Учёный — символ красоты, поэтому сфера интересов: Человек

— Скажу откровенно: я не считаю этот проект достойным финансирования. Панталоне придвигает бумаги ближе к краю стола. Дотторе наклоняется вперёд. — Серьёзно? Я рассчитывал хотя бы на конкретные замечания. Панталоне поднимает взгляд на собеседника. Стёкла его очков тускло поблёскивают — отражают сомнение. — Замечания простые, — отвечает он. — Проект не даёт гарантий, не обещает стабильности и требует едва ли не звёзд с неба. Дотторе вздыхает. Слышать подобное от членов Фатуи давно стало классикой. Это всегда было разновидностью испытания — негласного соревнования, где проверяли, кто первым позволит себе уступить. Но Панталоне был другим. В его системе ценностей гордость никогда не существовала отдельно от материальных активов. Девятый измерял морой всё — даже расстояние. Впрочем, этот показатель не всегда был физическим: при такой единице измерения расстояние могло означать и логистический маршрут, и временные затраты, и ту дистанцию, на которой он держал врагов и союзников. Похоже, для него эти понятия принципиально не различались. Из каждого можно было извлечь выгоду — отличались лишь способы. Дотторе быстро понял: спорить с Дельцом о целесообразности — занятие бесполезное. Целесообразным Панталоне мог бы счесть, скажем, поставки хлеба в регионы голода, но из казны на это не ушло бы и копейки. Поэтому акцент пришлось сместить на масштаб. — Полностью согласен — требования немалые, — произносит Дотторе и делает паузу. — Но и отдача соответствующая. Панталоне не реагирует — ждёт конкретики. — Если Глаз Порчи будет менее активно забирать жизненную энергию носителя, мы получим иное соотношение затрат. И накопление опыта. Дотторе ожидает знакомого вопросительного наклона головы. Девятый именно так и делает. — Продолжай. — Солдаты с Глазом Порчи выбывают довольно… рано, — Дотторе подбирает слова, — из-за отказа организма. Затраты на ресурсы, вооружение, подготовку просто не успевают окупиться. — Ты предлагаешь лечение? — уточняет Панталоне. — Скорее предварительную адаптацию. Коррекцию реакции организма, — поясняет Доктор. — Как вакцина. Заметив скепсис во взгляде коллеги, он добавляет: — Разумеется, гарантий я не даю. Нужны время, материалы и несколько подопытных… Дотторе снова выдерживает паузу: — Однако при любом результате это путь к оптимизации. Девятый молчит. Прищуривается. Значит, взвешивает. Осталось лишь дожать. — А если разработка окажется успешной, не стоит исключать вероятность, что и тебе захочется… Но Панталоне обрывает его и откидывается на спинку дорогого кожаного кресла: — Ладно. Я подумаю… Только помолчи. И без тебя голова раскалывается. Ох уж этот Делец и его мигрени. Пожалуй, когда-нибудь стоит заняться и этим. Дотторе покидает тусклый кабинет. С Панталоне всё как всегда — ни согласия, ни прямого отказа. Подобными интонациями и многозначительными формулировками Девятый, разумеется, просто поддерживал образ. Для Фатуи репутация была чем-то вроде разменной монеты — её можно было не только тратить и накапливать, но и пробовать на зуб, проверяя, насколько она настоящая. Именно здесь Доктор окончательно определился: в общей формуле успеха репутация весит больше любого аргумента. В памяти всплыл мелочный случай. Тогда один из рядовых солдат задал технический вопрос о модификации снаряжения. Вопрос, который следовало адресовать Доктору. Ведь проект был его. Формулы — его. Решения — тоже. Однако… — Он спросил тебя, а не меня, — бросил Дотторе, когда коридор опустел. Розалина, к которой тот рядовой и обратился, скользнула взглядом по коллеге. — Видимо, разговор со мной кажется им менее напряжённым, — ответила она. — С чего бы это? — Дело, вероятно, в твоей репутации. Дотторе коротко усмехнулся: — У меня есть репутация? Риторический вопрос. Розалина помолчала несколько мгновений и всё-таки сказала: — Им кажется, что твои теории и методы… — она приложила палец к подбородку, подбирая корректную формулировку, — …пугающие. — Пугающие? — подсказал Дотторе. Розалина лишь хмыкнула и отвела взгляд. Дотторе, задумавшись, переспросил: — Думаешь, я и правда пугаю? Её мнение