Учёный — символ красоты, поэтому сфера интересов: Человек

— Так называемые «люди» — всего лишь чрезвычайно сложные механизмы. Именно это утверждал студент, появившийся в Академии совсем недавно. Его голос доносился с трибун: — Если такой механизм разобрать на детали и устранить дефекты, его возможности легко превзойдут любые пределы. И неважно, есть у человека Глаз Бога или нет… — Достаточно, — прерывает юношу профессор. Он устало потирает переносицу и вздыхает. — Мы уже слышали всё это в прошлый раз. Скука мгновенно подхватывается остальными, находившимися в аудитории. Несколько тихих реплик отскакивают от украшенных стен: — Уже достал… — Он будто ненормальный. — Перерыв вообще-то начался две минуты назад. Юноша не обращает внимания на общее недовольство — он к этому привык. И всё же пытается отстоять свою позицию: — Но ведь можно достичь уровня богов, если… — Хватит! — резко выкрикивает профессор и с силой бьёт по столу. Мужчине потребовалось несколько мгновений, чтобы успокоиться и продолжить уже ровным, невозмутимым тоном: — Академия не занимается еретическими учениями. Зандик, верно? — дождавшись утвердительного кивка студента, он продолжает: — На Спантамаде мы изучаем элементальные силы и их влияние. А если вас, Зандик, интересуют всякие не приземлённые вещи — прошу, переводитесь на Ртавахист. Там с радостью примут голову, витающую в небесах. Не оставляя времени для возражений, профессор подытоживает: — Лекция окончена. Зандику, столь ревностно отстаивавшему собственные идеи, не оставалось ничего иного, кроме как собрать вещи и выйти из аудитории вслед за одногруппниками. Похоже, в своём невежестве величественная Академия Сумеру ничем не отличалась от обычных земледельцев — мирян из деревушки на окраине леса. Тех самых, что когда-то изгнали Зандика из родных мест вилами и палками. Если бы кто-нибудь спросил юношу, тоскует ли он по дому, ответ был бы однозначным: нет. Очевидно, что нет. Эти олухи были убеждены, что жажда знаний — богохульство. И Зандик напрасно пытался что-то им доказать: страх и вера в собственную ограниченность, как существ, закрывали чужие уши и застилали глаза, словно кротам в огороде. В три шеи погнали мальчишку за желание достичь большего и стремление мыслить без дозвола — вот и весь итог. Разумеется, это его не задевало. Толковым и так не место среди зашоренных — мозг сгниёт. Рано или поздно ему всё равно пришлось бы самому покинуть тот невзрачный посёлок. Единственное, что оставил Зандику родной дом, — клеймо «еретика», намертво прилипшее к нему, как банный лист. Подобное тянется к подобному — по крайней мере, так считал Зандик. Потому, приняв толчок судьбы, он направился в так называемый оплот мудрости — Академию Сумеру. Вероятно, там таких «еретиков», как он, должно быть в избытке. Довольно быстро выяснилось, что это предположение было ошибочным. Именно так Зандик и записал в своих заметках: «Количество лиц, способных мыслить вне установленных рамок, в среде Академии статистически незначительно». Немногие воспринимали юношеские теории всерьёз. Зандик понял: эти люди не мыслят масштабно. Та же деревня, только в мантиях. И всё же, несмотря на то что истина не терпит ограничений, ей, к величайшему сожалению, приходится мириться с формальностями. Именно так юный гений обозначил те понятия, которые Академия столь торжественно именовала учением — на деле же пустой тратой времени и ресурсов. «Формальности, стоящие на пути, препятствуют достижению цели». Наблюдения за взаимодействием пиро- и гидро-слаймов, эксперименты над вьючными яками с использованием электро-элемента, скрещивание плесневиков различных видов… Кропотливая работа, лишь укореняющая стагнацию — почти как лозунг. Одним словом, научная депрессия. И всё же порой обстоятельства складывались по-настоящему исключительным образом. К тому моменту, когда имя Зандика появилось в списках членов исследовательской группы, закреплённой за изучением руинных големов Каэнри’ах, юноша уже проходил стажировку на дастура. Назначение в экспедицию не было ни признанием, ни проявлением доверия. Скорее — удобным решением. В месте, где древние механизмы давно превратились в груды ржавого металла, юношеский пыл вряд ли мог причинить кому-то серьёзный вред. Сам Зандик воспринял это иначе. Ещё в долине Дахри ему стало ясно: «умы» Сумеру не способны выжать даже кроху пользы из тех материалов, которые так щедро предлагает прошлое. Запечатать ядра механизмов, чтобы к их изучению приступили будущие поколения? Смехотворно. Зандик знал: стоит лишь пошевелить мозгами — починить машины, разобрать их на части, понять принцип работы… и можно получить выдающийся результат. Это оружие вполне могло бы пригодиться. Разумеется, никто не должен был догадаться о его намерениях. Гора Девантаки не поражала ни зелёными склонами, ни извилистыми тропами. Единственное, за что взгляд цеплялся мгновенно, — такой же, как и в долине Дахри, металлический робот, поваленный на землю и почти вдвое увеличивающий размеры горы. За те недели, что экспедиция изображала активную деятельность, Зандик успел основательно осмотреть механизм. Увы, без промахов не обошлось: несколько раз его чрезмерный интерес к «куче металлолома» (именно так големов любезно окрестил мудрец Шарнама, возглавлявший группу) и пренебрежительное отношение к правилам безопасности задерживали весь рабочий процесс. Этим юноша навлёк на себя не только неодобрительные взгляды, но и откровенно предвзято-негативное отношение. Зандик старался держаться в стороне от остальных членов команды — как ради снижения риска раскрытия своих тайных экспериментов, так и потому, что попросту не находил общих тем для разговоров с коллегами. И всё же, даже несмотря на подозрительную скрытность, кто-то, похоже, всё равно проявлял к нему интерес. Почему-то дастур Сохре выглядела на удивление довольной, когда её вместе с Зандиком отправили вдвоём осматривать лес. — Похоже, влияния зон Увядания оказалось недостаточно, чтобы уничтожить