De Profundis

Уилл лежал, прислушиваясь к размеренному дыханию Паладина. Майкл покоился на спине, закинув одну из своих рук на лицо, скрывая глаза в тени. Суровый воин казался умиротворенным: его широкая грудь мерно вздымалась под тонкой тканью рубахи, грубое одеяло укрывало его лишь до пояса, и он, по всей видимости, уже мирно сопел, погрузившись в глубокий сон. Но сон бежал от Уилла прочь. Клерик нахмурился, вперив немигающий взор в каменный свод потолка, и чувствовал, как холодная змея сомнения свивает кольца в его груди. Мысль о том, что Майкл столь легко отверг его робкое предложение, жгла изнутри, отравляя сладкую истому недавних ласк. Неужто великий рыцарь вновь воздвиг между ними стену своего проклятого благородства? Опять оберегает его, словно хрупкую хрустальную святыню, коя может разбиться от небрежного движения? Или... Уилл судорожно сглотнул, и эта мысль резанула по сердцу острее отравленного кинжала. Или же Майкл в действительности просто не желает его? Уилл приподнялся на локте, и его брови упрямо сошлись на переносице. Не в силах более сносить мучительную неизвестность, Клерик склонился ближе. — Майкл? — тихий шепот нарушил покой ночи. Паладин медленно отнял тяжелую руку от лица. Его веки дрогнули, и он бросил на Уилла мутный, затуманенный сном взор. — Да? — хрипло отозвался рыцарь, еще не до конца покинув царство грез. Уилл в задумчивости прикусил и без того истерзанную нижнюю губу. Он окинул пытливым взором лицо Майкла, затем опустил глаза на их тела, едва скрытые под грубой тканью одеяла. И в этот миг дерзкая, отчаянная мысль озарила его разум, разом вытесняя все прежние страхи. Ежели Паладин не желает брать то, что принадлежит ему по праву, ссылаясь на ложную усталость... Уилл докажет ему обратное. Не проронив ни слова, Клерик подался вперед. Он сместился вплотную, плавно и решительно перекидывая ногу через бедра Майкла, увлекая за собой плотное одеяло, дабы оно надежно скрыло их обоих. Уилл оперся руками о постель по обе стороны от головы рыцаря, окончательно нависая над ним.  Сонливость Паладина улетучилась в единое мгновение. Он шумно, изумленно выдохнул, почувствовав на своих бедрах приятную, но совершенно неожиданную тяжесть тела лекаря. Глаза Майкла широко распахнулись, силясь прочесть намерения на лице Уилла, который, слегка нахмурившись, сосредоточенно обдумывал свой следующий шаг. — Уильям?  Уилл, не проронив ни слова, плавно опустился, удобно устраиваясь прямо на крепких бедрах Паладина. Он сел с такой обманчивой, кошачьей грацией, словно это место всегда принадлежало лишь ему, и продолжил пристально, почти испытующе смотреть на Майкла сверху вниз. Рыцарь замер, боясь лишним вздохом спугнуть это наваждение. Он молча бегал изумленным взором по лицу Уилла, пытаясь прочесть в его темных, бездонных очах хоть намек на его истинные намерения.  — Ты не желаешь меня? — вдруг произнес Уилл.  Майкл шумно выдохнул, и его очи распахнулись еще шире от немыслимости подобных слов.  — Что? — хрипло, едва слышно переспросил он, неверяще глядя на юношу. Уилл не дрогнул. Он лишь слегка склонил голову набок, упрямо поджал и без того припухшие губы и, опасно прищурившись, повторил: — Ты не желаешь меня? Майкл лежал под ним, силясь осмыслить происходящее, и его благородный разум явно не поспевал за столь резкой сменой настроения лекаря. — Уилл, я... я не понимаю, — хрипло выдавил Паладин, пытаясь сохранить хоть каплю самообладания. — А мне кажется, прекрасно понимаешь, — с вызовом процедил Уилл. Он плавно выгнулся назад, опираясь рукой о крепкую ногу Майкла позади себя, отчего тонкая ткань его рубахи натянулась, очерчивая изгиб спины. В полутьме его глаза сверкали, точно у дикого кота. — Что это за сказки про «я устал»? Ежели не желаешь меня боле, то не дури мне голову, Паладин. Майкл шокированно хлопал веками. Обвинение было столь нелепым, что слова оправдания комом застряли в его пересохшем горле. Но Уилл не собирался ждать ответа. Желая доказать свою правоту, он с нажимом потерся задом о пах рыцаря сквозь слои ткани.  Майкл резко выдохнул. Сквозь стиснутые зубы вырвалось глухое, звериное шипение, и его широкие ладони мгновенно взметнулись вверх, мертвой хваткой впиваясь в бедра Уилла. Он грубо усадил Клерика на месте, силясь прервать это движение, способное лишить его последних крупиц рассудка. Уилл замер, почувствовав под собой неоспоримое доказательство. Ага. Значит, стоит... И еще как стоит. Лекарь задумчиво прикусил губу и медленно опустил взор вниз, туда, где его бедра покоились на паху рыцаря. — Уильям! Я в толк не возьму, что ты творишь... — хрипло выдохнул Майкл. Его широкие ладони намертво впились в тонкую талию Уилла, удерживая юношу на месте и не позволяя ему совершить ни единого лишнего движения. Паладин взирал на него снизу вверх, тяжело прищурив один глаз, отчаянно силясь скрыть ту крупную дрожь и первобытный жар, что окатили его с головы до пят. Подобной властной дерзости от своего всегда кроткого лекаря он не ожидал, и это застигло его врасплох. Но Уилл, казалось, вовсе не замечал чужого смятения. Он лишь продолжал неотрывно сверлить потемневшим взором их тесное сплетение, задумчиво изучая то, как они прижимались друг к другу. В какой-то миг тишину кельи разрезал его короткий, полный затаенной горечи смешок. — И что сие за ребячество, Майкл? — с вызовом бросил Уилл, гордо вздернув подбородок.  — Или я, покрытый Тьмою, уже не столь привлекателен и желанный для тебя? Услышав эти слова, Майкл резко распахнул очи. Он пару раз ошеломленно хлопнул веками, словно отгоняя дурной морок, а затем, отбросив всякую напускную усталость, стремительно сел, отрывая спину от постели.  Уилл так и остался покоиться на его напряженных бедрах, слегка качнувшись от резкого движения, пока рыцарь подался вперед. Паладин приблизился к нему вплотную, грудь к груди, меряясь с ним ростом и нависая своей внушительной фигурой. — Уильям.  Уилл упрямо поднял на него свой взор, не собираясь отступать. — Не смей... не смей глаголеть подобного, — голос Майкла внезапно надломился, растеряв всю свою былую грозность. Он взирал на Уилла, и в его золотистых очах, лишенных всякой стали, застыла растерянная уязвимость — точь-в-точь вид побитого щенка, которого несправедливо оттолкнул любимый хозяин. — Ты для меня всегда самый желанный, во все времена и при любой луне, — с отчаянной искренностью прошептал Паладин, и его дыхание опалило губы Уилла.  — О боги милосердные, с чего ты взял сие? Откуда в твоем сердце зародились такие ядовитые думы? Медленно, словно боясь спугнуть это наваждение, Майкл оторвал одну широкую ладонь от талии юноши. Его пальцы, потянулись к лицу Клерика и с трепетной нежностью провели по его пылающей щеке, заправляя за ухо растрепавшуюся прядь. — С тобой... с тобой воистину всё в порядке, свет мой? — в голосе рыцаря зазвенела глубокая, неподдельная тревога. Майкл вглядывался в бездонные очи юноши, силясь найти в них прежнюю ясность. Он, знавший наизусть каждое робкое движение, каждую привычку и каждый вздох своего лекаря, с нарастающим беспокойством осознавал: с ним явно творилось нечто неладное. Этот властный, требующий мужчина, что столь уверенно восседал на его бедрах и смотрел с дразнящим вызовом, был новым, пугающе притягательным созданием, но это точно был не его прежний, застенчивый Уилл. — Да, — резко бросил Уилл и с нескрываемым пренебрежением отмахнулся от ласковой руки Майкла, словно от назойливой мухи. Он вновь гордо выпрямил спину, возвышаясь над сидящим рыцарем. — Что-то я не зрю в тебе прежнего пыла. Страшишься меня? — его голос, обычно такой мягкий и умиротворяющий, теперь звенел холодным, издевательским тоном. Майкл ошарашенно взирал на юношу. Мороз пробежал по его коже. Это воистину был не его Уилл. — Конечно же нет, — горячо и искренне выдохнул Паладин, — с чего бы мне страшиться тебя, свет мой? — Ну как сказать... — Уилл загадочно прищурился. Он положил тонкую, изящную ладонь на широкую грудь Майкла. А затем надавил. В этом небрежном жесте не было ни замаха, ни видимого телесного усилия, но Майкл, чьи габариты и вес сломили не один вражеский строй, вдруг отлетел назад. Он рухнул на измятые простыни так легко и безвольно, точно пушинка, подхваченная порывом ураганного ветра. Удар о матрас вышиб дух из легких воителя. Майкл распластался на спине, и в его голове тревожным набатом забилась лишь одна мысль: Откуда? — Возлежи, — властно приказал Уилл, взирая на поверженного Паладина с ледяной надменностью владыки.  — И не след лебезить предо мной. Сладкие речи оставь для глупцов. Майкл судорожно сглотнул, глядя на Уилла снизу вверх. Великий рыцарь внезапно осознал, что оказался абсолютно беспомощной добычей на собственном ложе, под гнетом существа, которое лишь носило облик его возлюбленного. — Что... что разгневало тебя? — осторожно спросил Майкл.   — Твоя чрезмерная опека, — процедил Уилл.  — Мне сие не по нраву. Я не изваяние из хрупкого мрамора, дабы со мной так носиться. Ежели я предлагаю, должно тебе брать. А ты... ты отверг меня. Майкл судорожно бегал потемневшим взором по лицу лекаря, отчаянно ища в нем хоть каплю прежней кротости.  — Я же отринул сие лишь во благо твое, свет мой, — попытался воззвать к рассудку Паладин, хотя голос его, лишенный привычной командной стали, прозвучал неуверенно.  — Ты зришься донельзя изможденным, твои телесные силы на исходе, и я не смел... — Мне нет нужды до того, как я зрюсь! — резко оборвал его Уилл. В его голосе прорезался низкий, вибрирующий рык. Юноша подался еще ниже, нависая над распластанным рыцарем так близко, что пряди его волос коснулись лица Майкла, а горячее дыхание опалило кожу. — Своей лживой, удушающей добродетелью ты отнимаешь у меня то, чего я истинно алчу, — прошипел Уилл, и его тонкие пальцы вновь угрожающе легли на широкую грудь Майкла, словно безмолвно напоминая о той нечеловеческой мощи, что теперь таилась в них.  — Я более не неразумное дитя, Майкл, коего должно прятать от жизненных бурь под плащом. Я желал тебя, а ты обманул меня, потешая гордыню своего рыцарского долга. — Прости... — только и смог выдохнуть Майкл, и голос его, сорвался на жалкий, надломленный шепот. Слова сии дались непобедимому Паладину с великим трудом. Он был совершенно, абсолютно обезоружен. Великий воитель, не ведавший страха пред ордами нечисти, решительно не знал, как вести себя с этой новой, темной ипостасью своего Клерика.  Ежели в былые времена ему хватало лишь мягкого взора да спокойного, размеренного слова, дабы унять любую тревогу и печаль Уилла, то ныне всякая попытка к увещеванию, казалось, лишь пуще разжигала в юноше яростное пламя раздражения. — Будешь вершить всё, чего душа твоя пожелает... лишь не гневайся, — Майкл медленно, с затаенной опаской поднял взор на нависающего над ним Уилла, являя полное, безоговорочное смирение. Услышав сию капитуляцию из уст Майкла, Уилл замер. Он почувствовал, как по его венам, смешиваясь с проклятой Тьмою, разливается сладкий, обжигающий триумф. Черты его лица, доселе искаженные гневом, внезапно разгладились, уступая место хищной, лукавой полуулыбке, от которой у Майкла перехватило дыхание. — Вот как? — промурлыкал Уилл. Его голос, утратив давешнюю резкость, зазвучал глубоко и бархатисто, точно тягучий яд. Майкл тяжело сглотнул, судорожно бегая потемневшим взором по лицу своего Клерика. Сомнений не оставалось: Уилл воистину упивался своей новообретенной властью, упивался тем смятением, что охватило великого воина. Неспешно, с пугающей, кошачьей грацией, юноша отодвинулся от груди Майкла и вновь выпрямил спину, возвращаясь в позу наездника. Он возвышался над распластанным Паладином, точно темное божество, ожидающее подношений. — Ныне я алчу поглотить тебя, — изрек Уилл. Майкл даже не успел разомкнуть уст, дабы вопросить, какой именно смысл таится за сим дерзким посулом. Уилл, не давая ему ни единого мгновения на раздумья, решительным жестом откинул тяжелое одеяло. Он плавно, словно тень, соскользнул вниз по телу Майкла, к самым его ногам, и устроился меж его разведенных бедер. Лицо Клерика оказалось в пугающей, томительной близости от пульсирующего паха рыцаря. Одним ловким движением Уилл натянул на себя сброшенное одеяло, укрывая спину до самой шеи, словно воздвигая над собой уединенный, сокровенный шатер. Теперь взору пригвожденного к ложу Паладина представала лишь голова Уилла. Клерик смотрел на него снизу вверх — прямо, требовательно и немигающе, точно хищник, примеривающийся к своей добыче. Шумный, дрожащий выдох сорвался с губ Майкла. Его грудь тяжело вздымалась, пальцы мертвой хваткой вцепились в простыни, когда до его затуманенного рассудка наконец начало доходить, какое именно немыслимое, греховное истязание уготовил ему его преобразившийся лекарь. — Господи… — сорвалось с пересохших уст Майкла, превращаясь в сдавленный, почти молитвенный шепот. Когда влажный, обжигающе-горячий язык Уилла с дразнящим нажимом прочертил долгий путь по пульсирующей плоти прямо сквозь грубую ткань исподнего, мир для великого рыцаря на мгновение перестал существовать. Майкл резко выдохнул, и этот звук тотчас перешел в протяжный, мучительный стон. Он зашипел сквозь стиснутые зубы, запрокидывая голову назад так, что сухожилия на его крепкой шее натянулись, точно корабельные канаты в бурю. Ткань штанов мгновенно пропиталась влагой, и теперь каждое неуловимое движение губ Уилла отзывалось в теле Паладина разрядом чистой, слепящей молнии. Грубый лен, что должен был служить преградой, ныне лишь усиливал истязание, превращая нежную ласку в изощренную, нестерпимо-сладкую пытку. Уилл же не сводил с него потемневшего, торжествующего взора. — Уильям… — Паладин вслепую потянулся дрожащими руками вниз. Он сам не ведал, чего желал в сей миг: то ли отстранить юношу, спасая остатки своего рассудка, то ли, напротив, прижать его к себе еще крепче. Но его широкие ладони лишь бессильно скомкали края тяжелого одеяла по обе стороны от головы лекаря. Разум Майкла плавился, точно воск пред алтарной свечой. Уилл, неспешно облизав припухшие губы и явно упиваясь своей безграничной властью, приступил к неистовой осаде. Его ласки сквозь грубый лен исподнего стали жадными, безжалостными в своей порочной сладости. Он с влажным причмокиванием выцеловывал каждый дюйм напряженной плоти, поддразнивая ее горячим языком, а в следующий миг — остро, до сладкой искры прикусывал сквозь ткань. Из-под покрова одеяла до Майкла доносились тихие, вибрирующие стоны самого Клерика, который, казалось, пьянел от собственных действий, и этот звук отдавался в крови рыцаря раскаленным свинцом. Майкл готов был поклясться пред всеми богами, что его душа покинет тело, и он достигнет высшей разрядки от одной лишь этой невыносимой пытки, даже не дожидаясь, покуда падут последние преграды одежд. Разум Паладина окончательно сгорел в горниле первобытной страсти. Он лишь хрипло, надрывно стонал, более не в силах сдерживать рвущиеся из груди звуки, забыв о всякой рыцарской сдержанности. Широкая спина воителя выгибалась дугой навстречу истязающим губам лекаря, словно натянутый тетивой лук. Его могучие руки с такой неистовой силой сжали и скомкали измятые простыни, что плотная ткань затрещала по швам, рискуя разорваться в клочья под его судорожно сжатыми пальцами. — Уильям... ах... Уильям! — выстанывал Майкл во тьму кельи, словно в горячечном бреду, слепо мечась головой по подушке. Майкл почувствовал, как невидимая струна внутри него натянулась до предела. Осознавая, что еще одно мгновение этой изощренной пытки — и он сорвется в бездну, не в силах более сдерживать себя, Паладин судорожно потянулся дрожащей рукой вниз. Его пальцы зарылись в густые темные пряди лекаря, и он с мягкой, но непреклонной силой