Падение начинается не с крыльев

В своём кабинете Донован стояла над раскрытым секретером, вдавив обе ладони в столешницу красного дерева — так, что побелели костяшки и под ногтями натянулась кожа. Письма Кэтрин Спенсер лежали перед ней развёрнутым веером, свеча в медном подсвечнике роняла на них дрожащий свет. Каждое из этих писем она перечитала десятки раз и знала наизусть, до последней торопливой запятой; каждое держала здесь, под замком секретера, как доказательство собственной предусмотрительности. Она перехватила их вовремя. Не дала уйти на почту. Уберегла дом от чужих глаз. Но сейчас бумажный веер ложился под пальцами слишком плоско, и, разложив конверты по столу ровными рядами — раз, другой, — экономка убедилась: трёх писем недоставало. Трех самых опасных. Провела рукой по лицу — жест непривычный, почти человеческий, какого никто в поместье от нее не видел. Маска абсолютного контроля трещала под напором страха, который она старательно подавляла все эти дни. Лэйн Браун задавала вопросы. На почте, в Уитби. О Кэтрин. О семье. Клерк, болтливый дурак. Благо, что Анна была там и рассказала обо всем — гувернантка интересовалась Астреей, смертью, слухами, призраками. Донован знала: рано или поздно любопытство доведет новую гувернантку до того же края, где стояла Кэтрин. И тогда экономке придётся поступить так же, как она поступила однажды. Память подсунула ту ночь сама, без спроса: чёрная вода колодца, мокрые волосы, облепившие белое лицо, распахнутые от ужаса глаза — и пальцы, что скребли и срывались с обледенелого камня. Женщина сжала веки, выталкивая видение прочь, и заставила себя выровнять дыхание. Не сейчас. Она вышла из кабинета, двигаясь быстрее обычного, почти бегом — так, что юбки хлестали по лодыжкам. Молоденькая служанка с корзиной белья шарахнулась к стене, поймав выражение её лица, но Донован прошла мимо, не заметив ни девушки, ни оброненной той прищепки, что простучала по половицам. Ей нужен был Дмитрий. Срочно. Только племянник мог понять степень опасности. Только он знал все — от начала до конца. Нашла его в курительной. Дмитрий сидел у потухающего камина и разбирал охотничье ружьё, смазывая затвор длинными, привычными движениями; запах оружейного масла стоял в комнате густо, перебивая даже застарелый табачный дух, въевшийся в кожу кресел. На звук распахнувшейся двери он поднял голову и тут же отложил ружьё на колени. Донован никогда не врывалась без стука, это было нарушением всех правил, которыми она жила. — Что случилось? Донован закрыла дверь, повернула ключ с таким усилием, что металл скрипнул в замочной скважине. Опершись о косяк, она переводила дыхание, будто взбежала по лестнице. Руки дрожали — мелко, предательски — и она спрятала их за спиной, вцепившись пальцами в складки юбки. — Эта женщина... Лэйн Браун... она начала копать. Глубже, чем я думала. Гораздо глубже. Дмитрий поднялся, обтёр пальцы о промасленную ветошь и подошёл к ней. Взял за локоть — твёрдо, но без грубости — и подвёл к креслу у окна, мягко усадил. Она не сопротивлялась — слишком устала держаться, слишком измотана недосыпанием и постоянным напряжением последних недель. — Копать что? — Кэтрин. Астрею. Она спрашивала в городе, и не просто из праздного любопытства — целенаправленно расспрашивала о смерти, о том, что было до и после. А еще... — Донован сжала губы, выдавливая слова сквозь зубы, будто каждое причиняло физическую боль, — она читала письма. Те самые. Они пропали из моего секретера. Три письма, где Кэтрин описывала... все. Дмитрий опустился перед ней на корточки и накрыл её руку своей — тяжёлой, тёплой от оружейного