Театр двух актеров

Тигр! Тигр! Вспышку огня В лесной тьме ловлю, Кто сумел сотворить такую, Очаровательную красоту ужаса? В глубине или в небесах, Жил ли огонь в твоих глазах? Стремятся крыльев которых он смел? Кто схватит Огонь сумел? Сентябрь 1967 Таронт уже прибыл в Шармбатон и в течение следующих трёх лет будет обучаться на подготовительном отделении. В конце концов, он проявил свои магические способности ещё в возрасте восьми лет. Об этом свидетельствовали и первые признаки наследственной ликантропии рода Лиметт. Впрочем, в заявлении Люси указала гораздо более безопасную версию: мол, проявление способностей заключалось в элементарном, бессознательном телекинезе над лёгкими предметами. И это, в сущности, было правдой — Таронт действительно мог поднимать перо или ручку без прикосновения. Но теперь это уже не имело большого значения. Главное — чтобы он придерживался её указаний, находясь в школе. Она настояла на том, чтобы он возвращался домой каждые выходные. Ради её спокойствия. И ради наблюдения за развитием ликантропии. С Илиадой пока было проще — у неё оставалось ещё два года. Два года форы. Два года на подготовку. Или на иллюзию контроля. На самом деле Люси и представить не могла, что всё проявится так рано. И что ей придётся рассказать Тому правду. Это было непросто. Но Люси хочет верить, что он её понял. Её молчание и её секреты. С другой стороны, у него и самого было от неё немало тайн. Но она их приняла, хотя, возможно, и не до конца понимает все. Возможно, со временем она изменит своё мнение. Взять хотя бы то, что он взял себе новое имя. Когда она услышала об этом, ей стало неловко и смешно одновременно. Волдеморт. Какая глупость. Но ему это нравилось — это был его осознанный выбор. Правда, это не значит, что она будет его так называть. Для неё он навсегда останется просто Томом. Её мужем, пусть и неофициально, отцом её детей. Её Томом. А своего Волдеморта пусть оставит своим последователям. Возможно, со временем она изменит своё мнение. Насчёт его деятельности. В вопросе имени она осталась непреклонной. Только Том — и точка. И всё же, несмотря на все его тайны, одна оставалась важнее остальных. Не его — её собственная. Та, о которой она молчала дольше всего. Та, которую нельзя было объяснить словами без последствий. Потому что если имя можно было не принять, привычки — проигнорировать, а поступки — оправдать, то природу изменить было невозможно. Она не была выбором. Она была сущностью. Фейри. Слово звучало почти безобидно. Сказочно. Почти красиво. Но правда была куда сложнее. Фейри редко выглядели полностью людьми. Разноцветная кожа, рога, крылья, хвосты — всё это было обычным для их рода. У Люси… почти ничего такого не было. Почти. Заострённые уши, которые она каждый день маскировала магией. Тёмное пятно на спине в форме восьмиконечной звезды и маленькие красные рожки, похожие на те, что бывают у молодых козлов. Их тоже приходилось прятать. Её кожа была неестественно розовой , близко к малиновому. И на этом — всё. Ни копыт, ни хвоста, ни чего-то более… заметного или того что было трудно спрятать и замаскировать при помощи магии . Полукровность спасла её. Кровь обычной ведьмы приглушила фейрийские черты. Её мать имела похожие признаки — только рога и звезда были светло-фиолетового цвета, но кожа тоже была розовая. Магия фейри отличалась от обычной. В первую очередь она способна влиять на разум и сознание обычного человека. Это способность манипулировать силами природы. Земля, вода, огонь, воздух — всё это доступно фейри. Хотя сама Люси не обладала настолько мощными силами. По крайней мере, они не были тесно связаны со стихиями. Конечно, она могла влиять на эмоции, поведение человека. Могла очаровать кого угодно и заставить делать то, что она хочет. Она могла пустить пыль в глаза — и ей поверят. Её будут слушать. А что касается стихий, то всё, на что она была способна — это лёгкие манипуляции с воздухом и ветром и возможность создавать огненные «фейерверки» не слишком большой силы. Но это всё. И то она не то чтобы часто пользовалась своими дарами. Не видела в этом необходимости, да и хотелось, чтобы в её жизни было больше честности. Впрочем, в своей жизни она почти не пользовалась этими дарами. Не хотела. Ей было важно оставаться честной — по крайней мере, настолько, насколько это вообще возможно для существа, способного менять чужую волю. Даже в театре она никогда не прибегала к магии. Хотя могла бы. Это сделало бы её карьеру стремительнее. Ярче. Безусловнее. Но и без этого у неё уже было имя. Было уважение. Были приглашения от лучших режиссёров. И долгое время ей казалось, что этого достаточно. Что она сможет и дальше держать эти два мира раздельно — сцену и реальность, талант