потянул его за волосы вверх, отрывая от источника своего сладостного безумия. — Уильям... постой... я сейчас... — сдавленно прохрипел Майкл, едва ворочая пересохшим языком. Его широкая грудь ходила ходуном, ловя воздух, а из-под полуприкрытых, подернутых пеленой страсти век он взирал на того, кто вершил над ним сей безжалостный суд. Но вместо возмущения Уилл повел себя совершенно немыслимо. Подчиняясь движению сильной руки, он плавно подался навстречу. Вынырнув из-под покрова одеяла, юноша прикрыл очи и, подобно разомлевшему, своенравному коту, ласково потерся щекой о мозолистую ладонь рыцаря, всё еще сжимающую его кудри. Он явно и всецело наслаждался происходящим. На его искусанных, влажных губах играла сытая, порочная улыбка победителя. — Желаешь, дабы я приступил к самому действу? — сладко замурлыкал Уилл. Его низкий, бархатистый голос, вибрирующий от затаенного триумфа и нежности, мазнул по оголенным нервам Майкла. Клерик приоткрыл глаза, глядя на поверженного воина с нескрываемым, хищным обожанием, и чуть подался вперед, ожидая ответа. Майкл лишь судорожно выдохнул сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как по позвоночнику пробегает новый разряд слепящего жара. Такого Уилла — властного, дерзкого, искушающего, точно сам дьявол — великий Паладин не мог вообразить себе даже в самых смелых, самых постыдных и греховных своих фантазиях.  Уилл воспринял сие сдавленное шипение как самый красноречивый, безоговорочный ответ. Не мешкая ни мгновения, он потянулся к завязкам на поясе рыцаря и одним резким, властным движением стянул плотную ткань штанов вниз. Майкл, ведомый первобытным инстинктом и полностью утративший волю к сопротивлению, послушно подался навстречу, приподнимая поясницу над измятым ложем и безропотно отдавая себя во власть своего дерзкого лекаря. Когда грубый лен миновал бедра Паладина, взору Уилла открылась картина, воистину способная свести с ума: могучее тело воителя, словно высеченное из литой стали, ныне дрожало и беззащитно пылало в оковах неистовой нужды. Уилл медленно, с лукавым предвкушением облизал припухшие губы, словно изголодавшийся зверь, созерцающий свою долгожданную добычу. С влажным, сладострастным причмокиванием он вновь приник губами к самому средоточию рыцарского желания, целуя Майкла уже сквозь тонкую ткань исподнего. Но самое немыслимое и порочное таилось в ином: свершая сию дерзкую ласку, Уилл не опустил очей. Напротив, он вскинул голову и неотрывно, с дразнящим превосходством сверлил своим потемневшим взором лицо распластанного Паладина, жадно ловя каждую судорогу сладкой муки, что искажала лик великого воина. Майкл, не в силах отвести потемневшего взора, неотрывно следил за каждым движением своего лекаря. Его широкая грудь тяжело вздымалась, а сквозь приоткрытые, жадно ловящие воздух губы срывались сбивчивые, хриплые вздохи. Он был словно приворожен этой пугающей, темной грацией. Уилл же, медленно опустив сияющий торжеством взгляд, изящным и неумолимым жестом стянул льняную преграду ниже бедер воителя, окончательно освобождая его горячее естество. Не медля ни секунды, Клерик прильнул влажными устами к самой заветной, пульсирующей плоти. Он вобрал Майкла в себя с таким нескрываемым, глубоким упоением, что не сдержался — и тихий, вибрирующий стон сорвался с его губ, обжигая обнаженную твердыню рыцаря. Этот звук и невыносимо тесный, влажный жар оказались свыше сил великого Паладина. Его спина резко выгнулась дугой, отрываясь от ложа, а пальцы, доселе сжимавшие темные кудри юноши, бессильно разжались, падая на измятые простыни. Сквозь стиснутые зубы Майкла вырвался протяжный, надломленный стон, в котором явственно слышались нотки отчаянного, сладостного плача. В уголках его зажмуренных очей и впрямь блеснула влага нестерпимой муки и восторга. И этот вид поверженного, беззащитного в своем наслаждении воина распалил в Уилле еще более темный, неистовый огонь. Осознание того, что могучий, непобедимый Майкл едва не плачет, корчась на ложе от одного лишь движения его губ, заводило Клерика сильнее любого колдовского зелья. Упиваясь своей абсолютной властью, Уилл лишь углубил ласку, задавая медленный, тягучий и сводящий с ума ритм. — Уильям... господи... — сорвалось с искусанных губ Майкла. Ведомый слепым, первобытным инстинктом, он подался тазом вверх, силясь поймать этот сладкий, спасительный ритм, в котором так отчаянно нуждалось его изнемогающее естество. Но не тут-то было. Изящная, но налитая пугающей, темной силой ладонь Уилла властно легла на напряженное бедро рыцаря, безжалостно пригвождая его к измятым простыням и намертво лишая всякой возможности двигаться. Майкл тяжело приоткрыл затуманенные пеленой страсти очи, с непониманием и немой мольбой взирая на своего мучителя. Уилл же, почувствовав эту абсолютную беспомощность скованного воителя, откровенно начал играть с ним. Он нарочито замедлил темп, превращая ласку в невыносимую, изощренную пытку. Его горячий язык теперь скользил небрежно и дразняще; Клерик то влажно причмокивал, едва касаясь самого чувствительного края, то внезапно отстранялся, напрочь ломая всякий ритм и оставляя Майкла мучительно балансировать над разверзшейся бездной. В груди поверженного Паладина, помимо слепящего вожделения, начало вспыхивать острое, глухое раздражение. Эта издевательская, непредсказуемая медлительность сводила Майкла с ума, заставляя его глухо, по-звериному рычать сквозь стиснутые зубы от бессильного негодования и распаляющейся, неутоленной жажды. — Боги, Уильям! — не выдержав сей изощренной пытки, хрипло взревел Майкл. Рассудок великого воина окончательно помутился. Ведомый слепым, диким инстинктом, он грубо вцепился широкой ладонью в темные кудри лекаря и с силой потянул его голову на себя. От этого резкого, властного движения Уилл вобрал его горячее естество до самой немыслимой глубины. Юноша сладострастно выгнулся всем телом, и тишину кельи разорвал его громкий, томный, полный нескрываемого восторга стон. Этот звук подействовал на Майкла подобно ушату ледяной воды. Рыцарь резко распахнул очи, и пелена безумия спала, уступая место леденящему ужасу. Осознание того, что он только что сотворил — посмел применить грубую силу к своему хрупкому Клерику, — ударило его в самое сердце. — Боже, прости меня, Уильям! — в отчаянии выдохнул Паладин. Он словно ошпаренный отдернул руку от волос юноши, страшась, что причинил ему боль. Но, опустив полный раскаяния взор, Майкл застыл, пораженный точно громом. Уилл даже не помышлял отстраняться. Он взирал на Майкла снизу вверх, и его полуприкрытые очи были затуманены тягучей, пьяной пеленой абсолютного наслаждения. Горячая плоть рыцаря покоилась, прижимаясь к его пылающей щеке, но на лице юноши не промелькнуло ни единой тени смущения, страха или обиды. Напротив, он выглядел донельзя порочным и довольным, словно кот, вкусивший запретных сливок. — Уилл... — только и смог ошеломленно прохрипеть Майкл, чувствуя, как мир вокруг него переворачивается с ног на голову. Но Клерик не позволил ему договорить. Не отрывая своего хищного, затуманенного взора от лица Паладина, Уилл плавно убрал ту руку, коей доселе властно удерживал бедро Майкла. Тонкие, изящные пальцы перехватили широкую, дрожащую ладонь рыцаря — ту самую, что мгновением ранее сжимала его волосы, — и с решительным нажимом вернули ее обратно себе на затылок. Майкл тяжело сглотнул, и осознание пронзило его подобно вспышке молнии. Уилл упивался этим не меньше него самого. Юноша, чья душа ныне была тронута Тьмою, жаждал вовсе не нежности — он требовал властности, отчаянно желая, чтобы рыцарь отбросил свои добродетельные оковы. С шумным, свистящим выдохом Паладин отринул последние крупицы благоразумия. Его пальцы крепче сжали темные кудри лекаря, и теперь Майкл сам задал неистовый, властный ритм этой обжигающей близости. Уилл, подобно дикой кошке, всецело