масла. Пальцы сомкнулись вокруг ее запястья — не больно, но достаточно крепко, чтобы заставить сосредоточиться. — Ты уверена? Может, просто переложила, забыла... — Конечно, уверена! — Голос сорвался почти на крик, истеричный, непохожий на ее обычный ровный тон. — Трижды пересчитала. Проверила каждый ящик. Их нет. Кто-то взял их из моего кабинета в мое отсутствие, — она зажала рот ладонью, выдохнула через нос, пытаясь взять себя в руки. — Это близнецы. Чертовы близнецы. Они рылись в моих вещах, подкинули ей письма специально. Они всегда... всегда знают, где ударить больнее всего. — Тётя, — Дмитрий сжал ее руку сильнее, требуя внимания, заставляя посмотреть ему в глаза. — Успокойся. Дыши. Если письма у нее, это еще не значит, что она что-то поняла. Кэтрин писала сбивчиво, половина текста — бред напуганной женщины. Конкретных фактов там нет. — Поняла! — Донован выдернула руку, вскочила с кресла, заходила по комнате короткими резкими шагами, сжимая и разжимая пальцы. — Она уже поняла достаточно, чтобы начать задавать вопросы. А вопросы приведут к ответам. Рано или поздно. Она умная, эта девица. Слишком умная, к несчастью для себя. Мне нужно сказать Борису. Немедленно. От нее нужно избавиться, пока не стало слишком поздно, пока она не... Дмитрий поднялся во весь рост и шагнул к двери, перегородив ей выход, — широкая фигура заняла собой весь дверной проём. — Не нужно. — Что? — Донован замерла, уставившись на него с недоумением. — Я сказал: не нужно, — он скрестил руки на груди, и в глазах мелькнуло что-то твердое, непреклонное, почти жестокое. — Борис еще не наигрался. Ты же знаешь, как это бывает. Он только начинает входить во вкус. Донован застыла. Изучала племянника взглядом, будто видела его впервые и не могла поверить, что эти слова произнес тот самый мальчик, которого она когда-то качала на руках и учила первым словам. Медленно покачала головой, и в движении этом было столько горечи, что Дмитрий отвел взгляд. — Ты же понимаешь, чем это кончится? — Голос ее дрогнул, стал почти просящим. — Он доведет ее до края. Как ту. Как Кэтрин. А потом будет стоять и смотреть, как она ломается, разваливается на части. Это его любимое развлечение — наблюдать, как люди теряют себя. Он получает от этого удовольствие, понимаешь? Наслаждение. — Знаю, — ответил Дмитрий негромко, почти равнодушно. — И ты позволишь это? Снова? После всего, что было? Он ничего не ответил. Просто смотрел на тетю тем взглядом, который она знала с детства — упрямым, непробиваемым, полным молчаливого согласия с порядком вещей. В его молчании было примирение с тем, что Борис делает с людьми то, что считает нужным, а они — Дмитрий, Донован, вся прислуга, весь чертов Анджелфолл — лишь наблюдают, прикрывают следы, молчат и подчиняются. Отвернулась, зажав виски пальцами. Головная боль раскалывала череп пульсирующими волнами, от которых темнело в глазах и подкатывала тошнота. Она не спала нормально уже неделю — только короткие забытья в кресле, из которых вырывал любой шорох. — Я не могу это терпеть, — прошептала она, и в голосе прозвучала такая усталость, что Дмитрий впервые за долгие годы увидел в ней не железную домоправительницу Анджелфолла, а обычную женщину, которая просто устала бояться. — Не снова. Не после Кэтрин. Я не переживу еще одну смерть. — Можешь, — ответил Дмитрий, и в словах не было ни жестокости, ни сочувствия — только констатация факта. — Ты всегда могла. Ты сильнее, чем думаешь. Она не нашла, что ответить. Потому что он был прав. Она всегда могла. Всегда находила в себе силы идти дальше, закрывать глаза, стирать следы, молчать. Всегда.