местную флору и фауну, — замечает она, останавливаясь у зарослей. — Да, похоже на то… — эхом отзывается Зандик. Разговор не клеился: Сохре раз за разом делала наблюдения, Зандик машинально соглашался, почти не вникая. Сам лес оказался обыкновенным — зелёным, влажным, лишённым каких-либо аномалий, за исключением, пожалуй, ранее невиданных видов панцирных жуков. И, возможно, парень уже задремал бы на ходу, если бы вдруг не… — Странно, — Сохре опускается на корточки и проводит пальцами по земле. — Следы свежие. Думаю, здесь недавно прошло стадо вьючных яков. Зандик вглядывается в углубления на тропе. Отпечатки казались более вытянутыми, чем должны были быть, а почва — словно продавленной. — Нет, — говорит он. — Нет? Зандик уже шагал вдоль цепочки следов, не оглядываясь. — Это не животные. Тропа вывела его к стражу руин, неподвижно покоящемуся на земле. Глаза Зандика загорелись азартом: не каждый день Архонты подбрасывают такие возможности. Юноша уже собирался забраться к автоматону в поисках ядра хаоса, но сзади раздался окрик: — Зандик! Что ты делаешь?.. Сохре. На мгновение он и вовсе о ней забыл. Девушка стояла в нескольких шагах, не решаясь подойти ближе. — Это страж руин, — тише произнесла она. — У нас нет разрешения. Если ядро нестабильно… — Оно неактивно, — бросает Зандик, не оборачиваясь. — Это боевой механизм, — отвечает Сохре и делает шаг к напарнику. — Мы здесь не за этим. Зандик ощутил раздражение. — И что? — спрашивает он. — Автоматон реагирует на среду. У него есть ядро, система питания, поведенческие паттерны. Чем это принципиально отличается от любого сложного организма? Несколько мгновений девушка смотрела на него с изумлением, прежде чем произнести: — Ты сравниваешь машину с… биосистемой? Зандик уже открыл рот, но Сохре не дала ему договорить — сама продолжила: — Отличие в том, что у живых существ есть обратная связь. Адаптация. Ошибка не просто разрушает структуру — она меняет траекторию развития. Она бросает взгляд на автоматона. — А этот… просто перестаёт работать. Зандик молчал. — Временно, — наконец произнёс он. — При отсутствии вмешательства. Сохре несколько секунд молчала, будто взвешивая что-то. Затем сказала: — Это не тема для полевых заметок. Мы всё равно здесь ничего не решим. Она взглянула на кроны деревьев, сквозь которые пробивался солнечный свет. — Если хочешь… можем вернуться к этому позже. Когда закончим осмотр. Заметив вопросительно склонённую голову напарника, она добавила: — Вечером. За едой. Зандик кивнул не сразу. Он уже представлял этот разговор — без посторонних, без формальных рамок. Это могло быть… продуктивно. Так что в сумерках, когда солнце уже почти скрылось, напарники выскользнули из своих палаток, не привлекая лишнего внимания. Ужин обещал быть скромным: Академия не считала нужным тратиться на такие излишества, как нормальное питание для своих исследователей. Хлеб, вода, несколько сухих припасов — вот и вся роскошь. — Ты часто так… организовываешь разговоры? — спрашивает Сохре, когда они добираются до поляны на склоне холма. Зандик усаживается на траву и откупоривает флягу. — Если честно, подобный опыт у меня впервые. Я привык говорить с трибун. — Полагаю, дело в твоей упрямости, — Сохре присаживается рядом. — Хотя для твоего возраста это нормально. Зандик лишь хмыкает и косится на неё. Собственный характер — совсем не та тема, которую ему хотелось бы обсуждать. Несколько минут они ели молча: усталость после долгого дня давала о себе знать, и выстраивать диалог было непросто. Сохре берёт инициативу в свои руки: — Слушай, а ты… Договорить она не успевает: внезапно раздаётся приглушённый треск ветвей. Зандик оборачивается. — Ты слышала? — начинает он, но девушка уже поднимается на ноги. Через мгновение ближе раздаётся низкое рычание. Сохре вздрагивает и начинает отступать назад. — Не двигайся… — тихо говорит Зандик. Но Сохре его уже не слышала — страх велел бежать. В этот самый момент из темноты резко вырывается массивная тень. Удар, резкий толчок, крик, мгновенно оборвавшийся. Зандик не видел, где именно оказалась Сохре, да и не думал об этом — инстинктивно он искал путь к отступлению. Краем глаза можно было уловить, как хищник ещё несколько шагов тащит свою жертву по земле, оставляя кровавые пятна. Почему-то именно сейчас юноше вспомнились строки из детской энциклопедии: тигр ришболанд считает всё лесное царство своей территорией, а потому любой нарушитель будет наказан с особой жестокостью. Похоже, зверь своей цели достиг — он внезапно бросил тело Сохре на землю и исчез так же резко, как и появился. Оцепеневшему Зандику понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя и двинуться к едва находящейся в сознании напарнице. Он зовёт её по имени — это вырывается машинально. Затем берёт себя в руки и наклоняется, чтобы проверить дыхание. Жива. Убедившись, что тигр действительно отступил, Зандик оглядывается. Похоже, сейчас они находились в относительной безопасности. Сглотнув неприятный ком в горле, юноша принимается тянуть девичье тело. Местами он спотыкался о корни, и в такие моменты её голова ударялась о его плечо. Пока кровь пятнами пропитывала студенческую форму, парень размышлял о том, как отреагируют коллеги на случившееся. За непослушание и самовольный уход из лагеря после отбоя по головке явно не погладят, и настоящим везением будет, если всё обойдётся лишь выговором. Тем более что Сохре не подавала никаких признаков жизни, кроме дыхания. Отчасти это было неизбежно, думал Зандик. Он ведь сказал: не двигайся. Но забивать голову этими мыслями не было смысла. Неподалёку уже виднелся свет костра, а значит, совсем скоро можно будет передать пострадавшую другим. На ночное дежурство, видно, решили поставить Исаака — такого же стажёра, как и Зандик. К своим обязанностям Исаак относился без особого рвения — откровенно клевал носом. Поэтому, когда он почувствовал толчок в колено, даже не сразу встрепенулся. А Зандик иначе и не мог до него достучаться — руки были заняты. — Что… что случилось?.. — Исаак попытался вглядеться в коллегу и лишь спустя несколько мгновений различил силуэт Сохре. А затем — кровь. Он тяжело и испуганно дышал, и Зандик это заметил. Потому пояснил, уже с оттенком раздражения: — Нападение хищника. Нужна экстренная медицинская помощь. Лагерь подняли на ноги и принялись кое-как спасать Сохре — насколько позволяли условия. Кто-то вполголоса ругался, кто-то беспомощно стоял в стороне. Её раны перевязали и как могли обработали, после чего тело уложили на одеяла в ближайшей палатке. — Я хочу услышать, как это произошло, — приказал мудрец Шарнама, как только Сохре оставили под наблюдением. — Мы были недалеко. Тигр напал внезапно. Шарнама смерил Зандика осуждающим взглядом и тяжело вздохнул — большего количества деталей от юноши он, похоже, не добьётся. — Ладно, сейчас не до расследований. Дастур Сохре в критическом состоянии, и наших ресурсов недостаточно, чтобы оказать ей надлежащую помощь. — И что с ней будет? — спросил Зандик. — Мы сделаем всё возможное. Остальное — вне наших сил. А ты, юноша, — мудрец повернулся к Зандику, — оступился уже в третий раз за эту экспедицию. У меня появляются сомнения в твоей пригодности как учёного. Парень хотел было возразить, но мудрец перебил его: — Пока что будешь дежурить возле дастура Сохре. Глаз не смыкай — хорошенько подумай о своём своеволии. Он тяжело выдохнул и добавил: — Будем ждать подмоги. А сейчас — отбой. Все разошлись по палаткам, и Зандик остался наедине с потрескиванием огня и чужим прерывистым дыханием. Время шло, а Сохре, казалось, становилось только хуже. Зандик наблюдал молча. Не с тревогой — скорее с вниманием. Дыхание было неровным, слишком поверхностным, со странными паузами, не вписывающимися в знакомые ритмы. Организм функционировал… некорректно. Система дала сбой. А когда что-то работало неправильно, Зандику всегда хотелось вмешаться — исследовать дефекты. Академия придумала протокол для посредственностей, которыми была, словно чаша, наполнена до краёв. Формальности предписывали: ожидать подмоги. Но пассивное наблюдение — характерная черта Академии, а Зандик давно перестал считать себя одной из шестерёнок этой регрессивной конструкции. Он ещё несколько раз оглядел пострадавшую. Её состояние оставалось неизменным. Если предположение о коррекции дыхательного процесса было верным, у организма оставался шанс стабилизироваться. Юноша вновь взвесил все гипотезы и, убедившись, что никто не застанет его за «экспериментом», приблизился к телу Сохре. Он осторожно опустился рядом — почти отстранённо. Сначала — проверка реакции. Затем — краткое, контролируемое касание. Зандик действовал так же, как всегда, проверяя гипотезу. Ни спешка, ни эмоции в такие моменты не были эффективны. Нужно было лишь сосредоточиться на изменениях. Дыхание на мгновение будто выровнялось — или ему так показалось. Он замер. Подождал. Реакция не совпала с ожиданием. Коррекция требовала продолжения. Давление следовало отрегулировать — процедура была ничтожной, но организм отреагировал странно: под пальцами внезапно дёрнулась мышца. Зандик отдёрнул руки. Несколько секунд он просто смотрел, пытаясь понять — это задержка или… Похоже, эксперимент не удался. Зандик медленно выдохнул, фиксируя результат. Всю ночь он просидел, разглядывая чужую голову, теперь лежавшую под неестественным углом — не настолько, чтобы это сразу бросалось в глаза, но достаточно, чтобы что-то в общей конфигурации не складывалось. Он анализировал: где именно допустил ошибку? Ответа не находилось, а существующие модели никак не объясняли результат. Часы прошли в размышлениях. Свет постепенно проступал сквозь полотно палатки. Больше не слышалось ни тяжёлого дыхания Сохре, ни её хрипов. Она лежала неподвижно, а Зандик лишь думал о том, что ему всё ещё не хватает практики. Вероятно, неудача была связана именно с этим фактором. Утром тишину разорвал тяжёлый грохот. Один из тех автоматонов, что всё ещё могли бродить по этим землям, вышел прямо на экспедиционную команду. Лагерь мгновенно утратил всякое подобие покоя — всё, что ещё несколько часов назад казалось важным, отступило перед непосредственной угрозой. Несколько членов группы уже были ранены, когда Зандик сумел найти способ отключить машину. В этом составе специалистов он оказался единственным, кто действительно разбирался в механизмах — в том числе боевых, вроде культиваторов. Когда робот рухнул на землю, среди учёных повисла тишина. Каждый был занят собой — лишь Зандик рассматривал машину. Ядро хаоса этого стража руин сохранилось на удивление хорошо — запечатать или просто оставить такой образец казалось расточительством. — Его следует доставить в Академию, — с жаром выдал юноша. — Что? — переспросил мудрец Шарнама. Его раненое плечо было пустяком на фоне других пострадавших от автоматона. — Разобрать, осмотреть компоненты, протестировать на полигонах… — бормотал парень, перечисляя скорее для себя, словно список задач. — Абсурд, — отрезал мудрец. — Ты ведёшь себя дерзко. После вчерашнего ты ещё позволяешь себе выдвигать предложения? — Мы можем восстановить основные системы вооружения более масштабных механизмов, используя компоненты этого автоматона. Мы должны… — горячечно выпалил Зандик. Ему не хотелось слышать о Сохре — свою функцию она уже выполнила. — Это переходит все границы, — Шарнама всерьёз разозлился. — Я аннулирую твоё право подписи в исследовании. Зандик резко обернулся к мудрецу, а тот продолжил: — Тебе дали слишком много шансов, а ты так и не способен спуститься с небес на землю. Вскоре стало ясно, что экспедиция держится лишь на инерции. Вскрытие показало, что смертельным для Сохре оказался перелом подъязычной кости, а не кровопотеря или ушибы внутренних органов. Зандик запомнил формулировки: «механическая асфиксия» и «точную причину смерти установить невозможно». Предав тело девушки земле, экспедицию сочли завершённой. А в отчётах наиболее заметным результатом значилась потеря