Мидосаги: герой серой зоны.

Айзава Шота устал. И казалось, что он ещё никогда не чувствовал себя таким уставшим, но это чувство давало о себе знать каждый раз, когда дело доходило до совместной работы с полицией. Айзава устал и очень зол, ведь он не поцеловал мужа перед выходом, не выпил кофе и не погладил котов. А всё из-за того, что Цукаучи опять просидел на работе до самой полуночи и решил пригласить понаблюдать за его бессмысленной сверхурочной работой, за которую даже не платят нормально. И несмотря на хреновое настроение, голос детектива не давал ему покоя. Он бесшумно зашёл в участок, кивком приветствуя засыпающего офицера Сансу на ресепшене, который всегда оставался столько же, сколько Цукаучи, даже если был не на дежурстве. Айзава сразу направился к кабинету детектива, где застал последнего сгорбившимся над кучей бумаг и молча посочувствовал ему. Наомаса отреагировал не сразу, только через минуту заметив присутствие Шоты и поднял голову, сонно моргая. — Сотриголова. — сказал он невнятно. Айзава нахмурился, услышав беспокойство в сонливом голосе, такое же, как при телефонном разговоре. Он сел напротив Цукаучи, отодвинув в сторону документы. — Что случилось? Опять нужно заполнить что-то связанное с последним рейдом? — начал он, хотя и понимал, что дело не в этом. Цукаучи с отвращением взглянул на документы и отодвинул их ещё дальше на самый край стола, не обращая внимание на то, как несколько бумаг и папок падают на пол. — Дело немного в другом. — Наомаса помассировал переносицу, пока одной рукой копался в бумагах, но скоро цокнул и поднял с пола одну из упавших папок, — Это связано с линчевателем. Айзава подавил желание удариться головой о стол и открыл папку. Пальцы замерли, когда он увидел то ничтожное количество информации, которым располагала полиция, и крупную надпись [НЕТ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ ПРИЧУДЫ]. — Почему опять я? — спросил он, перелистывая страницу, но пока не вчитываясь. — Потому что это ребёнок. Что-то дрогнуло у него в груди и Шота пристально посмотрел на детектива. Цукаучи упорно избегал его взгляда, но в конце концов вздохнул и достал из шкафчика стола другую папку, потрёпанную, зелёную, с белым силуэтом головы кролика, нарисованным вручную маркером и кривой надписью внизу: «Мидосаги». Он протянул папку Айзаве, и тот молча открыл её. Информации всё ещё было немного, но явно больше чем в официальном деле. Шота листал её с особым вниманием. В ней были записаны личные разговоры линчевателя с Цукаучи, мелкие нервные привычки, темы, на которые Мидосаги чаще всего говорил, темы, которых избегал. Также было несколько его фотографий с офицерами из участка — не официальные фото, а снимки случайных моментов из рабочего дня, вроде подарка на день рождения Цукаучи от Мидосаги, в виде взятой откуда-то дорогой бутылки виски, или довольно искусные рисунки разных героев, которые полицейские прикрепили к холодильнику в комнате отдыха. Он подумал о том, чтобы пойти и самому их рассмотреть. — Он не… подросток, — замялся Наомаса, явно нервничая, — По крайней мере мы так не думаем. Его телосложение и манера речи подталкивают к мысли, что ему и тринадцати нет. — Он сам что-то говорил об этом? — Айзава прошёлся по фотографиям, заострив внимание на той, где линчевателя сфоткали исподтишка, пока он что-то писал в блокноте, но что именно — не понять, не из-за качества фото, а стилю письма — это выглядело как какой-то код. — Нет, пусть он никогда и не врёт, всё равно толком ничего не говорит, я даже не знаю, в курсе ли его родители о его похождениях или в каких он вообще обстоятельствах живёт… — Цукаучи сжал губы и опустил голову, — Понимаешь, Айзава, он же… ребёнок всё ещё. Но бросается в опасность с головой, и я боюсь, что однажды вместо того, чтобы услышать «к вам снова этот мелкий сатана» я услышу, что обнаружили его бездыханное тело. Айзава не поменял выражение лица, вместо этого лишь сильнее сжал в руках папку с неофициальным расследованием. Сколько бы он не притворялся бесчувственным и безразличным по отношению к другим людям, к детям он никогда не был равнодушен, и прямо сейчас он как никогда понимал