━━━━━━━━━━ ❦ ━━━━━━━━━━

Лэйн обнаружила следы на ладонях Аделаиды случайно. Близнецы сидели за уроками, склонившись над прописями — монотонное переписывание строк из Библии, которое гувернантка задавала для выработки каллиграфического почерка. Аделаида писала сосредоточенно, выводя буквы с почти механической точностью, когда перо соскользнуло с влажной страницы. Тушь расплылась черной кляксой по столешнице, пропитала промокашку и потекла к краю стола темной струйкой. Девочка вскрикнула — коротко, сдавленно, как от внезапной острой боли. Лэйн вскочила из-за своего стола, шагнула к ней и перехватила за запястье, чтобы отвести от расплывшейся кляксы и не дать размазать тушь по платью. И увидела. Ладони были исполосованы тонкими красными линиями — свежими, не старше суток. Они пересекали друг друга неровной сеткой, и в этом узоре читалась холодная, почти ритуальная методичность: кто-то наносил удары не в гневе, а по счёту. Кожа вздулась по краям каждой полосы бледными валиками; одни рубцы уже затягивались тонкой коркой запёкшейся крови, другие ещё слабо кровоточили, оставляя розоватые пятна на белых манжетах детского платья. — Что это? — Лэйн перевернула ладонь Аделаиды, всматриваясь в узор ударов с ужасом, который не могла скрыть. — Господи, кто это сделал? Аделаида выдернула руку и спрятала обе ладони за спину, стиснув их в кулаки так, что побелели костяшки, — хотя каждое такое движение должно было отзываться болью. Лицо её осталось неподвижным, запертым в той маске холодного безразличия, которую девочка носила, не снимая. И только глаза выдали её: они заблестели — не слезами, а яростью, глубокой и оттого совсем беспомощной. — Никто, — процедила она сквозь зубы. — Аделаида, пожалуйста... — Лэйн протянула руку, пытаясь коснуться плеча девочки, но та отшатнулась. — Я сказала: никто! Оставьте меня в покое! Она резко вскочила, стул за ней опрокинулся и гулко ударился о паркет. Выбежала из классной комнаты, хлопнув дверью с такой силой, что в оконных рамах задрожали стёкла. Эстер не двинулась с места. Сидела, уставившись в раскрытый учебник, и не видела ни строчки; губы у неё подрагивали, а пальцы, вцепившиеся в край стола, побелели до самых ногтей. Лэйн обогнула стол и опустилась рядом с ней на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне, и заговорила тихо, осторожно, боясь спугнуть: — Эстер. Милая. Кто это сделал с Аделаидой? Ты должна мне сказать. Это важно. Ответа не было. Эстер не поднимала глаз — она упёрлась взглядом в страницу с недописанными строками, в чёрные хвосты неоконченных букв, будто там, среди клякс и завитков, можно было укрыться от вопроса. — Это был твой отец? Он приказал наказать вас обеих за игру в прятки? Вздрогнула всем телом, но так и не ответила. Лэйн мягко опустила ладонь ей на плечо — и только тогда заметила, что девочка прячет руки под столом, подобрав их к коленям и спрятав в складках юбки. Внутри у Лэйн всё оборвалось. Медленно, оставляя ребёнку возможность отдёрнуться, она взяла Эстер за руку и повернула её ладонью вверх. На ладонях темнели такие же рубцы — следы розог, свежие, ещё толком не запёкшиеся. Может быть, даже более жестокие, чем у сестры: здесь секли с особой, неторопливой тщательностью, методично покрывая маленькую ладонь сеткой пересекающихся ударов, не пропуская ни клочка кожи. — Господи Боже, — прошептала Лэйн, и голос ее задрожал от ярости и бессилия. Поднялась на ноги. По венам растекался холод — медленный, ледяной, и под ним закипавший было гнев застывал, твердел, оборачивался решимостью. Высекли розгами. Обеих сестёр сразу. За что — за невинную игру в прятки? За то, что Аделаида переступила порог запретной комнаты Астреи? Без ведома Бориса в этом доме не падала и пылинка. Лэйн поняла это в первый же день, едва переступила порог. Хозяин держал под надзором каждый шаг, каждое слово, каждое движение под этой крышей, — и если девочек наказали, то приказ мог исходить только от него и ни от кого другого. Но чья рука держала розги? Кто отсчитывал удары — Донован? Кто-то из безмолвной прислуги, исполняя распоряжение хозяина и пряча при этом глаза? Лэйн выпрямилась и сжала пальцы, унимая дрожь, что грозила выдать клокотавшую в ней ярость. Нужно было идти к Борису — идти и требовать объяснений. Но страх перед ним рос день ото дня и сделался почти телесным: он ложился тяжестью в груди, вставал комком в горле, выступал липкой испариной на ладонях при одной мысли о том, чтобы остаться с хозяином наедине в его кабинете. Она всё ещё стояла посреди классной комнаты, не решив, как быть, когда за окном протяжно запел охотничий рог — долгий, низкий звук покатился над заиндевелыми вересковыми пустошами и затих где-то у кромки леса. Охота начиналась.

