Падение начинается не с крыльев

Гости покинули Анджелфолл на следующее утро — шумно, с долгими прощаниями и обещаниями непременно вернуться будущей зимой. Лошади фыркали в морозном воздухе, выдыхая клубы пара; экипажи отъезжали один за другим, продавливая в снегу глубокие колеи. Леди Харрингтон до последнего уверяла всех, что контакт с духами всё-таки состоялся и она непременно опишет это в своих мемуарах. Дмитрий помогал грузить багаж и перекидывался короткими, деловыми репликами с кучерами. Прислуга выстроилась у крыльца, провожая отъезжающих поклонами. Анна уезжала последней. Её экипаж задержался — что-то стряслось с упряжью, и кучер долго возился, проверяя ремни одеревеневшими от холода пальцами. Лэйн наблюдала за всем из окна классной комнаты: видела, как Анна стоит на крыльце, обернувшись к дому, как её выходит проводить Борис. О чём они говорили, расслышать было нельзя — только видно было, как Анна кладёт ладонь на рукав его пальто, наклоняется ближе, как губы её движутся быстро и настойчиво. Он слушал и кивал, но лицо оставалось закрытым, непроницаемым. Садясь наконец в экипаж, Анна бросила на дом последний взгляд — долгий, странный, и было в нём что-то куда большее, чем простое прощание. Борис проводил карету глазами, пока та не скрылась за поворотом аллеи, а потом развернулся и ушёл в дом. Тишина вернулась в поместье, придавила плечи тяжестью. Прислуга разбирала комнаты после гостей: меняла постельное бельё, выносила пустые бутылки, собирала по углам забытые веера и обронённые перчатки. Донован вернулась к обычному распорядку, неумолимая, как маятник часов в холле. И Анджелфолл понемногу втянулся в свой давний ритм — медленный, сумрачный, насквозь пропитанный тайнами. Почти всё время Борис проводил у себя в кабинете и не выходил даже к столу — еду ему относила на подносе Донован. А Лэйн ловила себя на том, что прислушивается к шагам в коридоре. Ей хотелось услышать его голос, поймать взгляд. И она ненавидела себя за эти мысли — за дрожь в руках всякий раз, когда оказывалась слишком близко к двери его кабинета. В девочках тоже произошли перемены. Аделаида замкнулась ещё глуше: приходила на уроки молча, садилась за парту и подолгу смотрела в окно, на голый сад. Она не отвечала на вопросы и не брала в руки перо. А когда Лэйн пыталась с ней заговорить, девочка глядела сквозь неё, будто гувернантки и не было в комнате вовсе. Эстер, наоборот, тянулась к Лэйн всё сильнее. Задерживалась после уроков, помогала собирать книги, расспрашивала обо всём подряд: о Хэмпшире, о семье, о том, каково это — жить где-то ещё. В голосе её звенела тоска — не по конкретному месту, а по самой мысли о свободе, по возможности однажды оказаться где-то ещё и стать кем-то ещё.