подался навстречу. Он запрокинул голову, прикрыв очи, и с томным, бархатистым стоном отдался воле Майкла, отвечая на его напор с пугающим, первобытным упоением. Но разум великого воина, лишенный привычного контроля, не мог долго выносить эту сладкую пытку. Всего несколько мгновений этой неистовой, сводящей с ума пляски, жарких вздохов и безоговорочной покорности Уилла — и Майкл почувствовал, как его накрывает неотвратимая, ослепительная волна. В последнее мгновение, ведомый остатками своего извечного желания защищать, Паладин попытался отстранить лицо юноши, желая уберечь его от самого пика этой бури. Но Уилл остался непреклонен. Он не позволил Майклу разорвать их связь, упрямо подавшись вперед и принимая этот огненный шторм без остатка. Майкл содрогнулся всем своим могучим телом. Протяжный, надломленный стон сорвался с его губ, когда невыносимое напряжение наконец покинуло его, прошив каждую клетку подобно удару молнии. Абсолютно обессилев, Паладин откинулся на измятые подушки, тяжело и хрипло хватая ртом воздух. Он провел дрожащей свободной рукой по влажному от испарины лицу, силясь прийти в чувства. Но стоило ему бросить взор на своего лекаря, как слова комом застряли в пересохшем горле. Уилл оставался в том же положении возле паха Майкла , сотрясаясь от мелкой, лихорадочной дрожи. Его грудь тяжело и рвано вздымалась, с припухших губ срывались тихие, бессвязные стоны, а некогда ясный взор был затуманен и устремлен куда-то в пустоту, сквозь Майкла, словно юноша всё еще находился в плену пережитого экстаза. — Уильям... — Майкл попытался приподняться на локтях, и его сердце бешено заколотилось от внезапно нахлынувшего ужаса. — Всё ли благополучно?.. Я не причинил тебе боли?  Уилл лишь слабо качнул головой. Его затуманенный взор скользнул по лицу рыцаря, но сам он не сдвинулся ни на дюйм от разгоряченных бедер Майкла, продолжая рвано, со свистом втягивать воздух, словно выброшенная на берег рыба. Майкл с трудом проглотил вставший поперек горла ком. Опираясь на дрожащие руки, он предпринял новую попытку приподняться, отчаянно силясь заглянуть за плотную преграду одеяла, что всё еще скрывало часть тела его лекаря. — Уильям... молю, скажи мне. Воистину ли всё хорошо? — в голосе Паладина всё еще билась неприкрытая тревога. Клерик судорожно сглотнул, словно медленно пробуждаясь от глубокого дурмана. Вместо словесного ответа он неспешно, с какой-то томительной, хищной небрежностью высвободил вторую руку из-под тяжелых складок сукна. И в сей же миг истина, подобно вспышке зарницы, озарила разум воителя. На тонких, мелко подрагивающих пальцах юноши поблескивали недвусмысленные влажные следы его собственного, неистового сладострастия. Майкл совершенно опешил. Его густые брови изумленно поползли вверх, а глаза широко распахнулись. Так вот в чем таилась разгадка! Вот отчего его кроткий лекарь столь безоговорочно, по-кошачьи подавался навстречу грубой хватке, вот отчего его бархатистые стоны были исполнены такой глубинной, первобытной муки и столь искреннего восторга. Даруя высшее наслаждение Майклу, он всё это время, скрытый надежным покровом одеяла, ублажал и самого себя, доводя собственное тело до исступления. Шумный, обескураженный выдох сорвался с пересохших уст Майкла. — Боже... Уильям... — Майкл судорожно выдохнул, инстинктивно прикрывая рот широкой ладонью, словно силясь сдержать рвущееся наружу безумие. Осознание того, что произошло там, под покровом грубого сукна, ударило в голову крепче неразбавленного эльфийского вина. Мысль о том, что его кроткий лекарь ласкал собственное тело, доводя себя до сладкого исступления одновременно с ним, была столь немыслима, столь первобытно порочна и до одури горяча, что Паладин готов был поклясться пред всеми святыми: он мог бы вновь потерять рассудок от одного лишь этого греховного видения. Даже в самые темные ночи дозоров, в самых сокровенных, тщательно скрываемых от чужих очей фантазиях, Майкл не смел вообразить себе ничего подобного. Уилл шумно выдохнул, мало-помалу приходя в себя и усмиряя колотящееся в груди сердце. Он неспешно, с откровенным, порочным наслаждением облизал припухшие, горящие от недавних ласк губы и устремил на поверженного рыцаря немигающий взор. — Ты воистину сладок на вкус... — мурлыкнул Клерик, и в этом тихом, хрипловатом признании сквозило чистое, дьявольское удовольствие. Майкл судорожно сглотнул, не в силах вымолвить ни слова. Он взирал на юношу во все глаза, словно видел его впервые в жизни. — Отчего ты так уставился на меня? — Уилл лукаво вскинул бровь. На его лице заиграла дерзкая, самодовольная ухмылка, и казалось, еще мгновение — и он звонко, победно рассмеется, упиваясь абсолютной растерянностью великого воина. Опустив взгляд на свою изящную ладонь, всё еще хранящую блестящие следы их обоюдного грехопадения, Клерик с поистине, возмутительной небрежностью отер ее прямо о льняную ткань рыцарского исподнего. — Постираешь, — небрежно бросил он, словно отдавал будничный приказ какому-то нерадивому оруженосцу, а не грозному Паладину. Не обращая внимания на ошеломленный вздох Майкла, Уилл неспешно привел свои одежды в порядок. Поправив штаны, он грациозно приподнялся и уселся на коленях поверх измятых простыней, вновь возвышаясь над Майклом и взирая на него сверху вниз с нескрываемым торжеством. Уилл невесомо коснулся кончиками пальцев своих припухших уст, что всё еще сладостно саднили после недавних дерзновений. Но сия легкая боль, несомненно, стоила каждого мгновения пережитого триумфа. Он неспешно, с сытым томлением облизал их, смакуя остатки недавней бури. — Ныне и меня сморила усталость, — мягко изрек он.  Уилл плавно подался назад и с немыслимой легкостью соскользнул с бедер поверженного воителя, окончательно освобождая Майкла из своего сладкого плена. Клерик грациозно откинулся на измятые простыни подле рыцаря. Сладко, донельзя непринужденно зевнув, он вытянулся всем своим изящным телом, точь-в-точь разомлевшая у теплого очага дикая кошка, наконец-то получившая свою долгожданную добычу. Майкл, всё еще с трудом веря в реальность произошедшего, повернул к нему голову.  Майкл окинул его долгим, испытующим взором. Узрев, что буря в душе лекаря окончательно улеглась, уступив место сытому умиротворению, Паладин с глубоким облегчением перевел дух. Он поспешно вернул на место свое исподнее и, бережно подтянув край измятого одеяла, заботливо укрыл им Уилла, коий уже явно отходил в царство Морфея. Сам великий воитель возлег подле него, укрыв ноги лишь наполовину, и повернул голову к своему непредсказуемому наваждению.  Уилл покоился безмятежно, и его ровное, согревающее дыхание в тишине сумрачной кельи воистину походило на тихое, довольное кошачье мурлыканье. Осторожно, дабы не нарушить этот хрупкий покой, Майкл плавно повернулся на бок. Он протянул свою широкую руку к лицу юноши и с трепетом, присущим лишь истинно влюбленным, невесомо провел шершавой подушечкой пальца по его нижней, заметно припухшей и истерзанной губе, что еще хранила жар недавних дерзновений. Уилл лениво приоткрыл один глаз, из-под полуопущенных пушистых ресниц ловя лукавым взором лицо Паладина. — Не болят? — шепотом, с искренней, затаенной лаской и тревогой вопросил Майкл. Вместо смиренного ответа Уилл забавно фыркнул, на миг сморщив нос, и внезапно с игривой резвостью сомкнул зубы на пальце рыцаря, чувствительно прикусив огрубевшую кожу. Майкл тихо шикнул от неожиданности, но руку отнимать не помыслил.  