━━━━━━━━━━ ❦ ━━━━━━━━━━

Гости собрались у парадного крыльца ближе к полудню. Мужчины — в тёмных охотничьих сюртуках и высоких кожаных сапогах, начищенных до зеркального блеска; дамы — в приталенных жакетах цвета мха и вереска, в широкополых шляпах с фазаньими перьями. Лошади фыркали и нетерпеливо переступали копытами по гравию подъездной аллеи, мотая головами и хвостами. Свора охотничьих псов скулила и рвалась с поводков, уже учуяв запах дичи за кромкой леса. Лэйн наблюдала за сборами сверху, из окна восточного крыла, укрывшись за тяжёлой бархатной портьерой так, чтобы снизу её не разглядели. Этот мир был не её: здесь светские дамы скакали верхом наравне с мужчинами, смеялись громко и без стеснения, отпивали виски из серебряных фляжек и стреляли так метко, что добыча валилась замертво с первого выстрела. Гувернантке в нём места не было — разве что за стеклом, в тени занавески. Анна была среди них, одетая в костюм цвета темного изумруда, подчеркивавший стройную фигуру, с ружьем в кожаном чехле за спиной. Она что-то говорила Борису, стоявшему рядом с вороным жеребцом ростом в семнадцать ладоней — великолепным животным, которое нервно переступало копытами и косило глазом на псов. Он слушал Анну, склонив голову, улыбаясь той улыбкой, которая никогда не доходила до глаз и делала его лицо еще более непроницаемым. Чуть поодаль Дмитрий помогал одной из дам — леди Харрингтон — поправить стремена на рыжей кобыле. Остальные мужчины проверяли снаряжение, перебрасывались шутками о вчерашних промахах и хвастались будущей добычей, ещё не сделав ни единого выстрела. Рог протрубил снова — длинно, призывно, отдаваясь эхом от каменных стен поместья. Борис сел в седло одним легким движением, собрал поводья. Потом повернул голову и обвёл глазами тёмные окна верхних этажей, будто выискивал что-то за ними. На мгновение Лэйн показалось, что он смотрит прямо на неё — видит сквозь стекло и тень занавески, — и она вжалась в портьеру. Но хозяин Анджелфолла уже тронул коня, и охотничья кавалькада потянулась к лесу длинной колонной, оставляя на снегу тёмные строчки следов. Отошла от окна только когда последний всадник скрылся за поворотом аллеи. Дом за её спиной опустел и затих так глубоко, что стало слышно, как мерно тикают часы в холле двумя этажами ниже и как поскрипывают половицы под ногами прислуги, разбредавшейся по своим делам.

