Бойся своих желаний, Рональд

Чьи-то руки опустились на её тело — тяжело, горячо. Гермиона хотела сбросить их, попросить оставить её в покое. Она устала, так устала. Сон, накрывающий её с головой, казался сладким и манящим — таким, в который хочется провалиться до самого утра, жить внутри него беззаботно, как в мягкой пустоте. Одна ладонь требовательно легла на её бедро, прочерчивая дорожку тепла по коже. Гермиона, отгоняя бессилие, попыталась приподняться, но вторая ладонь легла на её шею и надавила, пригвоздив голову к подушке. — Тише-тише, малышка. Незнакомый шёпот прорезал воздух, пробираясь к барабанным перепонкам, шёлковым змеиным клубком сворачиваясь у неё в голове. Вибрация, сладкое давление его голоса заставили кожу покрыться мурашками. — Ты так напряжена. Гермиона почувствовала, как все мышцы, словно заполненные металлом, тянут её вниз, в плен одеял и подушек, мягкого хлопка под лопатками. Она больше не пыталась сопротивляться, отдаваясь во власть чужого голоса. — Молодец… принцесса. Одна ладонь сжимала её горло, оставляя на коже пульсирующие полосы тепла, вторая медленно, тягуче, до сводящей с ума неторопливости поднималась выше по её бедру — к тазовой косточке. — Так и знал, что ты носишь красное, — хриплый смешок коснулся её кожи почти как поцелуй. Подушечка его пальца проникла под кружево белья, дразня низ живота. Мышцы скручивались тугим узлом, и Гермиона выгибалась навстречу прикосновениям, проталкивая его руку ниже, ещё чуть-чуть. Хватка на её шее усилилась. — Терпение, Грейнджер… — бархатным приказом. — Опусти бёдра. И расслабься. Она подчинилась мгновенно, будто тело давно знало эту команду. И как только напряжение ушло, его палец скользнул вбок и потянул за тонкую полоску ткани. Трусики медленно сползли к коленям. Он надавил сначала на одно, потом на другое — заставляя её раздвинуть ноги так широко, что это казалось неприличным, непристойным, и оттого ещё более нужным. Она не чувствовала его дыхания, его тела. Ничего, кроме горячих рук — одна из которых сжалась сильнее, не давая воздуху свободно проходить в лёгкие, а вторая по внутренней стороне бедра вернулась к тонкой полоске тёмных волосков. Тихий стон вырвался из её груди, когда его пальцы — нежно, едва касаясь — прошлись по её приоткрытым половым губам. Вверх. Вниз. Снова вверх. — Тшшш, — незнакомец продолжил дразнить её. — Спокойно. Двумя пальцами он развёл их шире, и холодный воздух защекотал чувствительную плоть. Гермиона выгнулась дугой. Она задыхалась. Каждая клеточка тела дрожала. Неизвестность превращалась в острейшее желание. Опасность — в предвкушение. Ей хотелось, чтобы его пальцы скользнули внутрь, глубоко, под нужным углом, хотелось ритмичных, настойчивых толчков, пока другая рука сжимает её шею сильнее, поднимая её выше, выше… Гермиона мечтала раствориться в этом мгновении. В этих руках. В ощущении, что она принадлежит кому-то, кого не видит. Кому-то властному. Кому она готова отдаться без остатка. Хотела кончить на его пальцах. — Гермиона… Голос другой, выученный наизусть вырывал её из оков возбуждения. — Гермиона, ты спишь? — Останься со мной, — требовал незнакомец, и его голос снова потянул её вниз, в сладкую темноту. — Гермиона! Она хотела остаться. Но не могла. Глаза распахнулись, и прежде чем сознание успело догнать тело, она почувствовала холод перстня — тонкого, почти невесомого, надетого на мизинец незнакомца — скользнувший по её коже.