Майкл не отнял руки, позволяя Уиллу чувствовать тепло своей ладони. Он замер, боясь шелохнуться, пока юноша поудобнее устраивался на подушках и, наконец, смежал веки, погружаясь в глубокий сон. Тишина кельи, еще недавно разрываемая стонами, теперь казалась Майклу тяжелой, почти осязаемой. Он лежал, не сводя глаз с лица Уилла, и в его душе, на месте недавнего пожара страсти, воцарилась ледяная пустыня. Наслаждение улетучилось, оставив после себя лишь горький привкус реальности. Майкл был разбит. Как бы ни будоражил его кровь этот новый, властный образ, сердце рыцаря обливалось кровью. Его нежный Клерик, чей нрав был подобен первому весеннему лучу, исчез. Тот Уилл, что ласково касался ран, чьи молитвы звучали как шелест листвы и исцеляли не только плоть, но и израненную душу воина, — где он теперь? Майкл всматривался в черты спящего: это была та же линия челюсти, тот же изгиб губ, те же темные кудри. Но этот новый взор — требовательный, хищный, почти чужой — и эти пугающие скачки настроения ставили Паладина в тупик. Майкл с горечью осознал, что тоскует по Уиллу, находясь в одной постели с ним. Он скучал по его свету, по той тихой чистоте, которая была его якорем после кровавых сеч. Сейчас же рядом с ним покоилось прекрасное, но темное существо, чья сила пугала, а манера речи ранила сильнее вражеского меча. Майкл прикрыл глаза, чувствуя, как в груди ширится глухая, ноющая пустота. Сии думы, точно черные вороны, кружили над изголовьем Майкла, не давая покою его изнуренному разуму. Понимает ли сам Уильям, где кончается его кроткая душа и где начинается сие темное, властное марево? Или же он, подобно путнику в густом тумане, бредет на ощупь, принимая морок за истинный путь? Майкл судорожно сглатывал, воскрешая в памяти мгновения, когда холодная тень впервые коснулась взора его лекаря. Он знал, о, он знал доподлинно: всякий раз, когда Тьма брала верх, что-то внутри Паладина содрогалось, точно струна, предчувствуя беду. Он чуял сию перемену кожей, душой, самым нутром своим. Рыцарь тяжело выдохнул в пустоту кельи, и этот звук был полон невыразимой скорби. — Я скучаю... — едва слышно прошелестел он, обращаясь к спящему юноше. Сие было тихое, надломленное признание, сорвавшееся с губ, что еще хранили вкус греховных ласк. Майкл любил его — и прежнего, светлого, и нынешнего, пугающего, — любил до самозабвения, до дрожи в коленях, до самого ада и обратно. Но сия любовь ныне приносила лишь острую, непреходящую боль. Всякая вспышка дерзости, всякое нечеловеческое усилие Уилла были лишь горьким свидетельством того, что бездна поглощает его, дюйм за дюймом, забирая то, что было Майклу дороже жизни. И самое страшное для великого воина заключалось в его бессилии. Он, чья рука не дрогнула бы пред ликом демона, не мог сотворить ничего, дабы изгнать сию скверну из плоти возлюбленного. Ему оставалось лишь одно, самое трудное и самое верное — быть подле. Стать его тенью, его защитой, его последним оплотом, даже если тот, кого он оберегает, более в нем не нуждается. Майкл бережно, почти благоговейно коснулся губами макушки спящего Уилла, безмолвно клянясь, что не оставит его, даже если Тьма окончательно заберет их обоих. Свет зари лениво пробивался сквозь узкое окно, когда Майкл ощутил, как из его крепких объятий ускользает желанное тепло. Он недовольно замычал, точно потревоженный медведь, и вслепую потянулся вслед за Уиллом, желая вернуть его в кокон из одеял. Но юноша лишь мимолетно коснулся его плеча, прошептав нечто неразборчивое, и тенью выскользнул из покоев. Паладин, отяжелевший от тревожного сна, лишь перевернулся на другой бок и вновь провалился в небытие. Когда же Майкл окончательно разомкнул веки, солнце уже стояло высоко. Постель подле него остыла. Он рывком сел, оглядывая пустую комнату, и в груди шевельнулась привычная тревога. «Ушел на утреннюю службу?» Рыцарь тяжело поднялся, заспанно почесывая затылок. Найдя кожаную ленту, он привычным движением стянул густые волосы в узел, не сводя при этом хмурого взора с окна. За стенами цитадели царило пугающее безмолвие. Сегодня был последний день покоя перед тем, как легионы выступят на войну. Предчувствие, черное и липкое, точно смола, сдавило горло Майкла. В грядущей сече он решил для себя твердо: не спускать с Клерика глаз, стать его живым щитом, чего бы это ни стоило. Покинув блок лекарей, Майкл спустился по гулким ступеням. У первой встречной служанки, испуганно присевшей в реверансе, он вызнал, что Клерик отбыл в сторону дворцового сада. Путь его лежал через внутренние дворы, где суетились оруженосцы и челядь, готовя снаряжение. Но едва Майкл ступил под своды увитого плющом коридора, ведущего в сад, мир вокруг словно переменился. Грохот железа и крики затихли, сменившись щебетом птиц. И там, средь буйного цвета и изумрудных кустов, он узрел его. Уилл сидел на траве, склонившись над поникшими бутонами. Его губы едва заметно шевелились в молитве, и Майкл замер, боясь спугнуть это видение. С кончиков пальцев Клерика струилась нежная, золотистая дымка — та самая чистая магия, которой он исцелял страждущих. На его плече, склонив голову, сидела верная белая птица, тихо воркуя, точно делясь с хозяином тайнами небес. В этот миг, залитый мягким светом, он вновь казался тем самым нежным Уиллом, чья душа была соткана из добра и сострадания. Ни следа ночной дерзости, ни тени Тьмы. Сердце Майкла пропустило удар: он готов был отдать всё золото мира и все свои воинские заслуги, лишь бы этот миг чистоты никогда не кончался. — Уильям?.. — негромко позвал Паладин, делая осторожный шаг по гравиевой дорожке. Уилл медленно обернулся, щурясь от яркого утреннего солнца. В его облике, залитом светом, не осталось и следа от ночного порочного торжества — теперь он вновь казался воплощением чистоты, хотя бледность его лица была почти прозрачной. — О, доброе утро, — мягко отозвался он. Его пальцы в последний раз скользнули по лепесткам поникшего бутона, и тот на глазах у Майкла расправился, наливаясь живым цветом, словно вобрав в себя частицу жизненной силы юноши. — Видимо, Джейн ухаживала за садом, — Уилл печально улыбнулся, глядя на возрожденный цветок.  — Но он всё равно нуждается в моей энергии. Пыль дорог и дыхание грядущей брани душат даже растения. С тихой улыбкой он почесал белую птицу под горлышком. Та довольно заворковала, сорвалась с его плеча и, описав круг, опустилась на массивное плечо Майкла. Паладин на мгновение замер, ощущая легкую тяжесть знакомой гостьи, и осторожно, боясь повредить хрупкое оперение своими мозолистыми пальцами, почесал ей крыло. — Она скучала, — заметил Клерик, провожая птицу взглядом. Майкл смотрел на Уилла, и в груди его вновь заворочалось то самое нехорошее чувство, что не давало покоя с самого пробуждения. Что-то в этой идиллической картине было неправильным. Золотая магия казалась слишком тусклой, а плечи юноши — слишком поникшими.  — Ты... себя хорошо чувствуешь? — голос Майкла прозвучал глухо и тревожно. Уилл едва заметно вздрогнул. Он поджал губы и резко отвернулся к кустам, скрывая лицо за каскадом зелени. — Да, — бросил он короче, чем следовало бы.  — К чему ты вопрошаешь об этом ныне? — Выглядишь... неважно, — Майкл сделал шаг ближе, сминая гравий подошвами сапог.  — Не знаю, Уильям, дурное предчувствие гложет меня с рассвета. Уилл издал сухой, колючий смешок, в котором на мгновение промелькнула тень той самой ночной резкости. — На пороге великая война, Майкл, — бросил он, не оборачиваясь.  — Какого же еще предчувствия ты ожидал? Майкл тяжело опустился на траву, пренебрегая чистотой своего дорожного плаща. Он осторожно, почти боязливо протянул руку к плечу Уилла, но тот вздрогнул столь резко, будто пальцы рыцаря были раскаленным клеймом. Его чувства ныне были обострены до предела, словно он кожей ощущал малейшее колебание воздуха. — Я за тебя переживаю, — глухо произнес Паладин, не отводя взгляда от бледного профиля юноши.  — Я ведаю, что дух твой крепок и ты держишь всё под своим началом, но мне... мне видится, что сие не так. Ты таешь, Уильям. Уилл обратил к нему взор, и Майкл содрогнулся: очи Клерика метались, полные лихорадочного блеска и тайной муки. Наконец, он шумно, с надрывом выдохнул, и плечи его покорно опустились. — Мне главное — дотерпеть до начала брани, — прошептал Уилл, и голос его надломился.  — Ежели мне суждено окончательно утратить рассудок и кануть в бездну, то пусть сие свершится после победы. Лишь бы успеть исполнить долг. Майкл оцепенел, не веря своим ушам. Воздух в цветущем саду вдруг стал тяжелым и горьким.  — К чему такие речи? — Майкл часто заморгал, стараясь отогнать страшное видение.  — Есть ли веские причины для столь черных мыслей? Уилл долго молчал, кусая губы до белизны, а затем медленно, с каким-то обреченным смирением кивнул. Его пальцы, всё еще испачканные в пыльце, дрожа коснулись ворота рубахи. Он расстегнул верхние пуговицы, обнажая бледную кожу. Там, где под ребрами должно было мерно биться чистое сердце лекаря, ныне пульсировало нечто иное. От самой середины груди, подобно корням ядовитого древа или венам мертвого бога, расходились иссиня-черные, пульсирующие нити. Тьма ветвилась, захватывая грудь, уходя вниз, к животу, и закручиваясь в зловещие узоры, что казались живыми в лучах утреннего солнца. Майкл застыл, не в силах вздохнуть. Золотая магия, которой Уилл только что питал цветы, была лишь тонкой вуалью, едва сдерживавшей этот чудовищный, пожирающий изнутри мрак. — Не болит? — Майкл едва слышно выдохнул этот вопрос, боясь, что даже звук его голоса может причинить вред. Он медленно протянул руку к обнаженной груди Уилла, где иссиня-черные вены сплетались в зловещий узор, но замер в нескольких вершках от кожи. Его пальцы дрожали, скованные страхом вызвать новую вспышку боли или ярости. — Нет. Не болит, — сухо отозвался Уилл, даже не вздрогнув. Он смотрел на свои руки, на которых магический золотой свет окончательно угас.  Юноша поднял взор на Майкла. В его глазах, ныне плескалась холодная, расчетливая решимость, несвойственная прежнему Клерику. — Ежели Тьма окончательно поглотит мой разум и я стану чужд самому себе... не смей оставаться подле меня. Оставь меня на растерзание бездне. Спасай братьев по оружию, спасай свою жизнь. Слышишь? Майкл нахмурился, и его челюсти сжались так, что на скулах заиграли желваки. Каждое слово Уилла ранило его сильнее вражеского клинка. — Ты же ведаешь, что сего я никогда не исполню, — отрезал Паладин. Он всё же сократил расстояние и накрыл ладонью плечо юноши, сжимая его с немой, отчаянной клятвой.  — Я пребуду подле тебя до последнего своего вздоха, чего бы мне это ни стоило. Пусть рушится мир, пусть небеса падают на землю — я не отступлю. Уилл горько усмехнулся, и в этой усмешке промелькнуло нечто от того ночного, дерзкого существа, что так пугало Майкла. — Ты упрям и несказанно глуп, Майкл, — бросил он, качая головой. Рыцарь вскинул брови, и в его золотистых очах вспыхнул огонь непоколебимой веры. — Я верен, — гордо ответил он, вкладывая в это слово весь смысл своего существования. — И всё же глуп, — повторил Уилл, отводя взгляд.  — И пусть, — отрезал Майкл, и голос его был тверд, как гранитные скалы.  — Мне сие не важно. Жизнь без тебя — лишь пустая скорлупа, лишенная смысла. Уилл медленно покачал головой, и в этом жесте сквозила бесконечная, усталая горечь. Он вновь устремил взор на цветы, что еще хранили остатки его золотого сияния. — Нашел бы себе достойную жену из знатного рода, завел бы славных ребятишек, — негромко проговорил Клерик. — К чему ты обрекаешь себя на страдания подле меня? У тебя столько путей, столько возможностей стяжать славу и мирный покой, а ты... ты гибнешь со мной, вплетая свою судьбу в мое проклятие. И как бы ты ни силился скрыть сие, Майкл, я зрю истину: ты страшишься меня. Майкл ошеломленно вскинул брови, и искреннее негодование отразилось на его суровом лице. — Какая еще жена? Господи, Уильям! — воскликнул он, едва сдерживая порыв встряхнуть юношу за плечи.  — Мне не надобны ни дети, ни брачные союзы с какой бы то ни было девицей. Мое сердце отдано тебе одному, и сие неизменно, покуда кровь течет в моих жилах. Паладин подался ближе, заставляя Уилла слушать. — А касательно страха... Ежели бы я воистину страшился тебя, разве я был бы здесь? Разве я касался бы тебя так, как касаюсь ныне? Пусть эта твоя сторона — темная, нежданная — для меня вновинку, я люблю тебя и таким. Ты — это всё еще ты, даже если Тьма шепчет тебе иное. Уилл тяжело выдохнул, прикрывая глаза и с силой протирая лицо дрожащей рукой, словно желая стереть наваждение. Птица на плече Майкла встрепенулась, издав короткий, сочувственный звук. — Ты неисправим, — глухо прошептал Уилл.  — Воистину, твоя верность станет твоей погибелью. — Пусть так, — Майкл накрыл его ладонь своей. — Но я встречу её с открытым забралом, лишь бы ты был рядом. — Срок близится. Скоро собрание советов, — холодно констатировал Уилл, поднимаясь на ноги. Белая птица, испуганно встрепенувшись от его резкого движения, сорвалась с плеча Майкла и скрылась в густой листве старого дуба. Уилл даже не взглянул ей вслед. — Будь сосредоточен на грядущей брани. На врагах. Но не на мне, — бросил он, не оборачиваясь к Паладину. Майкл медленно поднялся следом, тяжело сводя брови к переносице. В груди его росло глухое сопротивление.  — Не смей отталкивать меня, Уильям. Сие не поможет тебе скрыть правду, и уж точно не заставит меня отступиться. Уилл лишь раздраженно шикнул, поправляя пояс.  — Посмотрим, — коротко отрезал он. Майкл замер, ошеломленный переменой. Тьма, точно ядовитый туман, всё глубже проникала в разум Клерика, искажая его манеры, отравляя привычную кротость ледяным высокомерием. Такого тона, такой неприкрытой враждебности Паладин не слышал от него никогда. — Господи, Уилл... что за немыслимая дерзость? — выдохнул рыцарь, не узнавая своего возлюбленного. Юноша обернулся, быстро и ловко застегивая пуговицы на вороте, скрывая черные нити проклятия под тканью. Его взор был колючим и чужим. — А ты на что уповал? Что я по-прежнему буду расточать тебе нежности, точно юная дева? — Уилл прищурился, и в его глазах блеснула недобрая искра.  — Забудь. То, что было прежде — кануло в лету. Ежели тебе не по нраву мой нынешний нрав... волен и искать себе иных лекарей, почище да потише. Майкл непроизвольно приоткрыл рот, и его глаза округлились от нескрываемого потрясения. Сердце воителя пропустило удар: эти слова, брошенные так легко и жестоко, ранили его глубже любого вражеского копья. Майкл рванулся вслед за Уиллом, намереваясь перехватить его руку, но не успел коснуться даже края рукава. С тихим шелестом из земли мгновенно вырвались золотые лозы, подобные живым змеям. Они с невероятной быстротой обвили запястья и щиколотки рыцаря, дерзко возвращая его на траву. Майкл охнул, когда его повалили обратно, пригвождая к земле этой магической хваткой. — Уильям, что ты творишь?! — воскликнул Паладин, борясь с путами, которые, несмотря на свой изящный вид, были крепче стальных цепей. — Сиди, — холодно бросил Уилл, даже не обернувшись.  — Твои сладкие речи более не возымеют действия. — Боже, я не понимаю... Успокойся, молю тебя! — в голосе Майкла звучало отчаяние. Сие было роковой ошибкой. Уилл замер и медленно повернул голову. Его взор полыхнул опасным золотом, смешанным с черной дымкой. Он резко притопнул ногой, и от его стопы по дерну разбежались новые трещины, из которых поползли мощные, сияющие ветви. Они оплели торс Майкла, заставляя его замереть в неподвижности. — Ежели ты не внемлешь моим советам по доброй воле, я заточу тебя здесь, — прошипел Уилл, и в его голосе прорезалась пугающая, властная хрипотца.  — Дабы ты не совался в самое пекло грядущей брани. Майкл рванулся вперед, напрягая все свои могучие жилы, но золотые путы лишь сильнее впились в его тело, не давая пошевелиться. — А что... идея воистину благая, — Уилл прищурился, и на его лице промелькнула странная, почти болезненная усмешка.  — Будешь пребывать здесь. Зато сохранишь жизнь. В сем саду тебя никто не сыщет, покуда не стихнет гром сражений. — Уилл, перестань нести сию чушь! Отпусти меня немедленно! — взревел Майкл, продолжая яростную борьбу. Но Клерик более не слушал. Он лишь плотно поджал губы, и в этом жесте, в этой судорожной складке у рта Майкл внезапно узрел истину. За ширмой этой пугающей дерзости, за ледяными приказами и магическими оковами всё еще скрывался его Клерик. Тот самый Уилл, чье сердце разрывалось от ужаса при мысли о гибели возлюбленного. Он не желал властвовать — он отчаянно, безумно пытался спасти единственное, что было ему дорого, даже если ради этого ему пришлось бы стать для Майкла тюремщиком. — Уильям... послушай меня, — голос Майкла зазвучал глубоко и размеренно, словно он пытался укротить дикого зверя. — Не совершай глупостей. Ежели Паладин ордена внезапно исчезнет пред самым наступлением, твой замысел не принесет плодов. Подумай же, какую смуту это посеет в войсках. Уилл замер, его губы разомкнулись, готовые извергнуть новый поток колких слов, но внезапный резкий свист заставил обоих парней вздрогнуть. Дастин, застывший неподалеку с кубком воды в руке, и Джейн, стоявшая подле него, взирали на представшую картину с немым ужасом.  — Что здесь, во имя всех богов, происходит?.. — Дастин вскинул брови, переводя взгляд с опутанного ветвями Майкла на Клерика. От неожиданного появления свидетелей Уилл резко дернулся, и золотые путы на теле Майкла мгновенно ослабли. Но в спешке юноша позабыл о самом главном — после утренней молитвы цветам он так и не успел сокрыть свои руки в кожаных перчатках. Взор Дастина упал на ладони Уилла, где иссиня-черные вены пульсировали под бледной кожей, поднимаясь к самым запястьям. Дастин охнул, и лицо его побледнело.  — Ты... ты проклят? Тьма коснулась тебя?! Сии слова ударили по Уиллу сильнее хлыста. Гнев, холодный и неуправляемый, вспыхнул в его глазах. Он резко повел ногой по земле, и те самые ветви, что только что сдерживали Майкла, с яростным шипением устремились к Дастину и Джейн, подобно стае голодных змей. Майкл мгновенно подорвался с земли, но Джейн среагировала быстрее. Шагнув вперед, она вскинула руки, и невидимая, сокрушительная волна её телекинеза буквально растерзала магические лозы в щепки, развеяв их золотой пылью по ветру. В саду воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Они стояли друг против друга, разделенные невидимой чертой. Майкл мертвой хваткой вцепился в локоть Уилла, стараясь удержать его от нового безумства, в то время как Джейн, тяжело дыша, застыла живым щитом перед Дастином, не опуская рук, готовая к новой схватке. Дастин с глухим стуком поставил кувшин на каменный парапет и в два шага преодолел расстояние до Джейн, не сводя глаз с тяжело дышащего Уилла. — Что, во имя всего святого, здесь творится?! — его голос сорвался на высокой ноте, выдавая подступившую панику. Джейн не шелохнулась, её взгляд был прикован к иссиня-черным венам на руках Клерика.  — Уилл проклят... — едва слышно произнесла она. Дастин охнул, его глаза округлились, и он резко перевел взгляд на Паладина.  — И вы об этом молчали?! Майкл, ты... ты знал?! Майкл тяжело выдохнул, на мгновение прикрывая веки, словно пытаясь отгородиться от этого судилища. Рука, которой он держал Уилла за локоть, невольно сжалась крепче.  — Знал, — глухо отозвался он. — Почему ВЫ НЕ СКАЗАЛИ?! — Дастин сорвался на крик, всплеснув руками.  — Это же не шутки! Это Тьма! Он буквально уже опасен для нас! Опасен для Ордена! Джейн приоткрыла рот, собираясь что-то добавить, но Майкл вскинул голову, и в его глазах вспыхнуло такое яростное пламя, что Дастин невольно отступил на полшага. — Не смей говорить так о нем! — прорычал рыцарь, и в его голосе зазвучала угроза, которую он обычно приберегал для врагов на поле брани. — Майкл, ты совсем свихнулся! — Дастин в отчаянии схватился за голову.  — Я понимаю, дружба, привязанность... но таить такое проклятие! Это же безумие! Джейн, а ты? Ты тоже знала?! Джейн медленно кивнула, опуская руки, но не сводя глаз с Уилла. Тишина в саду стала невыносимой, давящей. — Как мило... истинные друзья, — Уилл внезапно подал голос, и в его смешке не было ни капли прежнего тепла, лишь горькая, колючая ирония. Он обвел Дастина и Джейн презрительным взором.  — О да, воистину ради таких стоит отдать жизнь. Майкл приоткрыл рот, пораженный той легкостью, с которой Уилл разбрасывался их многолетней связью, но Дастина было уже не остановить. Его возмущение вспыхнуло с новой силой. — Он вообще уже не соображает! — выкрикнул Дастин, указывая пальцем на Клерика.  — Уильям, что ты несешь?! Ты ли это говоришь, после всего, что мы прошли?! Уилл лишь небрежно фыркнул, отводя взгляд к цветам, словно этот спор был ему бесконечно скучен. Майкл, понимая, что ситуация окончательно выходит из-под контроля, решительно вскинул руки, призывая к тишине. — Давайте успокоимся, — твердо произнес Паладин, и его голос, натренированный отдавать приказы в гуще сражения, заставил Дастина осечься.  — Ежели поднимется шум, будет только хуже. Орден не пощадит его, вы сами это знаете. Майкл сделал шаг к Дастину:  — Дастин, раз уж судьба распорядилась так и ты ныне ведаешь сию тайну... НЕ СМЕЙ никому говорить. Ни единой живой душе. Ты понимаешь, что поставлено на карту? Дастин тяжело выдохнул, его плечи поникли. Он переводил смятенный взор с сурового Майкла на безразличного Уилла, а затем на Джейн. Девушка стояла, понурив голову и пряча глаза за каскадом волос; ей было невыносимо стыдно перед Дастином за то, что она хранила этот секрет за его спиной. — О боги... — Дастин запустил пятерню в кудри.  — И давно это... это проклятие гложет его? — Давно, — тихо откликнулась Джейн, не поднимая головы.  — Мы испробовали все ведомые нам молитвы и снадобья, пытались вывести Тьму, но она свила гнездо слишком глубоко. Она наконец взглянула на друзей, и в её глазах стояли слезы.  — Единый путь к его спасению — отправить его к Векне. Мы должны победить первоисточник. Лишь когда Владыка Теней падет и вся его скверна испарится из мира сего, тогда она покинет и сердце Уилла. До того дня... мы — его единственная опора. Или его тюремщики. — Я поражен... — Дастин попятился, и в голосе его смешались обида и суеверный ужас. — То есть всё это время я ходил подле самой Тьмы и не ведал о том? Уилл гневно свел брови, и челюсти его сжались с такой силой, что на скулах заходили желваки. В его жилах вскипела черная кровь проклятия, и золотистые искры в глазах сменились мрачным багрянцем. Он уже подался вперед, готовый обрушить на Дастина мощь своих терний, но Майкл среагировал мгновенно. Рыцарь преградил ему путь, мягко, но непреклонно положив ладонь на грудь Клерика, прямо поверх пульсирующей тьмы. — Тише... — негромко, но властно произнес Паладин, заглядывая Уиллу в самую душу.  — Не стоит, Уильям. Оставь гнев. Уилл метнул в Майкла яростный взор, в котором на миг промелькнуло нечто звериное, первобытное. Однако, к вящему удивлению присутствующих, он подчинился. С шумным выдохом юноша отвел взгляд, скрестив руки на груди, словно закрываясь от всего мира. — Успокойся, — Майкл обернулся к Дастину, стараясь смягчить напряжение.  — Ты бы и сам был в великом смятении, окажись ты на его месте. Дастин застыл, округлив рот, и его паника сменилась нелепым изумлением.  — Он что... он меня убить вознамерился? — пролепетал он, указывая на Уилла. Джейн тяжело вздохнула и прикрыла лицо ладонью, не в силах более взирать на этот разлад среди ближайших соратников.  — Нет, Дастин! — воскликнула она сквозь пальцы.  — Просто он ныне излишне вспыльчив. Сие чудо, истинное чудо, что он всё еще пребывает в здравом уме и удерживает рассудок, имея в сердце столь лютое проклятие! Другой бы на его месте давно обратился в бездушную тень, а он... он всё еще борется за нас. Уилл лишь презрительно фыркнул на эти слова, но Майкл заметил, как дрогнули его пальцы.  