разобраться, почему. Всё правильно. Молодец мужик. — Она отпила пену, с явным удовольствием прикрыв глаза. — Но я точно знаю, ты разберёшься. Если что — я рядом. В соседнем кабинете. Она сделала ещё глоток, а потом вдруг внимательно посмотрела на Грега. — Слушай, а ты сегодня какой-то бледный. Что-то случилось? — Ничего. — Грег улыбнулся шире, чем следовало, и, чтобы сгладить неловкость, полез в ящик стола. — Я же говорю, не выспался. Не переживай, со мной всё хорошо. Он достал шоколадку и протянул ей. — На, сладенькое. — Ох, Грег, балуешь меня. — Моника взяла шоколад, и лицо её осветилось благодарной улыбкой. — Ну спасибо. Она покрутила плитку в руках, потом убрала в карман. — Расскажешь потом, после приёма? Мне тоже интересно: почему не уважает и как это вообще проявляется. — Конечно. У меня по записи только они сегодня. — Грег перевёл взгляд на окно, за которым сияло солнце. — Устал. После них поеду отдыхать. Но обязательно перед тем, как уйти, зайду к тебе. Если не будешь занята. — Договорились. — Моника уже двинулась к двери, но на пороге обернулась. — До встречи. И Грег… удачи. Дверь за ней мягко закрылась. Грег остался один. Он снова повернулся к окну, сделал глоток уже остывшего кофе и попытался собраться с мыслями. До десяти оставалось двадцать минут.

***

Ровно в десять раздался стук в дверь кабинета. Грег уже две минуты пытался принять удобное положение на стуле. Стул был мягким, удобным — для себя он выбирал лучшее. Для посетителей предназначались диван и два кресла. — Да, войдите. Он выпрямился в последний момент, и лицо его мгновенно приобрело выражение сосредоточенное, серьёзное, но доброжелательное. Маска. Надёжная, привычная. Дверь аккуратно открылась, и в кабинет вошёл мужчина. Грегу сразу бросилось в глаза то, что мужчина был, что называется, в его вкусе. И рост, и стать, и лицо. На миг он замер — но тут же увидел другое. Мужчина был бледен, под глазами залегли тёмные круги — глубокие, как следы бессонных ночей. Грег усилием воли отогнал неуместные мысли. Мужчина сделал два шага к столу и протянул руку. — Позвольте представиться. Меня зовут Тиль. Тиль Винсент. Грег посмотрел на протянутую руку — и не взял её. Вместо этого мягко указал на диван и кресла: — Очень приятно. Присаживайтесь, Тиль. Ко мне можно обращаться Грег или доктор. Как вам удобно. Тиль смутился. Рука повисла в воздухе, а потом он, будто извиняясь, потёр ею свою ногу. Кивнул и сел на диван. — Тиль, а где ваша жена? — Она… она сейчас придет. Задерживается. — Тиль говорил сбивчиво, словно каждое слово давалось ему с трудом. — Она была у подруги, за городом. Выехала поздно. Простите. — Ничего страшного. Подождём. — Грег говорил ровно, спокойно, как учили. — Тиль, вы не нервничайте. Выпейте воды. Вон там, на столике, графин с чистой водой и бумажные стаканчики. — Да, спасибо. Я, пожалуй, выпью. Тиль встал, подошёл к столику, взял графин. Руки его дрожали так, что вода пролилась мимо стакана, заливая столешницу. — Простите… простите, ради бога. Чем можно вытереть? — Не беспокойтесь. Всё нормально, я сейчас сам всё вытру. Грег чертыхнулся про себя. Пришлось встать, подойти к шкафу, достать тряпку. Пациенты часто проливали воду от волнения — это было в порядке вещей. Но сегодня всё раздражало сильнее обычного. Он подошёл к столу, где всё ещё топтался Тиль со стаканом в руке, и вдруг почувствовал себя хрупким мальчиком рядом с этой фигурой. Тиль был крупнее, выше, массивнее — и от этого контраста в голову снова полезли те самые, бесстыдные мысли. «Грег, уймись. Видно же по нему — он не мачо. Он обычный человек. И тем более — твой пациент. Уймись». Он