***

— Что? — рявкнула Гермиона, разочарованная тем, как грубо был прерван её сон. — Ещё только десять вечера, — Рон прошёл в спальню и присел со своей стороны кровати. — Ты что, спала? — Нет, притворялась, — буркнула она. — Чего тебе? Рон лёг и придвинулся ближе, поднимая руку и давая ей возможность скользнуть в его объятия. Но после одного красноречивого взгляда опустил ладонь на колено и затих. — Зачем разбудил, Рон? Я ужасно устала сегодня. — Ты подумала? — он осмелился перевести на неё взгляд, и в нём плескалась такая надежда, что Гермионе стало не по себе. — О чём? — Ну… о сексе… — он понизил голос, словно боялся, что их кто-то услышит, — втроём. — Мерлин, Рональд, ты даже сказать это нормальным голосом не можешь… Тебе стыдно. Как ты собрался удовлетворять сразу двух ведьм? Чем? Своим членом? Не смеши меня. Она знала, что это низко, мерзко и мелочно. Но уже не могла остановить себя: обида воинственно поднимала голову, готовясь нападать в ответ. Ей было невыносимо от того, что Рон разбудил её после ужасного рабочего дня только для того, чтобы задать этот вопрос. — Гермиона! Перестань! — его щёки быстро становились пунцовыми. — Хватит! — То есть трахать двух девушек ты хочешь, а обсуждать это — нет? — она усмехнулась. — Довольно лицемерно с твоей стороны. Гермиона не была сукой по своей природе, но иногда — только иногда — ей казалось иначе. — Мы можем поговорить серьёзно? — его тон понизился, стал жёстким. Как бывало всегда, когда Рон пытался её продавить. — Я могу отказаться? — она тоже отбросила попытки поддразнить или задеть его. — Конечно можешь, Гермиона! Я никогда не стал бы тебя к такому принуждать. Гермиона внимательно следила за ним. Руки сложены на груди, брови нахмурены. Сталь в словах — ни шагу назад. Вот только он врал. Никакого «конечно можешь, Гермиона». Он не даст ей отказаться. Будет давить, давить и давить. Пока она не прогнётся. Во всех смыслах. И Гермиона не могла не думать — стоила ли битва того? Они были вместе уже пять лет, планировали пожениться и завести детей. Их отношения были комфортными и безопасными. Могла ли она просто согласиться? Пройти через это с высоко поднятой головой и продолжить привычное существование? Его глаза блеснули. Они знали друг друга как облупленных. И он видел — этого просто нельзя было отрицать — видел, как она прогибается прямо в этот момент. И улыбался.