уже не имело значения — Доктор увидел действенный способ использования такого понятия, как восприятие. В конце концов, это всего лишь рычаг: нужно лишь знать, в какую сторону давить. Раньше казалось, что чужая оценка — не что иное, как помеха, блокирующая доступ к работе. Со временем выяснилось: стоит лишь поработать над собственным образом, и отношение людей меняется быстрее, чем их убеждения. Там, где прежде требовали объяснений, теперь ждали результата; там, где сомневались, — молчали. Однако любой инструмент без практического эффекта остаётся обузой, и потому из репутации Доктор закономерно вывел производную — авторитет. Это давало куда больше возможностей. И если основные законы мира — жизнь и смерть, время и пространство — логике не подчиняются, то человеческие конструкции вроде авторитетности и влияния поддаются ей безупречно. Такую теорию вывел Дотторе. Оставалось лишь подтверждение. Им стал Скарамуш. Шестой Предвестник был сложным случаем. Не из-за устройства механизма — из-за характера. Он часто действовал импульсивно, с избыточной уверенностью в собственных выводах, но при этом поразительно быстро усваивал навязанные рамки. Один из самых устойчивых образцов — именно из таких Дотторе извлекал максимум. Он входит в лабораторию — Сказитель уже ждёт. Лежит на узком смотровом столе, руки свободно опущены вдоль тела. Смотрит в потолок. Заметив Доктора, даже не поворачивает голову — лишь на мгновение переводит на него взгляд и тут же снова упирается глазами вверх. — Ты долго, — с скукой отмечает кукла. — Неужели скучал по мне? — с иронией отвечает Дотторе, подходя ближе к Шестому. — Хотя ты сам не показывался довольно долго. — Ну извини, — фыркает тот, — за полгода в Бездне не нашлось случая тебя навестить. Дотторе хмыкает, не считая нужным отвечать на укол. — Ну и что на этот раз? — бросает он, бегло осматривая Шестого. — …Стабилизаторы, — кривится тот. Снова? Дотторе вздыхает. — Похоже, за столько лет ты так и не научился осторожности, — сухо замечает он и тянется к инструментам, сдвигая защитную панель. Скарамуш безразлично пожимает плечом. — Осторожность присуща людям, — произносит он. Доктор делает мысленную пометку: несмотря на время, опыт и все попытки дистанцироваться, одержимость Шестого человеческой природой никуда не делась. Прекрасно. Эта фиксация на «человеческом» играла ему на руку. Скарамуш был настолько увлечён идеей отвергнуть чувства и слабости, что почти не замечал, как им манипулируют. Почти как куклой. Дотторе едва заметно усмехается — скорее рефлекторно, чем осознанно. — Что смешного? — спрашивает Скарамуш, слегка сведя брови. — Ничего, — спокойно отвечает учёный. Он меняет угол инструмента, и Скарамуш медленно выдыхает — точно так же, как и десятки раз до этого. Ни разу во время технического обслуживания Шестой не попросил снизить чувствительность сенсоров. — Ты такой терпеливый, — одобрительно говорит Доктор. — Впечатляющий параметр. — Следи за языком, — цедит Сказитель. Раньше он так не отвечал. Видимо, слишком поверил в себя. Когда куклу только приняли в Фатуи, она предпочитала молчание — особенно когда другие оценивали. А ещё в те времена, когда Скарамуша называли Кабукимоно, он охотно принимал человеческое внимание, не видя в нём ни риска, ни угрозы. Это наивное мировоззрение Дотторе разрушил быстро. Это не было сложной задачей. Потребовалась всего одна смерть, одно кровавое сердце — своеобразный контейнер чужой злой воли, — и несколько несложных манипуляций с кузнечным горном. И вот результат: уже столько лет Скарамуш ломает голову над тем, что чужое предательство — столь отвратительный и мерзкий поступок — спасло ему жизнь. — Скоро я отправлюсь в Инадзуму, — сообщает Шестой. — О? И каков план? — спрашивает Дотторе, не отрываясь от инструментов. — Забрать Сердце Бога Электро Архонта. — То есть то, что по праву принадлежит тебе? — поддевает Доктор и резко фиксирует зажим, не давая Скарамушу ответить сразу. Сказитель судорожно выдыхает, пальцы на миг напрягаются, но затем он берёт себя в руки. — Не приписывай мне таких примитивных амбиций. Предсказуемая реакция. Дотторе молчит. Продолжать не