быстро вытер воду, убрал тряпку, но садиться не стал. Вместо этого подошёл к окну и опёрся на высокий подоконник — тот приходился ему как раз по талию. Отсюда, с этой точки, было удобнее наблюдать. И легче держать дистанцию. Грег открыл рот, чтобы начать разговор, — и в этот момент дверь с шумом распахнулась. В кабинет ввалилась — по-другому и не скажешь — хрупкая девушка. Хрупкость была только в фигуре. В глазах её горел какой-то странный, недобрый огонь, а губы… губ не было. Вместо них на лице красовалась тонкая, ярко-красная нить — плотно сжатая линия, в которой не читалось ничего, кроме раздражения. Грег понял сразу: у этой девушки проблемы не только с мужем. С самой собой — тоже. Тиль вскочил с дивана. Стакан выпал из его рук и покатился по полу, но он этого даже не заметил. Весь его взгляд был устремлён на неё. — Дорогая, давай я помогу тебе раздеться. Он шагнул к ней, протянул руку, чтобы помочь снять пальто, — но она отмахнулась, сверкнув глазами так, будто он сделал что-то оскорбительное. Грега накрыло волной внутреннего раздражения. Горячей, липкой, как смола. Он с трудом сдержался, чтобы не вмешаться. «Нельзя. Нельзя. Это не профессионально». Глубокий вдох. Выдох. Он снова надел маску. — Я не собираюсь раздеваться. — Беатриса дёрнула плечом, сбрасывая руку Тиля. — Я вообще не понимаю, что я тут делаю. Она осеклась, увидев Грега. Наконец до неё дошло: они не дома. — Простите, как вас? — Доктор. Обращайтесь ко мне «доктор». — Грег говорил ровно, спокойно, но внутри уже включился счётчик. — И если хотите, можете не раздеваться. Присаживайтесь. Беатриса села на диван — на самый край, подальше от Тиля, будто он был заразным. Тиль увидел стакан на полу и облегчённо вздохнул. Он успел выпить воду. Поднял стакан, покрутил в руках, не зная, куда его деть, и сел рядом с Беатрисой. Ближе, чем следовало. И по тому, как она закатила глаза, Грег понял: ей неприятно его присутствие. Он решил начать с неё. Но сначала подошёл к Тилю. Тот взволновался ещё сильнее, Грег протянул руку. — Дайте, я выкину. — О! Простите… Конечно. Грег забрал стакан. Случайно, не нарочно, так получилось — задел пальцы Тиля. Холодные от волнения, но Грег даже за секунду понял: пальцы нежные. Дело было не в коже. Его просто ударило током. Он не почувствовал ничего из того, что обычно следовало за подобным. Ни отвращения, ни желания отстраниться, ни внутреннего «не трогай». Ничего. Только этот разряд — и тишина. «Что… за… со мной?» Он выкинул стакан, сел. Забыл, что собирался стоять. Забыл, что больно. Прижал руку к груди на секунду — и привёл себя в нормальное состояние. Или не привёл. Он так и не понял. — Как вас зовут? — обратился он к девушке. — Беатриса. — Я понял. Беатриса, скажите: вы любите своего мужа? Она фыркнула. — Я его не уважаю. — Беатриса, я повторю свой вопрос. — Грег смягчил голос ещё больше. Совсем чуть-чуть, почти незаметно. — Ответьте только на него. Вы любите своего мужа? Он смотрел на неё и видел, как раздражение заливает её щёки пунцовым. Как она закипает. — Доктор. — Голос её стал стальным. — Вы разве не слышали меня? Я его не уважаю. Что вам ещё нужно? Спасибо за приём, но я правда не понимаю, что конкретно вы можете сделать и, главное, как. Как вы можете нам помочь?  Лично я считаю, что просто  трачу своё время на вас и на этого тюфяка. Грег краем глаза увидел, как лицо Тиля приобрело серый оттенок. Как он повернулся всем корпусом к Беатрисе. Как схватил её  руку, пытаясь прижать к своей груди. И как она шарахнулась от него — от его прикосновений, от его отчаяния, от него самого. Раздражение Грега расплескивалось всё сильнее. Он вдруг увидел в ней себя. Увидел, как он выглядит со стороны, когда отталкивает других. Увидел это зеркало — безжалостное, точное. Его затошнило.  — Я, доктор, скажу вам так. — Беатриса вырвала руку и встала. Тиль встал за ней.  — Я любила его. Но сейчас — нет. Сейчас он не достоин уважения ни моего, ни тем более вашего. Он извращенец. Хотя лучше бы он действительно таковым являлся. Это лучше, чем быть неудачником, как он. Она говорила и не смотрела на Тиля. Совсем. Будто его не существовало. — Если речь о сохранении нашего брака — это смешно. Я уже приняла решение. Поговорила с папой, так что дело за малым. Папа подключит связи, и нас разведут быстро, даже в наше отсутствие. Тиль открыл рот. Хотел что-то сказать — и не смог. А потом рухнул на диван, закрыв лицо руками. Беатриса уже застёгивала пальто. — Я ухожу. А рассказывать… пусть он вам сам  и расскажет. Не далее как позавчера я всё ему сказала. Она стремительно вышла, хлопнув дверью. В кабинете повисла тишина. Тяжёлая, густая, как сахарный сироп, только пережжённый. Грег смотрел на Тиля — на этого большого, сломленного человека, закрывшего лицо руками, — и вдруг всё понял. Он понял, что Беатриса больна. Что ей нужен специалист, иначе она будет ломать себя и других до конца жизни. Но это не его дело. Не его пациентка, не его ответственность, не его боль. Сейчас его куда больше занимал Тиль. Вот ему он помочь просто обязан. — Тиль, послушайте меня. — Грег говорил тихо, но твёрдо. — Ваш брак действительно не спасти. Не потому что нет способов. Для спасения нужно обоюдное желание. А ваша жена… она вас не любит. Даже если бы она не произнесла это вслух, это видно по её лицу, по движениям, по тому, как она от вас отстраняется. Тиль не поднимал головы. Только плечи его мелко вздрагивали. — Ей самой нужно к специалисту, но я, естественно, не собираюсь ничего ей предлагать. Как я понял, она способна решить всё сама. — Грег помолчал. — А вот вас я сейчас отведу к тому, кто вам поможет. Он сделал паузу, будто принимая решение. — Мне за приём платить не нужно. Потому что приёма как такового не было. Посидите, пожалуйста, две минуты. Я сейчас вернусь. Тиль кивнул. Один раз. Потом ещё раз — будто убеждая себя, что всё правильно. Грег вышел. Тиль остался один. Он поднялся, подошёл к столику, снова налил себе воды. В горле всё горело огнём — от невысказанного, от накипевшего, от того, что он так долго держал в себе. Он наконец понял. Понял, что она его не любит. Что всё кончено. Он потерял всё: типографию, квартиру, деньги. И свой брак. Вода в стакане дрожала. Или это руки дрожали. Он уже не различал.

***

— Моника, прости. Можно тебя на минутку? Это срочно. Грег приоткрыл дверь в кабинет Моники и сразу увидел грузного мужчину, сидящего напротив неё. Грег знал его — этот пациент ходил к Монике уже полгода. Она работала с ним по поводу лишнего веса. Мужчина всё понимал, на приёмах кивал, давал обещания, но как только выходил за дверь — забывал всё, о чём они говорили. Моника хотела предложить ему другого психолога. Так иногда бывает. Но мужчина упорно ходил только к ней. Грег как-то в разговоре обмолвился: «Моника, да он же влюблён в тебя. Поэтому ничего и не меняется». Но она только отмахнулась — ей было не до шуток, она переживала, что не может сдвинуть его с места. — Да, конечно, Грег. — Моника повернулась к пациенту: — Простите, я на минутку. Мужчина кивнул, но в глазах его сразу появилось беспокойство. Будто она уходила навсегда. Грег вышел в коридор, Моника за ним. — Моника, сейчас приведу к тебе пациента. Назначь ему встречу. — Грег говорил быстро, но чётко. — А я тебе чуть позже всё