━━━━━━━━━━ ❦ ━━━━━━━━━━

Ян Редемптон на охоту не поехал и остался в поместье. Лэйн снова столкнулась с ним в библиотеке, куда спустилась за книгой для вечерних занятий с девочками. Он сидел у окна, в глубоком кожаном кресле, с томом Спинозы на колене. Перелистывал страницы, но не читал — это выдавал его взгляд, слишком внимательный для книги и слишком спокойный для человека, который просто убивает время в чужой библиотеке. На звук её шагов поднял голову и сдержанно кивнул. Свет из окна падал на левую половину его лица и резко высвечивал шрам — грубую, неровную линию, вздувшуюся и стянутую, будто кожу когда-то содрали и сшили заново, не слишком заботясь о красоте. Рубец начинался у виска и широкой бороздой спускался к скуле, пересекая щёку почти отвесно; по краям багровым. След, который никогда не исчезнет и не побледнеет полностью. — Мисс Браун. — Мистер Редемптон, — Лэйн прошла к полкам, стараясь не встречаться с ним взглядом, не показывать, как измотана ее нервная система. Присутствие Яна успокаивало странным образом — он не давил молчанием, как Донован, не жёг кожу взглядами, как Борис. Просто был рядом, негромкий и ненавязчивый, одетый в строгий черный сюртук с высоким воротником, который был в моде среди молодых джентльменов, предпочитавших сдержанность щегольству. — Вы не поехали на охоту? — спросила она, скорее чтобы заполнить чем-то повисшую между ними пустоту, чем из настоящего любопытства; пальцы её при этом скользили по корешкам книг на ближней полке. — Нет. Я не люблю убивать ради забавы. — Ян закрыл книгу, отложил в сторону на столик. — К тому же, кто-то должен остаться и присматривать за домом. Борис не любит оставлять поместье полностью без надзора. Лэйн отыскала нужный том — историю Англии для детей, с цветными иллюстрациями, — но уходить не спешила. После утреннего открытия нервы у неё были натянуты до звона, и спокойствие Яна делалось чем-то вроде якоря: единственной твёрдой точкой, за которую можно было держаться, чтобы не сорваться. — Могу я спросить... — начала она осторожно, подбирая слова. — Ваше лицо. Шрам. Как вы его получили? Ян замер. Пальцы его непроизвольно поднялись к левой щеке, коснулись грубого, вспухшего рубца. Привычный жест — тот, которым человек проверяет, на месте ли след, оставленный прошлым, не стёрся ли за ночь. — Это напоминание о том, что гордыня ведет к падению быстрее, чем любой другой грех, — сказал он ровно, без эмоций. — Несколько лет назад я был моложе, глупее и считал себя неуязвимым, как считают себя все молодые дураки с деньгами и связями. Лондон. Клуб на Пэлл-Мэлл. Слышали про такие места? Лэйн кивнула. О таких местах она слышала — закрытые мужские клубы, где аристократия решала свои дела за карточным столом, под звон бокалов и сигарный дым, и куда женщине ход был заказан под страхом скандала. — Я поспорил с одним джентльменом из старинного рода. Спор был глупый — о чести, о долге, о женщине, которой уже не было в живых, о вещах, которые молодые дураки считают важнее собственной жизни. Слова становились все резче, виски лилось все свободнее, и в какой-то момент я назвал его лжецом при свидетелях. Он ударил меня тростью по лицу прямо в курительной, на глазах у всего клуба. Ян снова провёл пальцем по шраму — медленно, от виска к скуле, — будто заново проживал ту минуту. — Но вместо того, чтобы извиниться или отступить, я схватил его за горло. Мы дрались прямо там, опрокидывая столы, разбивая графины. Остальные члены клуба окружили нас и наблюдали, как мы пытались убить друг друга голыми руками. Он опустил глаза на собственные ладони — на длинные тонкие пальцы, которые когда-то смыкались на чужом горле. — Нас растащили. Но драка не закончилась. Мы вызвали друг друга на дуэль, — Губы Яна искривила усмешка, в которой не было ни капли веселья. — Дуэли запрещены законом, конечно. Но есть способы обойти закон, если знать нужных людей и готов заплатить хорошую цену. Лэйн слушала не дыша, всё крепче прижимая к груди том истории