чувства детектива, ведь именно это он ощущал каждый раз, когда его ученики попадали в неприятности и лезли в опасность. Да это путь героя, это обучение, но это не значит что он не боялся. Кивнув в знак понимания он снова просмотрел официальный отчёт по делу. — Вы не знаете какая у него причуда? — Понятия не имеем, она не проявляется физически. Поэтому и приходится отпускать — доказательств использования причуды нет, а каждый раз, когда спрашиваю об этом, он говорит, что не использовал её и не врёт. Тупое законодательство, — последнюю фразу Наомаса пробормотал под нос. — Предположения? — Какая-нибудь ментальная или может аналитическая. Он умный малый. В этот момент Айзава прочитал строчку «Действует в основном в южной окраине Мусутафу» и застыл. Ему понадобилось несколько мгновений, чтобы осознать суть прочитанного и взгляд метнулся к детективу. — Серая зона? Тело Наомасы напряглось, он спрятал лицо в ладонях и тяжело вздохнул. — Это и есть основная проблема. Действуй он хотя бы немного ближе к центру, я бы так сильно не волновался, но он залез в серую зону и не действует за её пределами! Телефон зазвонил так внезапно, что оба вздрогнули от неожиданности. Цукаучи некоторое время приводил в порядок мысли, прежде чем взять трубку. — Алло? Глаза детектива распахнулись так широко, что Шота подумал, что ему сообщили о чьей-то смерти, но Наомаса поспешно убрал телефон от уха и включил громкую связь. — Мидосаги, я проводил тебя не меньше часа назад, почему ты ещё не спишь? Из телефона послышался механический, режущий слух, но определённо молодой, почти детский голос. — Ну ты чего? Как я в такое время спать могу? Мой патруль ещё даже не закончился! Цукаучи поморщился, но вгляделся в экран внимательнее, будто заметил что-то, на что Шота не обратил внимание. — Мидосаги, что случилось? — голос Наомасы прозвучал так серьёзно, что он сразу навострил уши. — Тут… — голос линчевателя стал тише, — Я… эм… похоже я нашёл труп? Они оба застыли и пока детектив переваривал услышанное Айзава, использовав голос, которым обычно разговаривает с шокированным гражданскими, спросил: — Где ты находишься? Повисла тишина и Шота увидел как в глазах Цукаучи появился ужас, которого он не понял — это не было похоже на ужас от осознания, что ребёнок нашёл тело, нет, это выглядело так, будто он хотел заткнуть его. Прежде чем он успел спросить, ребёнок снова подал голос. — Кто ты? Он застыл, уставившись в экран. Леденящий тон ребёнка вогнал его в ступор. Он понимал, что не вызывает у людей приятные чувства, пусть даже по логике и должен, он же герой, хотя внешний вид и напоминает скорее бездомного, но ещё никогда с ним не говорили настолько отчуждённо. — Я — подпольный герой Сотриголова, — ответил он, внимательно прислушиваясь к телефону. Мидосаги, кажется, спотыкается и шипит что-то, чего Шота не может различить. После нескольких секунд их с Цукаучи переглядываний из трубки снова доносится голос, уже намного громче и живее, что, похоже, очень удивляет детектива. — Сотриголова?! Айзава поднимает бровь на больно радостный тон для ребёнка, который нашёл труп. — Да. — И почему именно в такой момент…! А! Эм, точно! Я продиктую адрес, просто пообещайте не арестовать меня? Типо, я уже заебался в допросных жопу просиживать… Цукаучи смотрел на него так неверяще, что ему захотелось щёлкнуть пальцами перед его лицом и заставить придти в себя. Мидосаги всё же диктует адрес и сразу же отключается, но Наомаса всё так же пялится на него. — Что такое? — нетерпеливо спрашивает он, уже собираясь. — Ты… — губы детектива дрожат, — Нам нужен был месяц, чтобы он говорил с нами не как с чудовищами, понимаешь? Он… иногда мог просто отказываться говорить. Потом привык, да, но по началу как только слышал кого-то незнакомого, то сразу замыкался и молчал… К Айзаве приходит осознание серьёзности всей ситуации — он кивает и молча выходит, раздумывая о том, насколько на самом деле травмирован этот ребёок, и как пройдёт эта встреча. ___ Ночью серая зона казалась мёртвой. Словно все люди исчезли или прятались от чего-то настолько ужасающего, что приходилось даже дыхание задерживать, чтобы их не услышали. Но Изуку-то