━━━━━━━━━━ ❦ ━━━━━━━━━━

В конце недели, после череды свинцовых, беспросветных дней, выдался редкий солнечный день. Зимнее солнце пробилось сквозь облака и залило заснеженный сад холодным, но ярким светом. Небо сделалось пронзительно-голубым — таким чистым, что глазам было больно; снег искрился, дробя солнечные лучи на миллионы крошечных колючих кристаллов. Мороз ещё держался, но ветер к утру улёгся, и воздух стоял неподвижный, звонкий. Лэйн решила провести урок живописи на воздухе. В самом поместье дышать становилось день ото дня всё тяжелее — из запертых комнат сочился затхлый, сладковатый запах, от которого щипало в горле. Девочкам нужна была хотя бы видимость свободы, хотя бы глоток неба над головой. Она объявила об этом за завтраком. Аделаида подняла на неё холодный, отстранённый взгляд. — Не пойду. Руки болят. Предпочла остаться в своей комнате. Голос её прозвучал ровно, но в глубине глаз что-то мелькнуло — острое, режущее, как осколок стекла. Эстер же кивнула сразу. В глазах ее загорелся огонек — робкий, но настоящий. Они устроились на крытой террасе, выходящей в сад. Каменный пол был ледяным, и Лэйн принесла плотный плед, расстелила его и поставила сверху два стула. Прихватила и всё остальное: акварель, кисти, бумагу, баночки для воды. Эстер с любопытством трогала краски кончиками пальцев, перебирала кисти одну за другой, пробовала их мягкость на тыльной стороне ладони. Лэйн кивнула в сторону заснеженного сада. — Рисовать будем то, что видим. Деревья, фонтан, ангелов. Или что угодно, что тебе захочется. — Я не умею рисовать, — прошептала Эстер и опустила взгляд. — Не важно. Главное — попробовать, — Лэйн улыбнулась, протянула девочке кисть. — Здесь нет правильного или неправильного. Просто рисуй то, что чувствуешь. Эстер взяла кисть осторожно, будто боялась сломать. Села за стол, выпрямила спину и посмотрела в сад — туда, где меж голых деревьев темнел занесённый снегом фонтан. Какое-то время они работали, не говоря ни слова. Лэйн писала фонтан — его обледенелые края, застывшую тёмную воду, статую ангела наверху, что скорбно склонил голову под снежной шапкой. Эстер водила кистью по бумаге медленно, неуверенно, то и дело макая её в краску и смешивая цвета на палитре. Лэйн наблюдала за ней краем глаза. Солнце падало на рыжие волосы девочки и обращало их в живое пламя — медное, золотое, с красным отливом. Волосы были аккуратно собраны синими лентами в две косы, и те рассыпались по плечам тяжёлыми волнами, поблёскивая на свету. Аделаида же, словно назло сестре, давно сменила причёску — теперь она стягивала волосы в тугой узел на затылке, гладкий и жёсткий. Близняшки, прежде неразличимые, всё настойчивее искали способ не походить друг на друга. Эстер была мягким и робким ребенком. В ней не было той ярости, что горела в Аделаиде. Только тоска и страх. — Мисс Лэйн? — голос девочки был едва слышным. — Да, солнышко? Прозвище вырвалось само собой, без раздумий. Эстер вздрогнула, подняла глаза — широко раскрытые, тёмные, удивлённые. В них мелькнуло что-то тёплое, растерянное и почти испуганное: никто и никогда ещё не называл её вот так, по-настоящему ласково. Она смотрела на Лэйн долго, не мигая, будто пробовала это слово на вкус и не решалась поверить. — Вы... вы правда так думаете? Что я... солнышко? — Конечно, — Лэйн наклонилась, поправила прядь волос, упавшую девочке на лицо. — Ты мое маленькое солнышко. Лучик света в этом мрачном доме. Девочка улыбнулась — робко, неуверенно, но искренне. Какое-то время с террасы доносился только шорох кистей по бумаге и редкий стук срывавшегося с ветвей снега. Потом Эстер снова склонилась над рисунком, но кисть в её руке вдруг замерла. — Мисс Лэйн... Аделаида... — она запнулась, подбирая слова. — Что с Аделаидой? Эстер сжала кисть сильнее, и капля краски сорвалась на бумагу, расплылась тёмным пятном поверх недописанного дерева. — Она начинает вас ненавидеть. Слова прозвучали просто, буднично. Лэйн почувствовала, как мурашки пробежали по спине. — Почему ты так решила? — Она говорит об этом. Когда нам удаётся остаться наедине, — Эстер опустила взгляд на свой рисунок, где проступали контуры дерева. — Она говорит, что вы такая же, как та... как мисс Спенсер. Что вы... что вы ничем не сможете помочь и только навредите нам. — Навредить? — Лэйн нахмурилась. — Как я могу навредить вам? — Не знаю. Она не объясняет. Просто говорит, что все, кто задают вопросы, в конце концов уходят. Или исчезают, — голос Эстер дрогнул. Она опустила кисть на стол. Сжала руки вместе так сильно, что костяшки побелели. — Мисс Лэйн, я не хочу, чтобы вы ушли. Пожалуйста. Горло сдавило от нахлынувшей тоски. Лэйн взяла дрожащую ладошку ребёнка в свою, бережно накрыла её сверху. — Я никуда не уйду. Обещаю. — Но мисс Спенсер тоже обещала. А потом... — Эстер сглотнула, не сразу решившись продолжить. — А потом она внезапно уехала. Донован сказала, что она получила срочное письмо и уехала, даже не попрощавшись. Но той ночью, перед её отъездом, я слышала крик из сада. У Лэйн перехватило дыхание, кисть застыла над бумагой. — Крик? — Да. Долгий такой. Страшный. А потом тишина, — Эстер подняла на неё глаза, полные страха. — Я не смотрела в окно, потому что испугалась. Но я слышала. И утром мисс Спенсер уже не было, её вещи исчезли. Донован сказала, что она уехала. Но... — Но ты не веришь. — Нет, — Эстер покачала головой. — Она не ушла бы, не попрощавшись. Мисс Кэтрин была доброй. На террасе стало очень тихо. Лэйн слышала только свой пульс — громкий, неровный, бьющийся в висках, — и тонкий звон капели, срывавшейся с края крыши. — Эстер, — она наклонилась ближе, сжала ладошку девочки крепче, — если ты что-то знаешь... если ты что-то видела... — Нет. Я ничего не видела, — Эстер вздохнула. — Мисс Лэйн, пожалуйста. Не надо. Не надо задавать вопросы. Не надо искать. Просто... просто будьте с нами. Учите нас. Читайте книжки. Рисуйте. Не надо больше ничего. Пожалуйста. Голос её сорвался в отчаянную мольбу, а пальцы вцепились в юбку Лэйн так, что плотная ткань тихо заскрипела. Лэйн смотрела в эти тёмные, глубокие глаза, где страх мешался с надеждой, и понимала: такого обещания она дать не может. Не может просто зажмуриться и сделать вид, будто ничего не видит. Но знать об этом Эстер было незачем. Лэйн притянула девочку к себе, обняла за худенькие плечи. — Хорошо, солнышко. Я буду осторожна. Сладкая, но необходимая ложь, которую говорят, чтобы защитить. Эстер выдохнула и обмякла, уткнулась лицом в плечо Лэйн, обняла её неловко, по-детски, обеими руками. Лэйн ответила на этот порыв крепким объятием и почувствовала, как вздрагивает в её руках маленькое тело. Она склонилась к алым волосам, вдохнула запах детского мыла. — Ты моя любимица. Мое маленькое солнышко. И я не дам тебя в обиду. Никогда. Эстер заплакала — тихо, беззвучно, всхлипывая так, будто давно разучилась плакать вслух. Будто слезы были чем-то запретным, опасным. Они просидели так долго, обнявшись, пока солнце не начало клониться к горизонту, окрашивая снег в розовые и золотые оттенки.