требуется. Теперь Шестой накрутит себя сам. — …Ты ведь не пытаешься сказать, — наконец произносит он, не глядя на Доктора, — что мне чего-то не хватает? Ответ не следует сразу. Пусть вопрос повиснет. Достаточно долго, чтобы Скарамуш начал раздражаться. Когда кукла впервые попала в руки Доктора, тот исследовал каждый её шарнир, разобрал до мельчайших деталей, раскрыл маленькое ядро — и всё же не нашёл причины, по которой люди Татарасуны были готовы принять Кабукимоно. Отсюда Дотторе сделал вывод: столь нереалистичный союз мог существовать лишь ограниченное количество времени — до тех пор, пока людям не наскучит. — Человеческий мозг тянется к новому, он любит анализировать и проводить параллели, — объяснял учёный, — но как только всё становится понятным, аномалия либо превращается в объект эксплуатации, либо отправляется на свалку… Скарамуш тогда слушал внимательно, словно это была вводная инструкция для новобранца. — …как ненужная игрушка, которая больше не способна развлекать. С учётом его лабильности он впитывал информацию, как сосуд. Впрочем, сосудом Скарамуш и был. Довольно скоро у него сформировался собственный вывод. Сердце спасло Кабукимоно не потому, что было «человеческим», а потому что оказалось достаточно плотным, отравленным и сформированным, чтобы выдержать то, что разрушало остальных. А Сердце Бога — тот же контейнер. Просто образец с улучшенными характеристиками. — Если источник происхождения носителя божественен, — наконец отвечает Доктор, корректируя настройки, — логично предположить, что это лишь стартовый параметр, а не вершина. — Что ты имеешь в виду? — раздражённо переспрашивает Скарамуш, бросая на него взгляд. — То же, что и всегда, — спокойно говорит он. — Ты мог бы достичь большего. Скарамуш кривится. — Не проецируй на меня свои амбиции, — цедит он. — Это вам, людям, нужно что-то кому-то доказывать. Его тело дёргается от движения инструмента. После короткой паузы он добавляет, тише, но с той же злостью: — Мне это ни к чему. Дотторе отступает на полшага. Брови на мгновение поднимаются, и он издаёт короткий, сухой смешок. — Любопытная интерпретация, — наконец произносит Доктор. — Но это всего лишь эксперимент. Ничего более. — Называй как хочешь, — с презрением бросает Скарамуш. Ещё какое-то время работа шла в тишине — лишь ритмичные движения инструментов и ровное гудение стабилизаторов. Вдруг за дверью раздался стук и знакомый голос: — Это я. Можно войти? Дотторе едва заметно морщится. Омикрон. Тот же цвет волос, та же фигура, тот же голос. Всё как у Дотторе. Разница скрывалась внутри — в зафиксированном состоянии сознания. У Доктора убеждения деформировались со временем. У Омикрона и прочих аугментаций мышление, зафиксированное в момент создания, оставалось неизменным. Это действовало на нервы, но Дотторе был готов терпеть дискомфорт ради эффективности — а «сегменты» были слишком полезны. — Один из наших исследовательских институтов в Ли Юэ уничтожен. Данные противоречивы, причина пока неизвестна. Доктор на миг отрывается от Скарамуша, который всё это время молча наблюдал. Тот апатично отводит взгляд. — Досадно, — произносит Дотторе. — Передай Ипсилону: пусть выяснит, что произошло. Потом доложит мне. Сигма кривит губы: — Ипсилону? Он раздражённо вздыхает и в итоге отвечает: — Ладно. Похоже, клоны симпатизировали друг другу не больше, чем своему создателю. Сигма покинул лабораторию. Дотторе ещё мгновение смотрел на закрытую дверь. Собственные версии никогда не были приятными собеседниками. Впрочем, терпеть их оставалось недолго. Позже, в храме Сурастаны, самый эгоистичный из клонов Дотторе — модель Омега — уже вёл переговоры с Владычицей Мудрости. Выяснилось, что сама концепция аугментаций была ей неочевидна. Был ли смысл объяснять столь очевидные вещи Богине Мудрости? Как высшее существо, способна ли она вообще постичь подобное желание? — Мне недостаточно наблюдать за миром лишь в настоящем, — объяснял Омега. — В таком случае выпадает слишком важное измерение — время. Дотторе создал «сегменты» — преодолел ограничения тела, сделав своих клонов не только неподвластными старению, но и лишив каждого из них