объясню. И, не дожидаясь ответа, развернулся и пошёл к себе — за Тилем. Моника растерянно стояла в коридоре. У неё всё было расписано на неделю вперёд. Но она не могла отказать Грегу. Никогда не могла. — Тиль, пойдёмте со мной. Я отведу вас к хорошему специалисту. Она вам поможет. Тиль не отвечал. Он так глубоко ушёл в свои мысли, что на мгновение исчез из реальности. Грег понял это сразу — по позе Тиля, в которой тот сидел. Опустив голову на руки. И понял самое страшное: ему нужно не просто коснуться Тиля. А взять и растормошить. Сама мысль пугала его сильнее, чем предстоящее действие. Конечно, Грег всё равно касался людей — случайно, по необходимости, в быту. Но каждый раз испытывал сильный внутренний дискомфорт, замирал, отстранялся. А тут — как замереть? Тут нужно положить руку на плечо и… Он вдохнул. Протянул руку. Разжал пальцы. И положил ладонь на плечо Тиля. Сначала почти невесомо — так, что касание было похоже на дыхание. Пальцы дрогнули, но Грег заставил себя не отдёргивать руку. Он мягко сжал плечо, чувствуя под ладонью тепло чужого тела, напряжение мышц, саму жизнь, которая всё ещё теплилась в этом большом, сломленном человеке. Рука горела. Но не замыкало. «Странно», — мелькнуло где-то на грани сознания. Грег наклонился ближе и позвал снова — тихо, но настойчиво: — Тиль… Тиль, вы слышите меня? — Да! Тиль вздрогнул, поднял голову. Глаза его были мутными, не сразу сфокусировались на Греге. Он моргнул раз, другой, пытаясь вернуться в реальность. — Простите… я задумался. Грег выдохнул — с шумом, с облегчением. Убрал руку. Рука всё ещё горела. Но это было другое тепло. Не то, от которого хотелось сбежать. «Сейчас. Сейчас я выведу его из кабинета и поеду домой», — подумал Грег, чувствуя, как внутри разливается странное, почти забытое спокойствие. — Ничего страшного. Пойдёмте со мной. — Моника, вот, пожалуйста, поработай с этим пациентом. Он очень нуждается в твоей помощи. Грег указал на стоящего позади него Тиля. Моника взглянула на мужчину и всё поняла без слов. На Тиле не было лица — бледный, осунувшийся, с пустыми глазами. Как можно отказать, когда человеку так плохо? — Здравствуйте, Тиль. Присядьте, пожалуйста. Я закончу через минут сорок — сорок пять и запишу вас. Если я не ошибаюсь, послезавтра утром я могу вас принять. — Она кивнула в сторону двери своего кабинета. — Простите, у меня там… на приёме уже есть мужчина. Как только он выйдет — сразу заходите. Она перевела взгляд на Грега. — Не переживай. Мы с Тилем разберёмся. Грек махнул рукой, уже собираясь уйти, но задержался. Почти коснулся плеча Тиля — тот сидел в кресле в коридоре, уставившись в одну точку, — и участливо спросил: — Тиль, может быть, чай или кофе? Тиль отрицательно покачал головой. — Хорошо. Я понял. — Грег помолчал. — Если у вас останутся вопросы, вы можете мне позвонить, когда Моника приведёт вас в норму. До свидания, Тиль. Тиль снова кивнул. Не поднимая глаз. Как только коридор опустел, Тиля накрыло. Дрожь пробежала по телу — внезапная, почти болезненная. Его захлестнуло мощное, физическое волнение, смешанное с нестерпимым желанием быть выслушанным. Каждое невысказанное слово давило изнутри, распирало грудь, не давая дышать. Ему нужна была поддержка. Сейчас. Не завтра, не послезавтра, даже не через сорок минут — а в эту самую секунду. Щёки вспыхнули румянцем. Тиль резко вскочил и, не теряя ни мгновения, быстрым шагом преодолел расстояние до кабинета Грега. Грег уже выключил компьютер, расставил всё по местам и собирался выйти, чтобы ехать домой. Но Тиль. Тиль не выходил у него из головы. Мысли метались, как мотыльки вокруг света, бестолково и неумолимо. В