Англии. — Мы встретились на рассвете в одном заброшенном имении под Ричмондом. Старый парк, заросший плющом и ежевикой. Секунданты выдали нам пистолеты — старые дуэльные, еще времен наполеоновских войн. Условие было стандартным: двадцать шагов, повернуться, один выстрел. Поднял гдаза на Лэйн, и в глазах его мелькнуло что-то темное. — Я выстрелил первым. Промахнулся — рука дрожала от ярости и страха. Пуля ушла в сторону, срикошетила от дерева. А он... он не торопился. Прицелился спокойно, методично. И выстрелил мне в лицо. Девушка ахнула, зажав ладонью рот. — Пуля прошла по касательной, — продолжал Ян монотонно, как если бы рассказывал чужую историю. — Вошла здесь, — он коснулся уголка рта, — и вышла здесь, — палец скользнул вверх к скуле. — Содрала кожу и мясо, оставив борозду больше дюйма шириной. Я упал. Думал, умираю. Кровь заливала лицо, я задыхался, хрипел. Противник подошел, посмотрел сверху вниз и сказал: «Теперь ты всегда будешь помнить, что бывает, если не держишь язык за зубами». Ян замолчал. Провел рукой по лицу, пытаясь стереть воспоминание вместе со шрамом. — Меня доставили к хирургу. Рану зашили — двадцать три шва. Я орал так, что хозяин дома вызвал полицию, думая, что кого-то режут. Лихорадка держалась неделю. Я был на грани смерти, бредил, видел образы. Когда очнулся, первое, что увидел в зеркале, был этот шрам. Рука его опустилась на колено и сжалась в кулак — и в этом жесте было больше горечи, чем в любых словах. — К тому времени я был разорен. Противник подал на меня в суд за клевету и выиграл дело. Меня выгнали из клуба с позором. Кредиторы обступили со всех сторон. Я сидел в долговой тюрьме на Флит-стрит и ждал, когда решат, что со мной делать дальше. Именно там меня нашел Борис Романов. — Он спас вас, — почти беззвучно выдохнула Лэйн. — Да. Выплатил все долги. Дал работу, дом, цель. Сказал, что ценит людей, которые умеют учиться на собственных ошибках, — Ян посмотрел на нее долгим взглядом. — Но спасение всегда требует платы. Борис не делает ничего просто так, из доброты. У него всегда есть цена, которую ты узнаешь не сразу. Просто не всегда знаешь, какой именно она окажется, пока не становится слишком поздно отказаться. Лэйн хотела спросить, что он имеет в виду — какую цену заплатил за своё спасение он сам, — но за окнами библиотеки вдруг раздались топот копыт по мёрзлой земле и захлёбывающийся лай собак. Охотники возвращались.

━━━━━━━━━━ ❦ ━━━━━━━━━━

К вечеру охотники вернулись по-настоящему — шумные, раскрасневшиеся, довольные богатой добычей. На несколько часов Анджелфолл ожил: по коридорам перекатывался смех, из кухни тянуло жареным мясом и пряностями, в столовой звенели бокалы. Лэйн держалась поодаль, в тени, и наблюдала, как гости меняют отсыревшие охотничьи костюмы на вечерние наряды. Одна из гостий, леди Харрингтон — дама средних лет с острым подбородком, пронзительными серыми глазами и манерами, выдававшими привычку быть в центре внимания, — предложила устроить спиритический сеанс. — Поместье такое старое, — говорила она за ужином, обводя взглядом собравшихся с той театральной значительностью, которую практиковала годами. — Наверняка здесь есть призраки. Неупокоенные души. Разве не занятно было бы попробовать связаться с ними? Я изучала методы медиумов в Париже и Вене. Уверяю вас, это совершенно безопасно и невероятно увлекательно. За столом нервно рассмеялись; кто-то подхватил затею с явным азартом. Анна усомнилась вслух, разумно ли это, но голос её потонул в оживлённом гуле, где каждый уже спешил поделиться собственной историей о встрече со сверхъестественным. Борис, сидевший во главе стола в кресле, обитом тёмно-бордовым бархатом, не проронил ни слова. Он лишь повёл подбородком — коротким, едва заметным движением, — и этого хватило, чтобы дать затее своё разрешение. Лэйн наблюдала за всем из дальнего угла гостиной. К столу её не позвали, но и из комнаты не выслали; она сидела у окна с пяльцами на коленях и делала вид, что поглощена вышивкой, хотя