одного из исследователей. Об этом не говорили слишком много — огласка мудрецам была ни к чему. Собственно, даже возвращаясь с экспедиции, о Сохре молчали. С Зандиком — тем более. Похоже, подозревали. Чужие взгляды и впрямь были наполнены каким-то опасливым насторожением. Из Академии Зандика никто не изгнал — видимо, решили не рубить с плеча. В убийстве его не обвинили. Пока что. Возможно, потому что нашлись слова получше, поудобнее? Например, о саботаже экспедиции. О том, что импульсивные действия юноши и пренебрежение техникой безопасности ставили под угрозу светлые умы региона Мудрости. О том, что Зандик неоднократно совал нос в научные сферы других даршанов. Не забыли припомнить и его любимые «еретические учения». В целом причин, чтобы отстранить парня от Академии напрямую, оказалось предостаточно. Но толковой голове не пристало пропадать без дела: пусть отправляется анализировать влияние губительных зон Увядания — в самую чащу Апам, подальше от остальных. Леса Апам в землях Ашаван не производили впечатления чего-то величественного. Обычный тропический массив — влажный, душный, с деревьями, бессмысленно тянущимися вверх. Типичная глушь. Осматривая участок, заражённый уродливой силой, Зандик задумался: а не спланировали ли мудрецы эту командировку так, чтобы он и сам здесь сгнил? Юноша невольно усмехнулся. А что? Вполне удобно. Состав исследовательской группы на этот раз был, разумеется, скромнее, чем при изучении древних механизмов Каэнри’ах, а руководителем проекта назначили самого Зандика — вот уж честь. Команда выполняла вспомогательную функцию: фиксацию и доставку образцов. Открытием стало то, что испорченную Увяданием материю очищает неизвестный прибор: в почве, растениях и любых других образцах органики после взаимодействия с непонятным устройством, находившимся в подземной пещере, не оставалось и следа тёмных сил. «В непосредственной близости к подземному механизму образцы, поражённые Увяданием, демонстрируют полную утрату патогенных свойств. Процесс очищения протекает независимо от типа материи. Природа явления не установлена». Идея пришла сама собой, а Зандик не мог ей сопротивляться: а что, если исследовать воздействие Увядания и этого необычного аппарата на более сложные биологические системы? Например, на людях. К счастью, убогих умов коллег хватило на то, чтобы не возражать собственному руководителю. Человеческий фактор нашёлся совсем неподалёку. Вблизи от чащи ютилась небольшая деревушка. Вопрос логистики отпал сам собой. — Академии покровительствует сама Дендро Архонт, — обращался юноша к жителям глуши. Формулировки следовало подбирать так, чтобы у селян не возникло ни малейших сомнений. В подобных случаях апеллируют лишь к высшей инстанции. Зандик добавил: — Уверяю: если вы окажетесь полезны науке, Владычица Мудрости не поскупится на награду. Стоило лишь несколько раз упомянуть в разговоре Архонта — и тут же появились добровольцы. С таким количеством желающих можно было и в поход отправляться — каждый, видно, стремился выслужиться перед авторитетом. Зандик в очередной раз убедился: богам никто не отказывает. Их не смеют прогонять. Методом отбора в зону Увядания отправили пятерых объектов наблюдения. Трое детей, взрослые женщина и мужчина — разнообразие. Дни проходили однотонно: замеры, записи, корректировка условий. Поначалу не происходило ничего значимого, кроме ожидаемого ухудшения физического состояния у подопытных. Однако спустя некоторое время у детей были зафиксированы проявления бредового расстройства — Зандик списал это на истощение ещё не сформировавшейся, уязвимой психики и влияние земных артерий. Во время эпизодов дезориентации субъекты часто упоминали загадочных существ — аранар, утверждая, что это их друзья, приходящие во снах. Те же «аранары», по словам испытуемых, называли учёных «злыми нарами». Зандика не волновала моральная оценка собственных действий со стороны плодов детских галлюцинаций, однако… «приходят во снах». А вдруг правда? Если хотя бы часть этих свидетельств соответствовала действительности, это открывало куда более широкое поле для исследований, чем сами зоны Увядания. Перелопатив доступные фольклорные материалы, юноша внёс новые данные в свои записи: «Легенды о лесных обитателях свидетельствуют о том, что высокоинтеллектуальные существа, именуемые «аранары» (растительные организмы?), способны свободно перемещаться между снами и реальностью. Кроме того, они обладают способностью создавать сны, опираясь на материальный мир». Так в его сознании укоренилась навязчивая идея: сон, а точнее сознание, — это тоже среда. А любая среда поддаётся изучению и контролю. Бесценный инструмент, оружие, прорыв в возможностях человеческого разума — называть можно как угодно, суть оставалась прежней: это ресурс. И, возможно, путь к постижению подлинного превосходства смертной природы. Записывая свои грандиозные предположения, Зандик испытал такое перевозбуждение, что сломал перо, расплескав по бумаге большое фиолетовое пятно чернил. Юноша долго не оставлял попыток отыскать этих существ, однако представители вида, похоже, отличались исключительной скрытностью. Подопытная номер VI отметила, что аранары не показываются «таким, как он». Формулировка была слишком расплывчатой, чтобы принимать её во внимание. Вскоре поиски лесных обитателей пришлось прекратить: дети исчезли, а взрослые испытуемые больше не представляли ценности как объекты исследования. Эксперимент начал утрачивать управляемость. И если подопытная номер IV умерла от физического перенапряжения, а подопытного номер III пришлось усмирять силовыми методами, то дети… словно растворились. Сначала Зандик решил, что виной всему его коллеги, не обеспечившие должной охраны территории. Однако анализ ситуации показал иное: субъекты не могли уйти — следов бегства обнаружено не было. Будто кто-то вывел их из реальности. Найти детей не удалось, а взрослые оказались слишком слабыми образцами. Зандик сделал лишь один вывод: «В