голове смешался коктейль из чувств и ощущений — таких разных, таких незнакомых, таких… опасных. Почему? Почему он так запал ему в душу, в сердце, в голову? Ответ был очевиден. Но Грег не хотел его слышать. Он не мог поверить, что впервые в жизни его тело отреагировало на прикосновение иначе. Не замерло, не окаменело, не захотело сбежать. А просто… приняло. Грег всё ещё стоял у окна. Он решил: сейчас, когда выйдет из кабинета, сразу выйдет из здания. Не подойдёт к Тилю, сидящему в коридоре у кабинета Моники. Потому что если подойдёт — вряд ли сможет уйти. Он точно знал: потом… потом уже не получится. — Грег, ты придурок. — Он прошептал это вслух, сам не замечая. — Тиль сломлен этой стервой. Нужно, чтобы Моника вернула его к жизни. А что в голове у тебя? Он сжал кулаки. — Извращенец — это ты, Грег. Ты. И в этот момент дверь кабинета распахнулась. На пороге стоял Тиль. Грег замер, не успев ничего сказать. Тиль в два шага оказался перед ним — и Грегу пришлось запрокинуть голову, чтобы посмотреть ему в глаза. — Доктор! Ваша коллега… она… она не может принять меня сейчас, а мне… мне нужно сейчас! — Тиль говорил сбивчиво, с паузами, голос его был повышенным и то и дело срывался. — Понимаете? СЕЙЧАС, чтобы меня выслушали… Доктор, Грег, пожалуйста… прошу! Помогите мне! Горло горело, пересохло так, что он не мог даже сглотнуть. Каждое слово давалось с трудом, но он выдавливал их из себя, потому что молчать было уже невозможно. И в этот момент Тиль СХВАТИЛ руку Грега обеими руками и ПРИЖАЛ к своей груди. Свои действия он сопровождал пронзительным взглядом — и этот взгляд обжёг Грега, возможно, даже сильнее, чем тот ожог, что уже полыхал от прикосновения. Через сведённые пальцы, через ладонь, прижатую к рёбрам, Грег чувствовал не просто биение чужого сердца — он чувствовал ту самую, ледяную и обжигающую одновременно панику, что разрывала Тиля изнутри. Она передавалась ему через кожу, через каждый судорожный вздох, и Грег вдруг понял: он уже не может отстраниться. Не может уйти. Даже если захочет. Но кроме этого, Грег понял: для начала нужно успокоить Тиля. Он не мог вырвать свою руку — Тиль держал её цепко, будто она была единственным якорем в штормящем море его отчаяния. Но была вторая рука — и, слава богу, правая. Грег резко хлопнул ею по щеке Тиля. Звук получился звонким, неожиданным — и Тиль замер. Сразу замолчал, только хлопал глазами, ошарашенно глядя на Грега. Потом медленно опустил взгляд вниз — и увидел свои руки. В них была рука Грега. Тиль смотрел на это сплетение пальцев, не в силах пошевелиться, а затем до него дошло: он не просто держит его за руку. Он прижимает Грега всем телом к подоконнику, вжимая его в холодный пластик.  Тело Тиля обмякло. Ему стало неловко, почти стыдно. Он осторожно, будто боясь сделать больно, отпустил руку Грега. Но не отошёл. Всё ещё стоял рядом — близко, слишком близко, — и его дыхание, всё ещё неровное, касалось лица Грега. Увидев, что пощёчина подействовала и Тиль пришёл в себя, Грег медленно выдохнул. Он снова контролировал ситуацию. Теперь можно было действовать по-человечески. — Тиль. Успокойтесь. Я вас выслушаю. Обязательно и прямо сейчас. Но, поверьте, сначала вам нужно присесть на диван. А потом выпить успокоительное. А потом, когда я налью вам чаю и вы тоже его выпьете, вот тогда… тогда мы поговорим. У меня сегодня больше никого на приёме не будет. Но вы должны понимать: я выслушаю вас не как специалист. У меня другой профиль. А как человек, которому вы тоже, как человек, не безразличны. Вам нужна помощь прямо сейчас? Я вам её окажу. А теперь пойдёмте на диван, и я дам вам всё, что сказал.