и силу, честность и то, кем она родилась. В театре всё было просто: у ролей были границы, у эмоций — текст, а у правды — форма, которую можно было контролировать. Там она знала, кто она. Но жизнь за пределами сцены не подчинялась никакому сценарию. И чем дальше, тем яснее становилось — рано или поздно ей придётся сделать выбор, в котором не будет правильного варианта. И именно поэтому она боялась. Не провала. А того, что однажды ей придётся использовать свою силу по-настоящему. Не для роли. Не для игры. А для защиты. Январь 1968. Прошло уже почти полгода с тех пор, как Таронт начал учиться на подготовительном отделении Шармбатона. И, похоже, он был в восторге. Особенно от вечерних курсов музыки, рисования и бальных танцев. Люси было радостно наблюдать, как он там расцветает и раскрывается. И даже его особенность там мальчика не беспокоит. Этот факт ещё больше поднимает настроение Люси. Она замечала это в мелочах. В том, как он рассказывал о занятиях — увлечённо, путая слова от спешки. В том, как приносил домой свои рисунки — немного неуклюжие, но наполненные цветом и движением. В том, как иногда, сам того не замечая, напевал мелодии, которые учил на уроках. Таронт перестал оглядываться. Перестал ждать, что кто-то посмотрит на него иначе. В Шармбатоне он был просто ребёнком — способным, немного упрямым, с живым воображением и странным чувством ритма. И этого было достаточно. Люси же… она словно впервые за долгое время позволила себе выдохнуть. Не полностью, конечно. Она знала, что спокойствие — вещь временная. Знала, что их природа не исчезает только потому, что рядом оказались люди, готовые её принять. Но сейчас, глядя на сына, она позволяла себе верить, что, возможно, у него будет другая жизнь. Легче. Светлее. Иногда по вечерам, когда в доме становилось тихо, Люси ловила себя на мысли, что боится этого счастья. Слишком уж оно было хрупким. Она стояла у окна, глядя, как зимний воздух медленно окутывает сад, и думала о будущем. Об Иле. О Томе. О том, как долго ещё они смогут держать всё под контролем. И всё же, когда следующим утром Таронт снова собирался в школу — немного растрёпанный, с шарфом, завязанным кое-как, и глазами, светящимися ожиданием — Люси улыбалась. Потому что ради этого момента стоило держаться. Август 1968 Том сидел в кресле рядом с диваном в гостиной на первом этаже. В его руках была чашка крепкого, ещё горячего чёрного кофе. Он неторопливо делал глотки, слушая радио, стоявшее на тумбе рядом с выключенным телевизором. В квартире царила непривычная тишина. Дети, пользуясь летом, решили не сидеть дома и отправились на прогулку вместе с няней-гувернанткой — Полин Арберс. Эта уже немолодая женщина по-прежнему работала с ними, оставаясь прежде всего учительницей Илиады. Том не возражал против неё с того самого момента, как впервые услышал о её существовании. Он прекрасно понимал, почему Люси решила взять няню. И то, что Полин оставалась с ними до сих пор, даже радовало его. В конце концов, благодаря ей у них с Люси появлялось время для себя — для тех редких вечеров вдвоём, которые они не хотели терять. Сейчас же Люси была у своих родителей — у тех, с кем из-за постоянной нехватки времени виделась не так часто, как хотела бы. Её родители, к слову, тоже нередко брали на себя заботу о внуках. Честно говоря, Том не ожидал, что они настолько вовлекутся. Но он ошибся. Мария с Аберфортом оказались на удивление внимательными бабушкой и дедушкой — ещё с самого рождения детей. Именно Мария, ещё до появления миссис Арберс, помогала Люси с малышами: нянчилась с ними, когда той нужно было куда-то уйти или просто отдохнуть. Аберфорт тоже не оставался в стороне — гулял с ними, играл, читал сказки… и не упускал возможности пробурчать что-нибудь о том, каким, по его мнению, Том был отцом. И, возможно, в чём-то он был прав. Том не мог уделять детям столько внимания, сколько хотел бы. У него были дела. Дела, о которых Люси уже знала. Она знала, кем он стал. И приняла это. Не сразу — не без горечи, не без обиды из-за того, что он так долго молчал. Но после того разговора между ними что-то изменилось. Конфликт исчерпал себя, оставив после себя лишь тихое, осторожное соглашение. Теперь она чётко понимала, с кем имеет дело. И на что согласилась. А вот её родители… Они оставались в неведении. Как и дети. И, пожалуй, так было лучше. Пока что. Том медленно поставил чашку на стол и откинулся на спинку кресла. Голос диктора на радио сменился музыкой, но он уже почти не слушал. Его мысли были далеко отсюда. Он думал о том, как долго ещё сможет держать эти два мира раздельно. О том, что произойдёт, когда они всё же пересекутся. И о том, что некоторые вещи… рано или поздно всегда выходят на свет.