за весь вечер не положила ни единого стежка. К полуночи общество перебралось в музыкальную комнату. Тяжёлые занавеси задёрнули наглухо, не оставив ни щёлки для лунного света. Свечи задули — все, кроме единственной, которую поставили в самый центр круглого стола чёрного дерева; вокруг него и расселись участники. Роль медиума леди Харрингтон приняла на себя с нескрываемым удовольствием. — Возьмитесь за руки, — скомандовала она низким голосом. — Образуйте круг. Не разрывайте его, что бы ни случилось. Если круг разорвется, духи могут вырваться на свободу. Лэйн осталась стоять у двери, вжавшись лопатками в стену и стараясь дышать беззвучно. Пламя единственной свечи бросало на лица длинные, ломаные тени и превращало знакомых людей в гротескные маски: глаза проваливались в темноту, рты чернели щелями, носы заострялись клиньями. — Духи, — начала леди Харрингтон низким гудящим голосом, который, казалось, исходил откуда-то из груди, — если вы здесь, в этих стенах, дайте нам знак вашего присутствия. В комнате никто не дышал. Воздух сделался плотным, давил на барабанные перепонки, и пламя свечи вытянулось тонкой неподвижной нитью. А потом по стене — где-то справа от камина — раздался стук. Один-единственный, отчётливый удар. За столом кто-то ахнул; Анна стиснула руку соседа так, что побелели пальцы. А у Лэйн по затылку медленно поднялись дыбом волоски, и холодок сполз по позвоночнику. — Вы здесь? — повторила медиум громче, отчетливее. — Дайте нам знак снова. Покажите, что вы слышите нас. Стук повторился. Дважды. Трижды. Ритмичный, медленный, намеренный, будто кто-то отбивал такт костяшками пальцев по дереву изнутри стены. Гувернантка ощутила, как сердце бьется где-то в горле. Она знала этот звук. Слышала его ночами, лежа в своей комнате между детскими спальнями. Аделаида стучала в стену — не в ту, что вела к Эстер через комнату Лэйн, а в свою собственную, пытаясь пробить камень к сестре, которая была так близко и так далеко одновременно. Три удара — и, выждав, ещё три. Но музыкальная комната располагалась этажом ниже детского крыла. Аделаида никак не могла оказаться здесь, за этой стеной. Разве что... — Дух, назови свое имя, — потребовала леди Харрингтон, и голос ее задрожал — то ли от волнения, то ли от страха. — Кто ты? Зачем ты здесь? Пламя свечи дрогнуло. Вытянулось вверх тонкой дрожащей струйкой, будто невидимые пальцы потянули его к потолку. Затем резко, без предупреждения, погасло. Комната погрузилась в абсолютную темноту — такую плотную, что казалось, можно потрогать ее руками. В темноте кто-то вскрикнул; кто-то рывком поднялся, и стул с грохотом полетел на пол. Лэйн различила голос Бориса — он приказывал всем оставаться на местах и не размыкать круг, — но звучал этот голос словно издалека, как пробивался сквозь толщу воды или каменной стены. И стук возобновился. Только теперь он был другим — не размеренным, а хаотичным, яростным. Удары сыпались один за другим, будто кто-то с той стороны колотил по стене кулаками, снова и снова, всё сильнее, так, что чудилось — старое дерево панелей вот-вот треснет и расколется. Лэйн вжалась спиной в дверь. Сердце колотилось так, что отдавало болью в виски. Она знала этот звук — узнала бы его из тысячи других, в любой темноте. Аделаида. Наконец чиркнули спичкой, и резкая вспышка ударила по отвыкшим от света глазам. Свет возвращался постепенно — одну за другой снова зажгли свечи. Гости оглядывались с побледневшими лицами, нервно посмеивались, наперебой обвиняли друг друга в розыгрыше и дурных шутках. Леди Харрингтон стояла на своём: контакт с духами установлен, она ясно ощутила присутствие неупокоенной души. Анна же требовала немедленно прекратить это безумие и впредь никогда его не повторять. Лэйн не слушала ни ту, ни другую. Она развернулась, рванула дверь и почти бегом бросилась по коридору к лестнице. Юбки путались, цеплялись за ноги, мешали шагу, но она не сбавляла хода — взлетала по тёмным ступеням, перешагивая через две разом и держась за