ходе следующего эксперимента следует уделить больше внимания моральному состоянию и комфорту испытуемых». Впрочем, итог оставался прежним. «Время было потрачено впустую». Похоже, Академия пришла к тому же выводу, поскольку эксперимент был свёрнут: риски и потери сочли неоправданно высокими. Зандик же, как главное ответственное лицо, предстал перед мудрецами — почти как перед судом. Зал заседаний тонул в полумраке: длинный стол из резного дерева, холодный камень под ногами, свитки и фолианты, разложенные так, будто сами собирались свидетельствовать против кого-то. Мудрецы сидели полукругом, и почти никто не смотрел на обвиняемого — бумаги, по всей видимости, говорили больше. — Ваши методы неприемлемы, — произнёс мудрец Афшин. — Учёный не станет прибегать к такому, если он не монстр. Тишина. Зандик мысленно отметил, что это слово он слышит уже не впервые — ровно в пятый раз. Похоже, светилам Академии недоставало разнообразия в лексиконе. — Стоит также вспомнить прискорбный инцидент с дастуром Сохре, — добавил махаматра, приглашённый на заседание совета. Сбоку раздался сдержанный вздох Шарнамы, тоже присутствовавшего здесь. И почему именно сейчас в ход пошла подобная риторика? — У нас есть основания полагать, что вы, Зандик, причастны к этому происшествию. Разумеется, момент был исключительно удобным, чтобы вспомнить о Сохре. После провала в чаще Апам потери уже нельзя было списать на простое стечение обстоятельств. Тем более что прошло достаточно времени и чьей-либо по-настоящему важной репутации это больше не угрожало, рассуждал Зандик. — Проблема не в предмете ваших исследований, а в вашем подходе. По меньшей мере, был нарушен один из принципов Академии, — Афшин старался говорить осторожно, словно сглаживая углы. — У вас… размытые этические границы. Так не разговаривают с теми, кого собираются навсегда вычеркнуть из списков Академии. — И какое же решение вы приняли в отношении моей персоны? — спросил Зандик. Несколько мудрецов тяжело вздохнули и переглянулись, другие продолжали рассматривать документы, окна, стены. Тот, кто стоял перед ними, явно не заслуживал их внимания. Шарнама подал голос: — Элеазар начинает распространяться. С этим явлением мы, как учёные, работающие на благо Сумеру, обязаны бороться. Однако болезнь изучена недостаточно… Вот оно что. Зандик попытался подавить улыбку. — Заболевание, вызванное запретными знаниями, представляет крайнюю опасность, — продолжил мудрец. — Нам не хватает как квалифицированных лекарей, так и тех, кто смог бы продвинуть вперёд процесс изучения этого недуга. Зандик хмыкнул. «Запретные знания». Формулировка хоть и была, скорее, терминологической, в его глазах выглядела почти комичной. Он считал, что знание по своей природе не может быть «запретным» — истина не терпит ограничений. — Потому мы хотели бы направить ваши способности в более… прикладное русло, — сухо произнёс Шарнама. — Недавно был одобрен новый проект — больница для людей, страдающих от элеазара. Он внимательно наблюдал за юношей, но на лице того не мелькнуло и тени удивления. Через несколько мгновений мудрец добавил: — В пустыне. Возле поселения Аару. Зандик едва заметно улыбнулся. Это звучало как отличная возможность. И, что важнее всего, — минимум посторонних помех. Стоило признать: ему льстило, что Академия, при всех его промахах, не стремилась от него избавиться. Кто-то достаточно сообразительный должен был выполнять грязную работу, за которую не взялись бы незапятнанные руки прочих почитателей Мудрости. Зандик принял это без возражений. Больница располагалась среди песков и кустов перекати-поля, и чтобы добраться до неё из города Сумеру через Караван-Рибат, нужно было либо уметь быстро бегать, либо носить в кармане оружие. Пустынники не слишком жаловали горожан на своей территории — тем более посланников Академии. Особым проявлением презрения со стороны Академии считалась традиция ссылать учёных-изгнанников, тех, кто запятнал оплот мудрости, именно в пески. Зандику показалось весьма символичным, что и его отправили туда же. Отторжение пустыни мудрецами давно приобрело гротескный характер. Зандик полагал, что действующие верхи региона Дендро напрасно списывали эти земли со счетов. Впрочем, это лишь даровало определённую свободу жителям пустыни — Акаша не вскружила им головы так, как посредственностям из Академии. Терминал Акаша — небольшая поисковая система в форме листа, почти незаметно парящая у уха, словно надоедливый сорняк. Признак привилегии, который Зандик скорее назвал бы ограничением. Изолированный народ пустыни, очевидно, этих благ был лишён — так же, как и надлежащей медицинской помощи. По крайней мере, до недавнего времени. Когда Зандик впервые увидел больницу, названную Дар аль-Шифа в честь молитв своих пациентов, он даже удивился. Похоже, молитвы действительно работали. Ожидалась халтура, однако подход оказался на удивление… трезвым. Каменные стены хорошо удерживали прохладу, воздух не застаивался, вода подавалась регулярно, а оборудование было вовсе не провинциальным. Едва Дар аль-Шифа начала работу, в больницу доставили четырёх пациентов — всех на разных стадиях элеазара. Двое взрослых мужчин, Авин и Хаким, находились в состоянии, которое можно было назвать относительно стабильным: коросты ещё не покрыли всё тело, сознание сохранялось, а речь, пусть и путаная, оставалась осмысленной. Мальчик Арбааз, напротив, почти не говорил. Он держался поближе к взрослому Аббасу — обычная детская привычка цепляться за того, кто рядом. У них даже была общая конфетница: большую часть времени пустая, но тщательно спрятанная под подушкой. Сам Аббас пребывал в худшем состоянии из всех. Болезнь давно вышла за пределы кожи, тело реагировало медленно и непредсказуемо, а левая рука, недавно травмированная в результате несчастного случая, не откликалась ни на какие раздражители. Именно его случай коллега Зандика, Амуди, вёл с особой осторожностью — и, как казалось, без какого-либо реального прогресса. Амуди