возможности изменить систему мышления. Тем самым он сохранил целостность собственного взгляда на мир. Помог Шестой Предвестник и его бесценные материалы — вклад, без которого дальнейшее развитие проекта Доктора было бы невозможно. В ответ он даже отблагодарил, впоследствии сделав из Сказителя рукотворного Архонта. Или хотя бы попытался. Скарамуш был создан на основе запретных учений Каэнри’ах. Ничего меньшего от Электро Архонта Дотторе и не ожидал. Он усовершенствовал формулу — добавил частицу себя, манипуляции с собственным сознанием, использовал артерии земли и их аномалии, а также биомехатронику. В итоге он получил кибернетическую аугментацию. Интересно, какой взгляд на всё это у Малой Владычицы? — Ты искажаешь само понятие жизни, — с отвращением бросила Дендро Архонт. В её глазах читалось непонимание. Никаких сюрпризов. Омега сдержал вздох. — Жизнь по своей природе связана с множеством правил и ограничений, — продолжала она, — каждое из которых имеет своё значение и первопричину. Их нельзя нарушать по прихоти. Омега слушал, пропуская её суждения мимо ушей. То, что божество мудрости оказалось сковано рамками восприятия, выглядело поразительно иронично. Она, вероятно, исходила из того, что ограничения имеют ценность сами по себе. Для неё законы означали стабильность — а именно она и является главным ресурсом правителя. Единственный просчёт, который видел Омега: Нахида не ставила под сомнение оптимальность этих правил. Впрочем, спорить с кем-либо в Сумеру, как подсказывал опыт, было пустой тратой времени. Омега соглашается: — И правда, человеку по своей природе сложно примириться с самим собой, а тем более — с собой из другого времени. Ни капли лжи. Но сейчас думать хотелось совсем не об этом. Есть цель — Сердце Бога. Разговоры о столь опостылевших сущностях, как собственные клоны, лишь действовали на нервы. — Сердце Электро Архонта — трофей, доставшийся мне после победы над одним из ваших Предвестников, — спокойно произносит Нахида, не выдавая эмоций. — Теперь, раз ты хочешь забрать у меня этот приз, будет справедливо, если ты заплатишь за него определённую цену, верно? О. Вот оно. Омега настораживается. — Как насчёт того, чтобы уничтожить остальные «сегменты»? Вот как. Похоже, этой темы было не избежать. — Хочешь таким образом ограничить меня, самого опасного врага страны мудрости? — отвечает Омега, стараясь звучать недовольно. — Это равносильно тому, чтобы лишить меня «глаз» в измерении времени. Его возмущение было уже призрачным. Если прислушаться, в нём угадывалось… ожидание. Как Кусанали узнала, что Омега был сыт «их» придирками по горло? Вероятно, разглядела это, находясь в заточении, в клетке сознания. Разумеется, Всеведущая Богиня Мудрости не может ошибаться. Однако раздражение, которое вызывали другие «срезы», было скорее инженерным, нежели эмоциональным. Некоторые сегменты — чаще ранние версии Доктора — сохраняли устаревшие критерии и неверно интерпретировали происходящее. Они мешали движению вперёд. Поздние же экземпляры смотрели на мир под совершенно иным углом. «Оригинал» боялся ретроспективной слепоты — потому и выковал самого себя в разных вариантах. Но вместе с тем он породил бессмысленный и алогичный фоновый шум. — Как ты и говорил, примириться с собой непросто, — произносит Нахида. Её губы сжаты, а взгляд устремлён на Предвестника, будто она пытается увидеть его насквозь. Через мгновение она спрашивает: — Но ты ведь так умён. Удалось ли тебе это? Она схватывает быстро. Омега молчит ровно миг и затем отвечает: — Если ты считаешь, что разные версии «меня» эквивалентны одному Сердцу Бога… тогда по рукам. Кусанали даже удивляется. Впрочем, не подаёт вида и лишь уточняет: — Ты совсем не огорчён. Неужели отношения между «вами» настолько плохи? Омега усмехается. Среди прочих версий он был единственным, кого не сковывали такие вещи, как коллективная структура или желание кому-то угождать. А значит, он — наиболее полезная единица. И по праву наибольшей функциональности может позволить себе столь радикальные решения. Но Дендро Архонту знать об этом необязательно. — Не думаю, что эта тема заслуживает обсуждения, — отрезает