***

Чьи-то руки опустились на его тело. Пробираясь по косым мышцам живота, обводя пальцами линии пресса — сладко, тягуче — опускались ниже. Малфой мог сколько угодно врать себе. Но он знал. Это были её руки. Каждый раз, стоило ему закрыть глаза, она появлялась в тёмном пространстве сознания — её ладони на его коже, её прикосновения, от которых у него мгновенно сбивалось дыхание. И Драко проваливался в это состояние. Без сопротивления. Без попытки вырваться. В эту тихую, горькую негу, в которую тянуло неизбежно — потому что это было единственным способом чувствовать её рядом. Тряхнув головой, отгоняя соблазнительные картинки, Драко взглянул на часы: восемь утра — Грейнджер всё ещё не появилась на рабочем месте. В кабинет проскользнула служебная записка и поспешила к его столу. Интересно. Небрежно, резко он развернул пергамент и прочитал: «Малфой, я приболела, сегодня останусь дома. Закончи, пожалуйста, отчёт для министра за февраль — все цифры вчера сошлись, осталось только оформить таблицы и сделать копии. До завтра, Г.Г.» С тем же успехом могла подписать «Врушка», потому что за пять лет работы Гермиона Грейнджер болела лишь однажды — и даже тогда не оставалась дома. Что-то было не так. Если она решила прятаться после своих откровений — то вряд ли. В конце концов, Драко прекрасно знал, где она живёт. Он поднялся, и, не забывая прихватить стаканчик с её любимым кофе, вышел из кабинета, наплевав на Министра и его отчёты. Малфой мог купить всё это чёртово министерство вместе с Бруствером. А дальше заменить пешку на королеву не составило бы труда. Если бы она того захотела. ———————— Гермиона пыталась уснуть. Этим утром она, как обычно, проснулась в шесть, приняла душ, провозилась полчаса со своими непослушными волосами, чтобы уложить их в аккуратные локоны. Подобрала одежду — винного цвета юбку и такого же оттенка полупрозрачную рубашку — почистила заклинанием туфли. А потом присела на кровать, чтобы надеть чулки, и поняла, что пуста. Нити, по которым обычно текла бурлящая энергия, оказались безжизненными и тусклыми. И она приняла единственно верное решение — прогулять. Легла в постель, накрылась с головой одеялом и полностью проигнорировала Рональда, который без конца спрашивал, что с ней случилось и почему она осталась дома. В конце концов ему пришлось уйти на тренировку и оставить её одну. Наступила блаженная тишина. И вот, когда её глаза начали слипаться, а разум очищаться от картинок, сменяющих друг друга с дикой скоростью — новая хуже предыдущей, — в дверь позвонили. Гермиона лишь сильнее вжалась в кровать, проверяя, нет ли брешей в её одеяльной обороне: кто бы там ни был — пусть убирается. Но звонок повторился. А потом снова. И пришлось признать — за дверью стоял кто-то настойчивый и беспощадный, без должного уважения к личному, мать его, пространству. Выскользнув из тёплого укрытия и натянув на себя толстовку и спортивные штаны, она поплелась открывать. — Держи, — на пороге стоял Малфой и протягивал ей стаканчик с кофе. И пока она, растерянная, застывшая, смотрела на коллегу во все глаза, он уже заходил в дом, не потрудившись дождаться приглашения. — Да бери уже, Грейнджер. Стаканчик был прямо перед её носом, и она наконец вцепилась в него пальцами словно в спасательный круг. Да, это было ей нужно. Малфой ногой захлопнул дверь и огляделся: — Миленько. Гермиона проследила за его взглядом и попыталась посмотреть на всё с его стороны. Небольшой таунхаус в типично британском стиле: узкий, с ярким фасадом, тремя спальнями и лестницей, сжирающей большую часть пространства. Дом был обставлен просто — белые крашеные стены, бежевая мебель, деревянные паркетные полы — скучно. Наверняка для Малфоя её жильё было синонимом бедности и одновременно безвкусицы. Гермиона пожала плечами. В сущности, ей было плевать. Она никогда не хотела повесить картину современного художника или выбрать новые шторы, покупать декоративные подушки под каждый сезон и зажигать свечи. Дом для неё был средством — как и почти всё остальное — и она этого не стыдилась. Сделав глоток любимого напитка, она произнесла: — Зачем пришёл? — Ты не болеешь. — Его глаза узкими чёрточками выискивали признаки лжи. — Не-а, — она отпила ещё чуть-чуть, стараясь растянуть удовольствие. — А ты что, полиция прогулов? Если да, то можешь доставать наручники. Виновна. На мгновение ей показалось, что она видела дикий огонёк, вспыхнувший в его ледяных радужках, но, возможно, ошибалась — он ничего не ответил и прошёл в гостиную. Гермиона, раздражаясь всё сильнее, потопала за ним. Малфой уселся на диван: — Ты меня избегаешь? Вот так. Никаких прелюдий. Честно, она любила пожёстче, но с некоторой подготовкой… — С чего бы? — она заняла место в кресле напротив. — Ты никогда не болеешь, Грейнджер, и пропускаешь работу только в крайнем случае. За пять лет такое было только раз — когда Джиневра рожала первенца. Учитывая наш вчерашний разговор, я предположил, что ты не хочешь меня видеть и поэтому прячешься дома. Ей хотелось ощетиниться, защититься, выпустить свои ядовитые коготки и провести ими по его надменному выражению лица. Такое происходило каждый раз, когда она оказывалась в уязвимой позиции. В конце концов, Гермиона ещё в детстве выучила, что уязвимость может привести к смерти. — Много чести, Малфой. Он прищурился. Почему ей казалось, что это не разговор, а какой-то жестокий, смертоносный танец, и они кружат друг напротив друга, готовые в любой момент достать палочки и выпустить зелёный луч, нацеленный прямо в сердце? Никакой жалости. Она ощущала опасность. И пальцы её ног поджимались сами собой, а мышцы внизу живота наливались кровью. Чёртов Малфой со своим прищуром. — Тогда почему ты осталась дома? И не пытайся врать, Грейнджер, я всё равно узнаю. Естественно. Он читал её словно открытую книгу, которую изучил от корки до корки минимум раз пятьдесят. Гермиона никак не могла взять в толк, как и когда он смог так хорошо её узнать. А главное — зачем. Но врать действительно было бесполезно. Каждый раз, когда она пыталась, Малфой лишь чуть склонял голову набок и окидывал её взглядом, который она бы охарактеризовала как: «Молодец, Грейнджер, отличная версия, а теперь выкладывай правду». — Рональд вновь просил… — Гермиона замялась. — Об этом. — О, значит, секс втроём всё ещё в центре семейной повестки? И что, он уже нашёл того, кто будет третьим? Драко казался беззаботным в своей обычной манере посмеиваться над Уизли, но Гермиона видела, что его тело напряглось, а между бровями залегла едва заметная складка. — Нет. — А ты? — А я и не искала, Малфой! — раздражение неконтролируемо просачивалось сквозь её обычное спокойствие. — Я даже не хочу этого! Он наклонил голову набок. О нет. Только не это. Нет. Нет. Нет. Пожалуйста. Но Малфой уже оглядывал её, выискивая признаки, о которых она мечтала бы знать, чтобы скрыть, спрятать, засунуть внутрь так глубоко, чтобы он никогда не добрался. Хищная улыбка расползлась по его лицу. — Врёшь, Грейнджер. Блять.