***

Тиль допил чай. Он успокоился почти — руки всё ещё дрожали, но уже не так сильно. Грег молча стоял у окна и смотрел на Тиля. Нет, не так. Грег  ЛЮБОВАЛСЯ. И чем больше смотрел, тем сильнее в его груди сжималось сердце — от несправедливости жизни. Сейчас. Сейчас он узнает о Тиле всё. Ну или почти всё. В этот момент дверь дёрнулась, и в проёме появилась Моника. — Грег, твой пациент ушёл, — в её голосе звучало отчаяние. — Прости, но этот мой пациент… Боже, он невыносим! И я… Тут Моника замолчала. Увидела Тиля, сидящего на диване. Профессиональная маска мгновенно вернулась на место. — Тиль! Вы не ушли! Как же я рада. Я вас записала на завтра на десять утра. Мне удалось перенести клиентку, и она была не против. Вот, возьмите талон. Она протянула Тилю аккуратный квадратик картона с указанием времени приёма, извинилась и вышла из кабинета. Её уже ждал следующий клиент. — Она очень хороший специалист. Она точно вам поможет. Поверьте, — голос Грега звучал мягко, и Тиль почти почувствовал, как на его холодное тело опустился тёплый плед от одной только интонации. Он выдохнул, и ему даже показалось, что всё происходящее — сон. — Тиль, а теперь расскажите, что произошло. Я весь во внимании. Вы не против, если я буду делать пометки? Чтобы потом отдать их Монике в помощь. — Да. Конечно. Как удобно. Только я не знаю, с чего начать. — Для меня начните с того, с чего вам комфортно. А для Моники… — Грег замолчал на секунду. — Для неё вы будете отвечать на её вопросы. Мне же важно помочь сейчас, в моменте. Говорите. Тиль кивнул и рассказал. О том, что до появления Беатрисы в его жизни всё было обычно. Что его жизнь была умиротворённой и, наверное, предсказуемой. Рассказал про типографию, про Мюрея, про книги. И про то, как Беатриса ворвалась в его жизнь — внезапно, легко, даже сказочно быстро. Как он потерял голову и как потерял всё, что имел. В момент рассказа Тиль то вскакивал, то снова садился, то прижимал руки к груди, то размахивал ими, как крыльями мельницы. В какой-то момент из внутреннего кармана пиджака он вытащил тетрадку — и всё время, пока говорил, то скручивал её в трубочку, то раскручивал, то откладывал на диван рядом с собой, то, будто спохватившись, вздрагивал и снова брал в руки. Грег слушал, записывал и не сводил глаз с Тиля. Когда Тиль закончил — точнее, рассказал ровно столько, сколько ему нужно было сказать, — он замолчал. Резко. Лицо алело, но он всё равно ощутил опустошение. То самое, лёгкое, от наконец-то высказанных слов. Грег молчал. Потому что даже из того, что рассказал Тиль, ему было понятно: любви не было. Даже за такой срок — почти полтора года. Было всё, что угодно, с одной разницей: у Тиля пела душа, так что он готов был на всё — ломаться, изменяться, лишь бы любимая радовалась. А у любимой был проект. Проект успешной семьи. Успешного мужа-бизнесмена. Обязательно крутого. А в итоге она осталась у разбитого корыта. Потому что Тиль — не такой, каким она себе его представляла. Не похож на её отца. Не вписался в картинку. Тиль остался просто Тилем. Но угасшим от этого проекта. И ещё Грег понял: Тиль абсолютно здоров психологически. Это временный стресс, с которым он обязательно справится. Моника поможет. Он в этом не сомневался. Грег начал медленно и не спеша: — Тиль, расскажите мне: что вы намерены делать теперь? Но прежде чем вы ответите, я бы, с вашего позволения, дал вам рекомендации. Вы вправе их не выполнять, но, поверьте, они важны. Первое и самое главное: вам нужно дистанцироваться от Беатрисы. Второе: как можно скорее выйти на работу. И третье: вам нужно что-то, что является вашей стабильностью. У вас есть такие возможности? Не возвращаться к вашей жене уже сегодня? У вас есть силы выйти завтра на работу? И что именно является вашей стабильностью? Если, конечно, вы понимаете, о чём я говорю. Всё это время Тиль сжимал в руках тетрадь. Он слушал Грега, не поднимая глаз. Во время своего рассказа Тиль не говорил, что типография теперь не его и он не может туда вернуться. Что после продажи квартиры ему некуда идти.  