холодные перила. В детском крыле было темно и беззвучно. Девушка остановилась посреди коридора, между тремя дверями, и попыталась отдышаться. Справа была комната Аделаиды, слева — спальня Эстер, а между ними, посередине, — её собственная. Она шагнула к двери Аделаиды и прислушалась, прижавшись ухом к холодному дереву. За дверью не доносилось ни шороха, ни вздоха — ничего. Лэйн надавила на дверь, и та подалась, отворившись бесшумно, без единого скрипа. Аделаида сидела на кровати, спиной к стене — той самой, что выходила в коридор, через которую можно было достучаться хотя бы до комнаты Лэйн, если не до Эстер. Обе руки лежали на одеяле — ладони вверх, израненные, со свежими следами от розог. Костяшки разбиты, пальцы в ссадинах. На стене у неё за спиной остались следы — не царапины, а настоящие вмятины в штукатурке, глубокие и неровные. Тот, кто их оставил, бил по стене снова и снова, с такой яростью, что под кулаками крошилась побелка и проступал голый камень. Лэйн переступила порог. Аделаида подняла голову и посмотрела ей прямо в лицо — глаза у девочки были пустые, остановившиеся. — Ты стучала, — прошептала Лэйн. — Это была ты. Во время сеанса. Ты стучала в стену. Аделаида ничего не ответила. Она лишь смотрела на Лэйн в упор, не мигая, и от этого немигающего взгляда по коже бежал холод. — Зачем? — Лэйн подошла ближе, опустилась на колени перед кроватью. — Зачем ты это делаешь? Каждую ночь стучишь, хотя знаешь, что Эстер не может услышать тебя через две стены? Аделаида долго не отзывалась. Слышно было только, как потрескивает оплывающая на подоконнике свеча да где-то внизу, в опустевшей музыкальной комнате, ещё переговариваются расходящиеся гости. Затем, не повернув головы, девочка заговорила — негромко, монотонно, как читают заученную наизусть молитву: — Она должна услышать. Если я буду стучать достаточно громко... достаточно долго... она услышит. Она поймет. Она вспомнит. — Вспомнит что? Аделаида отвернулась к стене и прижалась лбом к холодной штукатурке — туда, где темнели вмятины от её собственных кулаков. — Что мы были одним целым. Что без нее я умираю, — голос дрогнул. — Каждый день немного больше. А она просто спит. Молчит. Будто меня больше нет. Лэйн посмотрела на стену — на следы ударов, на вмятины в штукатурке. Затем на руки Аделаиды — израненные, с разбитыми костяшками, которые больше не могли сжаться в кулак без боли. — Тебя наказали за это? — спросила она негромко. — Донован узнала, что ты стучишь по ночам, и приказала высечь тебя розгами? Аделаида не ответила и на этот раз — лишь сильнее вжала лоб в стену. — Уходите, — прошептала она. — Просто уходите. Оставьте меня. Лэйн медленно поднялась. Вышла из комнаты и беззвучно притворила за собой дверь, а потом привалилась спиной к стене коридора — ноги у неё подгибались, колени дрожали. Сделав несколько шагов влево, она остановилась у двери Эстер и снова прислушалась, затаив дыхание. Из-за двери не доносилось ни звука — ни дыхания, ни шороха простыни, ничего. Гувернантка осторожно толкнула и эту дверь. Эстер лежала в постели, укрытая одеялом до самого подбородка. Глаза её были закрыты, дыхание текло ровно и глубоко — она то ли спала по-настоящему, то ли притворялась так искусно, что отличить одно от другого было невозможно. Лэйн затворила за собой дверь и вернулась в свою комнату. Заперла её на ключ, задвинула сверху ещё и задвижку. Опустилась на край кровати, обхватив плечи руками, и просидела так до самого рассвета, вслушиваясь в каждый шорох спящего детского крыла. И с каждым часом ей всё яснее становилось: между близнецами надломилось что-то важное и невидимое — то, что связывало их от самого рождения. И Аделаида отчаянно пыталась вернуть утраченное — била и била в стену по ночам, разбивая руки в кровь, заведомо зная, что сестра не отзовётся, и всё равно не останавливалась, будто сам ритм этих ударов был последним, что удерживало её от окончательного распада. Эстер молчала. И это молчание было страшнее любого крика.