знал — серая зона действует, живёт, кричит до хрипотцы. Орёт с такой мощью, что вся остальная часть Мустафу определённое слышит её, просто предпочитают игнорировать. Прямо как его. Кричит, может десять, двадцать, или даже лет сто — а слушать никто не хочет, вот и разлагается. Разлагается тихо и молча — если никто вопли не слышит, то уж запах разложения точно не учуят. Он же и сам гнил заживо — каждую секунду, минуту, час, — просто уже забывает об этом. Если бы не боль, время от времени дающая о себе знать острыми колющими ударами в области сердца, он бы и вовсе забыл её. Слишком уж привык. Серую зону окутывает дымка смерти — тухлая, пахнущая плесенью и на вкус как горечь. Он её на языке ощущает постоянно. Тут надежды нет — герои покинули их, бросили на произвол судьбы, оставили на съедение отчаянию и бесследное исчезновение. Людям отсюда некуда идти — их не выслушают, не примут, не поймут, восхвалённые герои плюют прямо в лицо, как бы показывая истинную сущность, и если уж героям плевать, то обычные люди и вовсе скорее изобьют, чем помогут. Изуку-то знает не понаслышке. Он видит перед собой пару ботинок — ярко-красные, слепящие даже в темноте ночи. Они так похожи на его, что на душе то холодно, то жарко становится. Он сидит на коленях перед этой обувью — пара чуть меньше, чем была него. Молится. Молится, даже если не верит ни во что. Молится, потому что спасение уже не нужно. Он опоздал. Ребёнку скорее всего лет двенадцать было. Вроде как время, когда жизнь только расцветает, когда начинается новый этап, который уже почти подростки должны принять с сияющими улыбками и огнём в сердце, но эта обувь показывает то, что далеко не всегда так. Начало новой жизни можно и в конец превратить. Нужно лишь, чтобы жизнь хорошенько потопила тебя в отчаянии и засунула в безнадёгу, вот и рецепт смерти. Он не осмелится посмотреть за край — там тело, там труп, там смерть которую он в себе каждый день видит, но уже не метафорическая, уже не как описание его собственного ужаса перед реальностью, а реальная, реальная настолько, что он думает, что сам в труп превратится, стоит только посмотреть в эти пустые глаза с потухшими звёздами. Он слышит шаги и выныривает из своей пучины самоуничижения — слуховые аппараты на полную настроены, чтоб он от неожиданности не упал. Шаги медленные и осторожные, точно Сотриголова боится его спугнуть. Изуку встаёт и поворачивается натягивая на лицо фальшивую улыбку в которой и смысла нет — маска всё лицо закрывает, всё равно ничего не увидит. Герой его вряд-ли видит, а вот он его отлично — визор с ночным зрением был установлен не по приколу. Сотриголова щурится, пытается хоть что-то в темноте разглядеть, но у него не получается, поэтому подходит ближе. Изуку уже ждёт, что с ним заговорят но от этого легче не становится, он всё равно дёргатся, хотя и быстро приходит в себя. — Мидосаги. Голос взволнованный, но при этом спокойный, не грубый, не слишком громкий, скорее нейтральный и приятный на слух, с небольшой хрипотцой. Он выдыхает. — Привет, Сотриголова! — придаёт голосу нотку восторга, которую на деле не в силах сейчас выразить. — Мидосаги, ты… — Это суицид. — перебивает он героя, хотя ему неспокойно, хочется замолчать и просто уйти, но он должен остаться. — Беспричудный. Он знает, что этого слова хватит, чтобы Сотриголова понял ситуацию — вряд-ли подпольные-то герои редко сталкиваются с беспричудными суицидниками, которых по статистике уж слишком много. И он прав — глаза героя заметно расширяются, взгляд мечется между ним и краем крыши, поэтому Изуку отходит назад, давая увидеть пару кислотно-красных ботинок. Сотриголова поджимает губы и сжимает руки и Изуку видит в его глазах вину, которую сам всякий раз ощущает, когда натыкается на суицидников. — Ребёнок, ты… — Не нужно, — опять пресекает он жалкие попытки успокоить его, — оставь это, я в порядке. Будь ситуация получше, попросил бы автограф, но как видишь, не та атмосфера. Наступает молчание — видно, что герой не особо понимает что сказать и Изуку его не винит — сказать особо и нечего. Поэтому он поворачивается, салютуя от виска и напоследок просто бросает: — Помолись за него.