Предвестник. — Обменять ненужные личности на Сердце Бога — разве можно назначить себе более высокую цену? В конце концов, Омега считался самым эгоистичным «сегментом». Когда большинство «срезов» было уничтожено, Дотторе вовсе не испытал ни гнева, ни разочарования — он почувствовал облегчение. Ведь «сегменты» столь затратны. А Сердце Бога — невероятно уникальный актив. В этом случае взгляды Омеги и «оригинала» совпали идеально. В конце концов, глаза прошлых версий себя — не единственный способ смотреть на мир под разными углами. И возможность доказать это представится совсем скоро. В самом начале пути Дотторе интересовало улучшение человека как механизма. Снятие ограничений, исследование рамок и пределов — всё это звучало величественно, но всё же не невозможно. Однако с момента его рождения прошло почти пятьсот лет. Дотторе сумел победить и собственное старение. Снова отошёл на шаг дальше от обычных людей. Но пригоден ли смертный мозг для линейного мышления на протяжении столь долгого времени? За такой срок идея Дотторе просто не могла не мутировать. Это не походило на эрозию богов, когда рассудок расщепляется под давлением времени. Это был всего лишь один из механизмов человеческого вида — эволюция. Тейват — контейнер. Архонты — шуты. Люди — звери, запертые в ловушке и даже не подозревающие об этом. — Возможно ли достичь сингулярности? — размышлял вслух Доктор. — Точки, в которой законы, правила и прогнозы перестают работать, а величины превращаются в бесконечность и делают систему непредсказуемой? — Разве существует непредсказуемое? — ответила Коломбина, однажды услышав его рассуждения. — Всё связано судьбой. Она не ошибалась. «Судьба» — то, что Небесный порядок навязал этому миру. Как и фальшивое небо. Как и Глаза Бога. Как и вера в Селестию и Архонтов. Но что недоступно взору Первого Престола? Явление, которое не способны контролировать ни Тени, ни Фанет. То, что не может учесть Ирминсуль. Сошедшие. Конечно, это логично. Над ними не стояло ничего из порядков этого мира. Тейват для них — одна планета из множества прочих в огромном космосе. Даже Каэнри’ах когда-то создала убежище для чужеземцев, надеясь, что однажды к ним прибудет нисшедший. Золотых времён Каэнри’ах Дотторе не застал, но наследие разрушенной нации отлично доказало: стандарты мира уже не раз ставились под сомнение. Тейват наскучил Второму Предвестнику. Доктор просто… выдохся. Крайне буднично. Но он не мог прервать этот эксперимент. На этом этапе уже перестало быть ясно, является ли усовершенствование целью — или лишь способом её достижения. А остановиться значило бы признать преграды. Поэтому, не в силах отказаться от большего, Доктор добавил новое звено в цепь своего замысла: создать мир, который не подчиняется действующим законам. И кто должен был его возглавить? Кандидатов лучше самого Дотторе, естественно, не существовало. В конце концов, только такой исследователь, как он, способен постичь истину и рассказать о ней. Подопытным теперь стал он сам — точнее, он в теле Омеги. Замысел требовал немало ресурсов и времени: изучить силу Лун, воскресить Грешника, устроить проблемы на границах Тейвата, даже обратиться к гиперборейцам из прошлого. В итоге, собрав данные, он сумел создать собственный Лунный Светоч. То, что Коломбина не подчинилась и сбежала со своей реликвией в Отражение, на эксперименте существенно не сказалось. С полученной мощью Доктор мог делать всё, что вздумается. Хочешь — останавливай время. Хочешь — создавай подпространство. А если наскучит — можно залезть в чужую голову. Чем он и занялся. Казалось: что сложного в том, чтобы убедить такого пришельца, как Путешественник, встать на сторону «зла»? В конце концов, у среднестатистической публики нет ничего полезного, что она могла бы предложить самому Сошедшему. Разве не очевидно, что так называемые товарищи просто эксплуатируют «всесильного Путешественника»? И не только люди. Архонты, божества — они поступали точно так же. Достаточно лишь показать, продемонстрировать, что Доктор способен дать куда больше, чем все они вместе взятые. В конце концов, Путешественник — просто приблуда. Ни дома, ни