кормил Аббаса отварами лотоса и накладывал охлаждающие травяные компрессы. Но когда тело уже покрыто язвами и чешуйчатыми коростами, вряд ли обычная профилактика могла хоть чем-то помочь. На третьей неделе Аббас впал в кому. В очагах язв начал развиваться некроз, а левая рука уже некоторое время была полностью парализована. «Состояние пациента на третьей неделе пребывания: Прогрессирование дерматологических поражений по всей поверхности тела. Множественные открытые поражения тканей с признаками отмирания. Потеря сознания. Самостоятельная реакция отсутствует. Дальнейшее наблюдение затруднено. Ответственный врач: Амуди». Стало очевидно, что пациент долго не протянет. Зандик решил действовать вне установленного протокола. Когда за ним никто не наблюдал, он изъял у Аббаса материалы для анализа — кожу, чешуйки, кровь. Поражённые ткани демонстрировали аномально высокий уровень накопления элементальной энергии. Феноменально. Для проверки своего предположения Зандик провёл аналогичную экспертизу биологических образцов Хакима, Авина и Арбааза. «У всех объектов зафиксировано избыточное накопление элементальной энергии. Тяжесть симптомов прямо пропорциональна концентрации. Заболевание не является инфекционным. Это — перегрузка». Следовательно, элеазар — не что иное, как банальное перенасыщение элементальной энергией, которое организм не в состоянии выдержать. А значит, вывести избыток способна лишь противодействующая сила. — Экологическая терапия не слишком эффективна, — заметил Зандик, наблюдая за Амуди, заполнявшим диагностический отчёт по Аббасу. В этом случае записи можно было просто копировать. — А что ещё мы можем сделать? Лекарств от этого не существует, — ответил Амуди, останавливаясь и опуская руки. Коллега обречённо выдохнул: — Я молюсь Архонтам о здоровье пациентов каждый день. Зандик впервые подумал, что обращаться к богам в данном случае было более чем уместно. Правда, божеств Амуди выбрал не тех. Да и молитв они не требовали. — Передай лечение Аббаса мне. У меня есть определённая гипотеза. Амуди согласился не сразу. Всё-таки передать пациента другому врачу означало бы признать собственный провал, но состояние больного требовало немедленного вмешательства. С этого момента Зандик значился ответственным специалистом, закреплённым за Аббасом — объектом номер IV. Параллельно была расширена программа исследований. Образцы, доставленные пустынниками на этот раз, представляли значительную ценность: раздобыть останки мёртвых божеств было непросто. Воздействие этих материалов на каждого из подопытных проявлялось по-разному в деталях, однако общая тенденция указывала на снижение уровня элементов в организме. Тем не менее ранние эксперименты не могли гарантировать положительный результат на поздних стадиях, поэтому Зандик не слишком удивился, когда объект номер I, Хаким, вошёл в фазу рецидива. Симптомы вернулись в усиленной форме: ранее стабилизированные участки кожи вновь покрылись трещинами, коросты потемнели, появились очаги отторжения тканей. Подвижность конечностей резко ухудшилась. Это объяснялось тем, что эксперимент над испытуемым был на время приостановлен — с целью оценки реакции организма на отсутствие внешнего воздействия. Очень быстро запретные знания, словно паразиты, полностью заполнили клетки подопытного, вследствие чего Зандик сделал пометку: «Объект номер I более не пригоден для использования в качестве материала». Каждый из больных служил полигоном для проверки различных методов применения останков богов. На Хакиме Зандик изучал последствия прекращения введения инъекций, тогда как объект номер IV стал идеальным полем для наблюдения за теми изменениями, которые интересовали учёного больше всего. Аббас оставался единственным, у кого даже при критических повреждениях организм демонстрировал устойчивую адаптацию к вмешательству. «Останки мёртвых божеств могут использоваться для контроля содержания элементов в теле человека без опоры на силу элементов. Это имеет потенциал для применения в вооружении». Коллеги не видели в этих экспериментах той пользы, которую видел сам Зандик. — Мне кажется, это всё-таки слишком, — как-то сказал один из врачей, Ибрагим. — Маленький Арбааз постоянно плачет. Это тяжело слышать. Зандик лишь бросил: — Я могу прекратить инъекции, и со временем он замолкнет навсегда. Тебе станет легче? С такой логикой спорить никто не решился. Что бы ни говорили остальные врачи, эксперимент на этой стадии останавливать было нельзя. Зандик ещё не собрал достаточного объёма данных. Однако в голове уже роились определённые предположения: «В дальнейшем необходимо расширить дискуссию о трансформирующих материях. Люди обладают неограниченным потенциалом. Вероятно, для меня как для учёного будет нелепо это записывать, но при наличии достаточного объёма информации я мог бы достичь, как принято говорить, уровня «Бога».» Возможно, насчёт так называемого потенциала он несколько преувеличивал. По крайней мере, объекты II и III — Авин и Арбааз — не подтверждали никаких оптимистичных прогнозов. Авин оказался склонен к навязчивым идеям уже на ранних этапах. Тихо, иногда шёпотом, он повторял, что всё воздастся: они будут спасены, а за свои страдания — награждены. Он говорил это всем подряд, но врачи его не слышали. Зато шестилетний Арбааз оказался благодарным слушателем. — Терпи, — говорил Авин, когда мальчик начинал плакать от боли. — Это не зря. Он всё видит. Нас скоро заберут. Ребёнок охотно перенимал чужие убеждения. Довольно быстро формулировки стали одинаковыми. Арбааз заимствовал у Авина слова, которых сам не понимал, и становился всё более молчаливым. Со временем плач сменился шёпотом, а шёпот — пустым взглядом в потолок. Зандик считал это закономерным следствием воздействия останков богов в сочетании с рядом независимых факторов: изоляцией от внешнего мира, затяжным болевым синдромом, а также особенностями мировоззрения пустынных племён, склонного к мистическим интерпретациям физиологических