***

Малфой пытался уснуть. Но в тот день произошло столько всего, что голова до сих пор шла кругом. Он поймал Грейнджер на лжи. Драко был уверен, что она гадает — как именно он вычисляет её маленькие грязные трюки, — но не планировал ей рассказывать. Никогда. Дело в том, что Грейнджер врала, недоговаривала, манипулировала довольно-таки часто. Иначе построить карьеру в Министерстве магглорождённой было не сказать, что сложно — невозможно. Но несмотря на то что справлялась она хорошо, всё же где-то внутри, очевидно, противилась такому поведению. Возможно, именно поэтому, когда Гермиона совершала что-то, что её собственный моральный компас относил к полярному кругу наглости, она будто отстранялась от самой себя. На доли секунды её взгляд стекленел, будто бы она пряталась внутри, а на поверхность выходила эдакая стервозная версия. Именно по этому мгновению — короткому, неосознанному, — Малфой всегда мог сказать, лжёт она или нет. Заявив, что не хочет секса втроём, Грейнджер явно недоговаривала. И когда Малфой уличил её в этом, она потеряла самообладание и громко фыркнула, очевидно собираясь нагромоздить сверху ещё одну полуправду. Но потом выпрямилась, посмотрела на него как на слизня, только что выблеванного её любимым рыжим недоумком, и, задрав подбородок выше, чем было необходимо, заявила: — Я уверена, каждая девушка хотя бы раз в жизни задумывалась о том, что четыре руки могут быть гораздо эффективнее, чем две, а два языка могут покрыть больше стратегически важных зон. Поэтому даже не пытайся меня осуждать, Малфой. О нет, он не осуждал. Он восхищался. — Даже не думал. — Разница между мной и Роном в том, что я никогда бы не предложила ему этот вариант, зная, что его оскорбит и обидит присутствие второго мужчины в его постели. Он же не подумал, что его предложение может меня задеть. — И что ты планируешь с этим делать? — Мне кажется, тебя это не касается, Малфой. Он взглянул на неё. Вот так, за несколько минут, она из обиженной, печальной девчонки снова стала собой — властной, сильной и временами хитрой Гермионой Грейнджер. Драко видел, как в её глазах зарождались дьявольские искорки — предвестники нового плана. Малфой никогда бы не подумал, что окажется в этой точке, но в тот момент в его голове пронеслась лишь одна мысль: Храни Салазар рыжего. И с этой же мыслью он оказался выставлен на улицу с пожеланием убираться обратно на работу и делать то, что должен, потому что Грейнджер, очевидно, возвращаться в офис не собиралась. Самым странным было то, что Драко действительно пошёл на работу и переделал все свои задачи, добавив к списку те, что были запланированы только на следующую неделю. Вспоминая выражение лица начальницы, он выполнял поручения качественнее и быстрее, чем за весь последний год. Всё-таки она умела вдохновлять на свершения. Или пугать до усрачки. Он пока не определился.