Майкл обвел всех присутствующих тяжелым, не терпящим возражений взглядом истинного воителя. В его голосе зазвучал металл, призывающий к порядку. — Успокоились. Все. Уильям, выдохни, — скомандовал он. — Дастин, не веди себя как неразумное дитя. Ты — муж, воин, и должен понимать: на войне случаются вещи и пострашнее вражеской стали. Уилл в первую очередь борется за нас.  Несмотря на Тьму, что гложет его сердце, он всё еще стоит в нашем строю. Не смей более говорить о нем гадостей. Это твой друг, и его душа всё еще принадлежит Свету, пока мы верим в него. С этими словами Майкл крепко сжал плечо Уилла. С внешней стороны это выглядело как жест поддержки командира, но скрытно от глаз остальных, он едва заметно поглаживал юношу пальцами, стремясь успокоить его взвинченные нервы и унять лихорадочную дрожь. Уилл замер под этим касанием. Он ничего не ответил, лишь молча бросил на Майкла долгий взгляд.  Дастин стоял, понурив голову. Он перевел взгляд на Джейн, которая всё еще выглядела виноватой, а затем вновь посмотрел на Майкла и Уилла. Справедливый гнев в нем постепенно угасал, сменяясь тяжким осознанием их общей ноши. — Хорошо... ладно... — выдохнул Дастин, наконец опуская плечи.  — Коль ты, Майкл, так уверен... и коль Джейн верит в него... я не стану более сеять раздор. — Но... вам воистину стоило поведать об этом прежде. И мне, и Лукасу, — с горькой обидой в голосе проговорил Дастин.  — Он бы точно нашел в себе силы понять. И сие было в высшей степени неправильно — таить от нас подобное бремя. Майкл с тяжелым вздохом почесал переносицу, чувствуя, как вина незримым грузом оседает на его плечах. Он понимал правоту друга, но долг командира и страх за жизнь Уилла всегда перевешивали. — Открыть такую истину было делом опасным, Дастин, — глухо отозвался Паладин. — У каждого мужа — своя мера мужества и своя реакция. Мы не могли предугадать, не побоится ли кто из вас за собственную жизнь, не выдаст ли его Ордену в порыве ложного благочестия. — Майкл. Рыцарь поднял взор. Дастин стоял, сурово сведя брови, и в его глазах более не было страха — лишь глубокое, искреннее разочарование. — Мы давно уже не дети, играющие в деревянные мечи, — твердо произнес он.  — Мы прошли сквозь огонь и кровь, делили последний кусок хлеба в походах! Ежели бы мы все ведали правду, у нас было бы вдесятеро больше возможностей оберегать Уильяма. Мы бы прикрывали его спину, зная, какой враг грызет его изнутри. Лукас... он оставался бы верным до самого конца, я ручаюсь своей честью. А я? Неужто я, твой соратник, не заслужил крупицы твоего доверия? Майкл замер, и слова друга хлестнули его больнее, чем он ожидал. Уилл под его рукой едва заметно напрягся, переводя взгляд с одного воина на другого. Майкл осознал, что в стремлении защитить любимого, он воздвиг стену не только между Уиллом и миром, но и между собой и самыми верными братьями по оружию. — Ты заслужил его, Дастин. Воистину заслужил, — Майкл склонил голову в знак признания своей неправоты.  — Прости мой излишний страх. Ныне, когда мы все стоим пред ликом Тьмы, нам более нечего скрывать друг от друга. Дастин медленно кивнул, и гнев в его глазах окончательно сменился сочувствием. Он сделал шаг к лекарю, нерешительно протягивая руку, но тут же опустил её. — Прости, Уильям... я воистину не ожидал узреть подобное. Мой страх взял верх над разумом. Уилл лишь коротко кивнул, и на мгновение его лицо смягчилось, вернув себе те черты, которые Майкл так боялся потерять. — Ничего... — едва слышно прошелестел юноша. Дастин перевел взгляд на Джейн. Девушка стояла поодаль, поникшая и печальная, словно на её плечах лежала вина за всё проклятие мира. Она крепко обхватила себя руками, ожидая упреков. — Я не держу на тебя обиды, Джейн, — твердо произнес Дастин.  — Ты лишь хранила верность другу. Джейн закусила губу, сдерживая подступившие слезы, и лишь молча кивнула в ответ. — Всё будет ладно. Главное — держаться единым строем, — продолжил Дастин, вновь обретая уверенность.  — Раз уж судьба подкинула нам такое испытание, мы пройдем его вместе. Джейн выпрямилась, смахивая остатки слабости.  — Срок близится, скоро собрание... Майкл, молю, проследи за Уильямом и его маскировкой, дабы ни один лишний взор не узрел правду. Паладин молча кивнул и направился к цветам, где Уилл оставил свои вещи. Майкл поднял с травы кожаные перчатки, бережно отряхивая их от пыльцы. Тем временем Джейн подошла к Уиллу. Она видела, как он поник, как Тьма высасывает из него силы после магической вспышки. С тихим вздохом она крепко приобняла его. — Ты держишься достойнее любого воина... Прости, что всё так открылось, — прошептала она ему в плечо. Юноша медленно, словно пробуждаясь, обнял её в ответ. Дастин, глядя на них, почувствовал, как в груди щемит от нежности и боли за друга. Он не выдержал, подошел ближе и тоже обхватил Уилла, замыкая их в кольцо братских объятий. — Я буду подле тебя... — клятвенно выдохнул Дастин.  — Мы не дадим тебе кануть во мрак. Майкл замер поодаль, сжимая в руках перчатки. В этот миг, глядя на своих друзей, он впервые за долгое время почувствовал, что они, быть может, действительно смогут победить не только Векну, но и ту погибель, что медленно забирала его Уильяма.  В полумраке покоев Уильяма царила тяжелая, предгрозовая тишина. Майкл, отринув величие своего звания, опустился на колени подле ложа, на котором восседал Клерик. Тот уже облачился в свою длинную мантию цвета полночной фиалки.  Майкл действовал неспешно и осторожно. Он бережно расправил кожу перчаток, скрывая под ними иссиня-черные узоры проклятия, дюйм за дюймом пряча правду от жестокого мира. Когда последняя пуговица на запястье была застегнута, рыцарь замер. — Вот и всё, — тихо проговорил Майкл. Он поднял взор на Уилла и, стараясь приободрить его, ласково улыбнулся.  — Ты как? Уилл медленно, словно через силу, поднял голову. В его глазах еще метались тени недавнего гнева и стыда, но голос прозвучал ровно: — Нормально... — выдохнул он, хотя бледность его лица говорила об обратном. Майкл шумно выдохнул, чувствуя, как его собственное сердце обливается кровью от этой притворной стойкости. Не в силах более сдерживать нежность, он прильнул лицом к обтянутой кожей руке Уилла, закрыв глаза и ища тепла, которое еще теплилось в теле юноши. — Ты молодец, Уильям. Ты держишься воистину героически, — прошептал Паладин, прижимаясь щекой к его ладони. Уилл замер, глядя сверху вниз на этого могучего воина, что склонился пред ним в таком смирении и любви. Тень ночной дерзости окончательно отступила, оставив лишь бездонную печаль. Медленно, почти невесомо, Клерик поднял свободную руку и кончиками пальцев провел по скуле Майкла, очерчивая шрамы и линии его лица. Уилл судорожно сглотнул, и в горле его встал горький, непреодолимый ком. Каждое движение его пальцев по лицу рыцаря было пропитано невыразимой нежностью и отчаянием. В сей миг ему более всего на свете хотелось отбросить прочь маску стойкости, припасть к широкой груди Майкла и зарыться лицом в его плащ, содрогаясь в рыданиях, покуда вся боль и весь страх не покинут его измученное тело. Он жаждал раствориться в этом человеке, исчезнуть в его силе и свете, спрятавшись от пожирающей изнутри бездны. Но он не смел позволить себе подобной слабости. Впереди было собрание, впереди была война, и Уилл знал: ежели он надломится сейчас, Тьма воспользуется этой трещиной в его душе, дабы окончательно захватить власть. Посему он лишь продолжал безмолвно ласкать лицо преданного Майкла, запечатлевая в памяти каждую черточку, каждый шрам своего защитника. В сердце Клерика, вопреки теснящемуся мраку, росла тихая, благоговейная молитва — не к небесам, а к самой судьбе, что, несмотря на всё его проклятие, послала ему этот бесценный дар. Он благодарил провидение за то, что в этом жестоком мире, полном предательства и теней, подле него стоит человек столь чистого сердца и непоколебимой верности.