настоящих друзей, ни семьи — ведь даже родная сестра его покинула. — Отношения между людьми в конечном счёте всегда заканчиваются конфликтом чувств и интересов, — говорил Дотторе, расхаживая по иллюзорному измерению. — Но у богов всё иначе. А у нас с тобой — тем более. Он вновь проверял реакцию оппонента. Пока что тот реагировал скептически. Иногда — даже агрессивно. Значит, нужно давить сильнее. — Я поднялся на вершину — передо мной открылся необъятный горизонт. А ты никогда и не был обычным человеком, — продолжил Дотторе. Он показал ещё пару трюков с помощью видений — лёгкая демонстрация — и добавил: — Сошедший, я покажу тебе мир. Доктору было мало масштаба богов. Они были просто функцией. Судьба — системной переменной. А людей он давно перерос. Единственное, что ещё его интересовало, — то, что нельзя предсказать даже с высоты. Сошедшие — не объект зависти, а единственное доказательство того, что сингулярность возможна. Но… — Я не заключу сделку с лживым безумцем. Тезис, который Путешественник повторял раз за разом, облекая мысль в разные слова. Он гордо поднимал голову и отводил взгляд в сторону, будто Доктор не стоил даже взгляда. Что ж, не впервые. Однако с Сошедшим приходилось считаться. Дотторе не оставалось ничего, кроме как пытаться втиснуть правильный вывод в голову собеседнику. Подход был разносторонним: пришлось затронуть тему самого мироустройства, отношений между людьми, апеллировать к так называемому героизму, предложить мгновенную награду — возвращение сестры… Он даже продемонстрировал масштабы своей нынешней силы и безнаказанности как её следствия. И каков был результат? Путешественник выкинул кое-что неожиданное. — Герои не нападают со спины. Наверное, я никакой не герой. Меч вошёл под лопатку. Холодная, презрительная интонация в чужом голосе. Такой резкий отказ. Возможно, Дотторе допустил ошибку. Недостаточно сблизился с оппонентом прежде, чем начал «промывать мозги»? Собрал мало данных? Не учёл какую-то переменную? А может — предложил слишком мало? Похоже, Путешественник и сам не понимал, на что способен, если воспользуется собственным потенциалом. Впрочем, это лишь подтвердило: Сошедшие — враги ограничений. Даже Дотторе не сумел предсказать ход событий. И всё же как учёного этот результат его разочаровал. Доктор не мог понять: как кто-то в здравом уме способен отказываться от возможностей? От роста? От власти? Дотторе медленно выдохнул. Да — это была злость. Почти ярость. Коломбина и Сандроне. Что они могли дать Сошедшему? То ли сила дружбы насквозь проела чужой мозг, то ли этот искатель приключений чего-то не понимал… Или не понимал сам Дотторе? — Умри… Задыхаясь, прохрипела Сандроне. Не то чтобы Дотторе когда-нибудь ожидал от неё комплиментов. Седьмая Предвестница падает на землю, глухо ударяя твёрдым телом. Движения не было, признаков жизни тоже. Хорошо. Он убил Марионетку. Или правильнее сказать — вывел из строя? Неважно. В любом случае она перестала быть препятствием. Может, теперь его аргументы покажутся Путешественнику более убедительными? — В качестве исключения я дам тебе второй шанс. Ты всё ещё можешь присоединиться ко мне, — свысока произнёс Доктор. Прямо сейчас он стоял — парил — выше всех, кто столпился на платформе. Выше даже Сошедшего. Сила ощутимо разливалась по венам. Довольно приятное состояние. Неужели боги всегда чувствуют себя так? Дотторе продолжил: — Ты прекрасно видишь, какой силой, какой властью я наделён. Почему бы не воспользоваться такой возможностью, не открыть для себя новые горизонты? Он вглядывался в лицо противника, пытаясь заметить хотя бы намёк на растерянность. Подтверждение незыблемости собственной системы. Но Путешественник не произнёс ни слова. Казалось, состояние сломанной Марионетки волновало его больше, чем выгодные предложения. Вероятно, он ещё не дошёл до понимания, что в любом эксперименте придётся мириться с потерями. — Сандроне всегда была такой: по-настоящему никому не доверяла и терпеть не могла делиться результатами исследований, — высказался Доктор. — Поразительно, что ей удалось извлечь и оптимизировать формулу мира, опираясь на столь обширные данные. Он