Что сегодня он должен её освободить. А что значит «стабильность» именно в жизни человека — он не совсем понял. Но тут Грег спросил: — Тиль, что за тетрадку вы терзаете всё это время? — Это… это то, почему Беа… она… называет меня извращенцем. Бровь Грега удивлённо поползла вверх. — В каком смысле? Поясните. — Это… давайте я расскажу всё по порядку. Тиль понял: нужно рассказать всё до конца. Грег и его коллега сейчас… только они могут ему помочь. Наверное… И, выдохнув, он снова начал рассказ. Грег слушал его, не перебивая. — …А в тетради — моя последняя история. Я взял её на всякий случай. Чтобы если нужно показать вам на приёме, вы дали оценку… для неё. Для жены. Что я не извращенец. Я автор историй про особенных людей. И я пишу не порно… я пишу про любовь, нежность, принятие и прощение. У меня, честно сказать, есть истории и много где я не описываю близость совсем. А что такое стабильность и какая она у меня — я не знаю. Тиль снова замолчал. А глаза Грега засияли. — Тиль! Так вот же! Вот ваша стабильность. Она в ваших руках. Тиль замер и поднял глаза на Грега — удивлённые, широко раскрытые.  Пожалуйста, объясните. Я правда не понимаю, как тетрадь может стать стабильностью? — Да не тетрадь! — Грег наконец оторвался от подоконника, на котором лежал его блокнот, куда он, склонившись, записывал пометки для Моники. — Ваши истории. Ваше творчество. Понимаете? Это то, что вам необходимо. Видя, что Тиль смотрит на него и всё ещё не понимает, о чём речь, Грег привёл пример. — Вот представьте: мирные жители. И вдруг — бомбёжка. Всё в дребезги. Родители погибли. А малыш, который спал в своей кроватке с плюшевым медведем, — он выжил. И вот он идёт по улице босиком, в ночной рубашке, но к себе обеими ручонками прижимает этого самого медведя. Потому что это его стабильность. То, к чему он привык. Понимаете? У Тиля от этого примера по телу пробежала волна ужаса — но он понял. Он сразу всё понял. Он прижал к себе свою тетрадь, и из его глаз скатились две капли. Две слезинки. Он не плакал — просто влага, которая выступила сама собой, без разрешения, от слишком сильного понимания. — Д-да… я… я… п-понял, — проговорил он, запинаясь. Потом вздохнул, вытер слёзы и растерянно продолжил: — Все мои истории… они в столе, у меня на квартире. И сегодня, — он посмотрел на часы, — я должен её освободить. Она предложила мне продать квартиру со всей мебелью, потому что считала, что мебель… моя мебель — это рухлядь. Мне нужно только забрать мои вещи и мою папку. Мне некуда идти. Потому что нет денег даже на гостиницу. А работа… типография… я отдал её Мюрею. Он не оправдывался. Не пытался вызвать у Грега жалость. Он просто констатировал факт — итог того, что имел на этот момент. Грег слушал внимательно, не отводя взгляда. — Почему? Почему она так со мной поступила… доктор? Почему? Что я ей сделал? Грег кашлянул, подошёл к Тилю и — сейчас уже более спокойно, но более сосредоточенно на своих ощущениях — положил руку ему на плечо. Прислушался. Тело молчало. Ничего негативного он не ощутил. Только тепло. Тепло человека. Тепло Тиля. — Тиль, вам не нужно копаться в её голове. Это бесполезно и глупо. Вам сейчас нужно позаботиться о себе. Выспаться наконец.  И вдруг Грега обдало жаром — сильным, горячим. Он ощутил себя на костре. Щёки запылали. Стало жарко от своих мыслей — глупых, нелепых, но Грега уже несло. «Я пожалею! Пожалею! Но это будет потом!» — мысли лавиной накрыли его, но он отогнал их быстро, усилием воли. — Тиль, давайте поедем к вам на квартиру, заберём ваши вещи, ваши рукописи — и сегодня вы останетесь у меня. У меня две комнаты, переночуете. Я обеспечу вам полный покой. А завтра к десяти привезу вас сюда, к Монике. Вам сейчас нельзя ни за руль, ни тем более оставаться одному. Соглашайтесь. Я предлагаю вам от чистого сердца. Тиль поднял глаза на Грега. В глазах было всё: и ужас, и благодарность, и удивление. Но самое главное, что он испытал, — это чувство умиротворения и какого-то странного спокойствия. Тиль кивнул. Согласился. — Поехали. Грег взял ключи от машины, закрыл кабинет, и они покинули здание.