процессов. Агрессивных приступов у пациентов не наблюдалось, а болезнь, казалось, понемногу отступала. — Он нас не спасёт, — как-то прошептал Арбааз, глядя в стену. — Мы уже согрешили. Нас лечат не так, как нужно. — Не говори так, — Авин дёрнулся, словно его ударили. — Всё прощается тем, кто терпит. Амуди резко остановился, сжав папку в руках. — Это бред, — сказал он слишком громко, обращаясь будто не к ним, а к себе. — Вы не должны их слушать. Это симптомы, а не… не откровения. Зандик лишь скользнул взглядом по пациентам. — Ассоциативная синхронизация, — равнодушно бросил он. — Ожидаемо. — Это ребёнок, — прошипел Амуди. — Он повторяет то, что слышит. — Скорее то, что усваивает, — поправил его Зандик. — Разница принципиальная. Арбааз снова заговорил, теперь тише, почти шёпотом: — Если не больно, значит, нас готовят. Авин улыбнулся. Амуди, стиснув зубы, отвернулся. Зандик поморщился — скорее от однообразия сцены, чем от услышанного, — и вышел из помещения, не оглядываясь. В один из дней планового осмотра, открыв дверь палаты, он сразу почувствовал резкий, тяжёлый запах. Глаза быстро нашли причину: объект номер III лежал на полу, а рядом, прислонившись спиной к стене, сидел объект номер II. Его поза выглядела странно собранной, а голова была неестественно наклонена набок. В руках у него поблёскивал окровавленный скальпель. Зандик быстро оценил картину. Тело объекта номер III лежало неестественно вывернутым, словно сломанная палка. На полу темнело пятно, уже успевшее въесться между плитами. Он протянул руку к Авину и аккуратно вынул инструмент из его уже ослабевшей хватки, вытер лезвие о край халата и положил на металлический столик. В блокноте появились несколько строк: «В дальнейшем исключить доступ подопытных к острым инструментам». Наконец-то появились необходимые материалы. Амуди подал заявление об увольнении в тот же день. Он не задержался ни для объяснений, ни для прощаний. Тем временем объект номер IV, находившийся на самой тяжёлой стадии, не демонстрировал сколь-нибудь выдающегося прогресса: рана на руке всё ещё не заживала, конечности оставались онемевшими, пациент не мог самостоятельно удерживать предметы, а непрекращающаяся рвота не отступала. Однако появление новых корост было остановлено, а некроз, пусть и не регрессировал, дальше не распространялся. Зандик видел наибольший потенциал именно в этом подопытном. Откровенно говоря, его случай действительно был самым интересным — чем дальше в лес, тем больше дров. И если механизм наладил работу, но отдельные детали уже не поддаются восстановлению, остаётся лишь одно — заменить их. Это стало бы логичным этапом проверки уже не гипотезы, а теории. Воздух в помещении пах горькими отварами и металлом. Зандик перевернул страницу в блокноте. — Объект номер III… оказался наиболее пригодным… — бормотал он, записывая слова. — Кожа сохранила… эластичность… Он закончил заметки и остановился у кровати. Затем поправил фиксирующий ремень на запястье пациента и поставил карандашную отметку. — Номер IV. Пока не пытайся двигать левой рукой. Новая конечность должна прижиться. Смерть подопытных II и III в итоге нельзя было считать провалом: прежде всего — это был результат. Тем более что материалы, полученные из этих образцов, оказались наивысшего качества. Поначалу чужая рука и фрагменты пересаженной кожи объекта III скорее мешали Аббасу: он не мог привыкнуть к изменившимся ощущениям, движения выходили дёргаными. Иногда во время судорог он разрывал швы до крови, не осознавая этого. Зандик не стал бы спорить, если бы кто-то заметил, что работа выполнена не слишком аккуратно — в конце концов, он не врач. Пока система функционировала, нюансы его не интересовали. — Меня зовёт Бог, — как-то произнёс подопытный. Его постоянно дёргало. Зандик раздражённо вздохнул. — Ты всерьёз считаешь, что это что-то большее, чем обычные вибрации дюн? Он отступил на полшага, наблюдая, как у пациента вновь сбивается ритм дыхания. Обычно он не вступал в разговоры с объектами своих экспериментов, но номер IV уже почти неделю твердил одну и ту же мантру. От монотонного бормотания чужих молитв у Зандика вянули уши. — Доктор… Ты не понимаешь. Они ждут меня… — Аббас дёргался, пытаясь приподняться, беспомощно дёргая фиксаторы. — Как будто ты им нужен, — усмехнулся Зандик. — Ты просто недостоин их слышать! — закричал он, сорвавшись на хрип. Снова пришлось его усмирять. Со временем состояние объекта номер IV начало стабилизироваться. Физиологические показатели выравнивались, реакции на внешние раздражители становились предсказуемыми. Психологические отклонения больше не носили хаотичный характер: Аббас всё чаще молчал, иногда вовсе не реагируя на сигналы. Пациент стал управляемым. К Зандику пришло осознание — управляемый носитель будет стабильнее любого автономного механизма. Аббаса можно было трансформировать в живое оружие — и это стало следующим шагом проекта. «Увеличение количества инъекций и концентрации вещества повышает эффективность носителя и не приводит к физиологической деградации. Основным ограничивающим фактором остаётся психологическое состояние объекта. При условии постоянного контроля и своевременной коррекции поведенческих отклонений потенциал применения представляется достаточно высоким». Когда доза введённых останков божеств почти удвоилась по сравнению с исходной, Аббас всё ещё сохранял стабильность. Ожидаемыми были психозы и иные расстройства, однако пациент, похоже, просто терял связь с реальностью. Единственным, что он иногда говорил, были просьбы к доктору остановиться. Позже объект начал утверждать, что руки и кожа разговаривают с ним — будто Арбааз и Авин обращаются к нему с небес. Он часто вертел в руках ту самую конфетницу, которую когда-то делил с Арбаазом. — Не двигайся, — говорил Ибрагим, корректируя подачу раствора. — Если собьётся ритм, будет хуже. — Их уже забрали, — тихо отвечал Аббас. — Они ждут. Сказали, что ты тоже скоро поймёшь. Ибрагим тяжело вздохнул. Он