не дал времени на ответ и сразу же продолжил: — Но беда в том, что она не привыкла доверять людям. Допусти она кого-то ещё к своим вычислениям — у вас оставался бы хотя бы какой-то шанс на победу. Дотторе иронично цокнул языком. — До чего же неприятно побеждать твердолобых глупцов. — Тебе не приходило в голову, что люди меняются? — вдруг отозвался Путешественник. Меняются? Дотторе поморщился. Слово, которым обычно прикрывают незнание причины. Когда эффект пытаются выдать за волю. Изменение без механизма — это миф. Но Путешественник ещё не готов к таким открытиям. Это читалось по его лицу. — Сбежавшая Коломбина была уже другой. И Сандроне тоже изменилась. Кем бы ты ни прикидывался, я отлично знаю: ты сам никогда никому не доверяешь, — добавил он. Сошедший дерзко взглянул на Дотторе — мол, и как ты это опровергнешь? Но Доктор не мог. — Таким ты меня видишь? — переспросил он. Путешественник молчал. Значит — да. Дотторе на мгновение замер. Ну и пусть. Возможно, он прав. Дотторе построил систему, в которой доверие не требуется. Второй Предвестник не доверял коллегам — только манипулировал ими. Людей использовал, богов обесценивал. Даже собственные сегменты — просто утилизировал. Доверие — риск. Риск — неконтролируемый показатель. Такой социальный конструкт был лишним, пока существовал контроль. А что Путешественник сможет противопоставить этому? — И что теперь ты можешь сделать? — сухо поинтересовался Дотторе. Ответа не было. Зато инициатива просто перестала ему принадлежать. Коломбина появилась не вовремя. И, что хуже, оказалась эффективной. Похоже, ей удалось вернуть мощь своих заключённых сестриц. Против объединения двух сил — Сошедшего и Богини Трёх Лун — Дотторе, увы, не смог устоять. До чего же грубо. Но он всегда придерживался принципа: вовремя сбежать куда целесообразнее, чем бессмысленно сдаться. Инициировав собственную смерть, Дотторе покинул Нод-Край. Растворился — будто никогда и шага не ступал на благословенные Луной земли. Результатом эксперимента, разумеется, никто не остался доволен. Царица приказала расследовать деятельность Доктора и его самоуправство. Коллеги, которые и прежде не испытывали к нему симпатии, теперь и вовсе возненавидели. Столько важных фракций Тейвата объединилось, чтобы остановить его, — они тоже считали его преступником. Репутация получила… неприятные корректировки. Это даже напоминало времена Академии. Тогда самодеятельность Доктора тоже сочли неприемлемой. Но за столько лет он изменил отношение к подобным вещам: теперь он никому ничего не доказывал — что с ним стоит считаться. Рано или поздно каждый, кто знал Дотторе, понимал это сам. На этот раз система дала сбой. Какими бы возмущёнными ни были остальные, больше всего разочарования испытывал сам виновник — Доктор. Разве справедливо, что он, приняв роль «зла», вложив столько усилий и жертв, так и не добился своего? Существует ли вообще справедливость? Доктор в очередной раз убедился, что нет. Убедить Дотторе в том, что он в чём-то ошибался, было невозможно — ведь никто не оперировал теми же величинами, которыми оперировал он. Раздражение было неизбежным. Не из-за поражения — из-за того, что тщательно собранная конструкция рассыпалась быстрее, чем он ожидал. И всё же это нельзя считать концом. Как и всегда, Дотторе сделал единственное, что умел по-настоящему хорошо: зафиксировал результат. В этом и заключался смысл его существования как исследователя — принимать последствия в любом виде и извлекать из них всё, что ещё можно использовать. На этот раз результат был предельно конкретным. Дотторе получил опыт — каково это: быть богом. Теперь оставалось лишь уловить принцип и воспроизвести механизм. Стоять на месте было невыносимо, и позволить себе такую роскошь он не мог. Обычный человек доходит до предела. Ошибается. Останавливается. Меняет фокус. Стареет. В конце концов — умирает. А Дотторе идёт дальше. По инерции или потому, что иначе не умеет — неважно. И ожидание никогда не было проблемой. Как-никак, терпение — добродетель, которой у него в избытке. Всё это — лишь часть тщательно контролируемого эксперимента. По крайней мере, так он считал.