заходил к подопытному для коррекции дозировки и проверки жизненных показателей и каждый раз отмечал, что «улучшением» это состояние можно было назвать лишь формально. — Это просто побочный эффект. Успокойся. Мы скоро и это исправим. Но Аббас уже не слушал. Однажды Зандик не обнаружил объект номер IV на привычном месте. Вместо него на кровати лежал задушенный Ибрагим — с перекошенным воротником и судорожно сжатыми пальцами. Помещение выглядело почти так же, как всегда. Ни беспорядка, ни следов борьбы. Лишь отсутствие пациента делало картину окончательно ясной. Фатальный, но ожидаемый исход эксперимента, вышедшего за допустимые рамки. Да, ожидаемый. И всё же как же это раздражало. Он учёл параметр — психическую нестабильность подопытного, — но придал ему недостаточный вес. Это была серьёзная ошибка. Упущение. Причина поражения. Провал. Он прижал пальцы к губам, не сразу осознав, что делает. Зубы впились в кожу. Сильнее, чем следовало. Ещё. Боль пришла с запозданием. Он резко, хрипло выдохнул и только тогда опустил руку. На пальцах была кровь. Глупая реакция. Он перемотал пальцы бинтом — слишком туго. Ткань быстро пропиталась, и Зандик был вынужден перемотать ещё раз. На этот раз аккуратнее. Этого было достаточно. Здесь больше никого не осталось. Дальнейшее пребывание в Дар аль-Шифе утратило всякий смысл. Позже мудрецы признали содержание подобного проекта неэффективным, методологию — неоправданной, а сам инцидент — возмутительным. Медицинское обслуживание объявили невозможным. Имя Зандика больше не фигурировало ни в одном документе Академии. Его лишили всего: статуса, обязательств, места, где он хотя бы сколько-то значил. Пришлось скитаться по случайным пристанищам. Караванные стоянки, временные поселения, заброшенные исследовательские посты — всё, что мог себе позволить юноша. Надолго он нигде не задерживался — слухи расползались, как зараза. «Говорят, он совсем поехавший». «Противный маньяк! Слышала, что вытворял…» «Это же его выгнали из Академии?» Подобные суждения звучали не раз и не два. «Монстр». На это Зандик не считал нужным реагировать. Всё было до отвращения… привычным. Одинаковые интонации, похожие формулировки — ровно как тогда, когда его выгнали из родного дома. Смешно, но даже причина повторилась. Зандик не позволял себе мариновать эту мысль. Вместо этого он выводил на полях блокнота другие выводы: «I. Гипотеза верна: стиль работы Академии не позволяет совершить прорыв в исследовании. II. Однако изгнание всё же сопряжено с убытками. Нужна подходящая среда для научных изысканий». Со временем, куда бы он ни пошёл, его преследовало навязчивое чувство, будто за ним кто-то наблюдает. Оно не вызывало тревоги, но и не отпускало ни на миг. Словно что-то не сводило с него глаз. Этот кто-то никогда не показывался — по крайней мере, до определённого момента. Бредя среди песков пустыни, как неприкаянный, Зандик не имел точного пункта назначения. Пока что целью было одно — не сдохнуть бессмысленно. Пот стекал каплями по лицу, пряди волос неприятно липли ко лбу. Жажда напоминала о себе: во рту пересохло, язык словно тяжелел, а слюна становилась вязкой и горькой. Вдруг вдали проступила величественная фигура — мужчина в тёмном одеянии, резко контрастирующем с песком. Он шёл прямо навстречу Зандику. Ровно и неспешно, словно только сейчас решил, что пора выйти из тени. Зандик остановился. Он не задавал вопросов первым. Пока просто молчал. Мужчина заговорил лишь через несколько секунд, когда приблизился на расстояние, с которого уже не пришлось бы повышать голос: — У Академии странная привычка: она тщательно выпалывает всё, что растёт быстрее остальных. — Скорость тут ни при чём, — парировал Зандик. — Им просто не нравится направление роста. — Возможно, — мужчина выгнул светлую бровь. И добавил: — А если я скажу, что есть те, кого интересует не чистота почвы, а урожайность? Зандик фыркнул. Ну да. Чего ещё ждать от тех, кто приходит к таким, как он. — Скажу прямо: мы преследуем свою цель, — продолжил незнакомец. — У нас есть идея, но не хватает исполнителей. Он говорил так ровно, будто констатировал факт. — А у вас есть потенциал, но не хватает ресурсов. Зандик не отвёл взгляда. Не возразил. — Так не могли бы мы быть полезны друг другу? Незнакомец сделал паузу. — Тем более что наши интересы частично совпадают. На лице юноши растянулась улыбка куда шире, чем того требовал момент. — Вас интересует «сверхчеловек»? — Мы, Фатуи, давно ищем того, кто не побоялся бы выйти за рамки, заданные Небесным Порядком, Глазами Бога и их барьерами. Слухи вывели нас на одного еретика. Фатуи. Зандик хмыкнул. Похоже, они тоже успели понять: если правила всегда против тебя, соблюдать их нет никакого смысла. — Меня знают как Пьеро, я Первый из… Но юноша заговорил ещё до того, как Пьеро успел закончить: — Если ваша страна выделит мне достаточно ресурсов и времени, я смогу создать даже вашего так называемого Архонта… — он говорил быстрее, чем раньше. Щёки покраснели — то ли от жары, то ли от всплеска, а глаза болезненно блеснули: — Вас интересует, как? Пьеро не ответил сразу. Лишь скользнул по собеседнику взглядом — осторожным и одновременно одобрительным. Зандик почувствовал, как внутри всё сжалось от напряжения. Губы пересохли, ладони вспотели. Он переспросил: — Вы тоже назовёте меня «монстром», «безумцем»? Прогоните с вилами и палками, как люди из моих краёв? Пьеро помолчал несколько мгновений и сказал: — Если ты выдержал холод этого мира, значит, в тебе есть желание жечь. Готов ли ты? Истина не терпит ограничений — и, похоже, даёт шанс тем, кто готов их переступить. Зандик прерывисто выдохнул. Фатуи уловил реакцию — резонанс. — Прекрасно. В таком случае мы можем считаться коллегами. Юноша сглотнул ком в горле, а Пьеро смерил его внимательным, глубоко оценивающим взглядом: — А что до твоего имени… предлагаю: Доктор. От удивления и от того, насколько ироничным было это звание, Зандик не удержался от короткого, почти неуместного смешка.