━━━━━━━━━━ ❦ ━━━━━━━━━━

Наутро Лэйн решилась отправиться в Уитби. Всю ночь она не сомкнула глаз — ворочалась в постели, снова и снова перебирая слова Эстер о крике в саду. Разрозненные обрывки складывались в картину, такую страшную и невероятную, что от неё подкатывала к горлу тошнота. Если Кэтрин не уехала — значит, от неё избавились. Может быть, убили. И какова тогда роль Донован: всего лишь безмолвный свидетель — или сообщница, а то и убийца? Лэйн нужны были доказательства. Или хотя бы свидетель — кто-нибудь, кто служил в поместье в те годы и мог бы подтвердить или развеять её догадки. Погода стояла ясная и морозная, снег похрустывал под ногами. Лэйн шла быстро, почти бежала, чтобы согреться; дыхание срывалось с губ белыми облачками и таяло за спиной. Юбки путались, цеплялись за наст, но она не сбавляла шага. Двадцать миль до Уитби казались бесконечными — однако выбора не было: попросить экипаж у Донован значило бы объяснять, зачем ей в город, а этого Лэйн хотела меньше всего. Дорога петляла между холмами, мимо заброшенных ферм и редких, вросших в снег деревень. Изредка навстречу попадались путники — крестьянин с повозкой, торговец верхом, — провожали гувернантку любопытными взглядами, но никто не остановился и не предложил подвезти. К полудню она добралась до Уитби. Ноги ныли, подол промок от снега насквозь, пальцы закоченели и почти не слушались. И всё же Лэйн без промедления направилась к почтовой конторе. Старое каменное здание встретило её знакомым запахом чернил и сырости. За стойкой сидел тот же пожилой клерк с седыми бакенбардами и усталыми глазами, что и в прошлый раз. — Мисс Браун, — поприветствовал он, узнав. — Снова из Анджелфолла? — Есть ли для меня письма? — она старалась держать голос ровным. Старик порылся в ящиках, перебрал стопки конвертов и покачал головой. — Ничего. Лэйн ощутила укол разочарования. Брат не писал ей уже два месяца — а это было странно: Джордж отвечал всегда, пусть даже двумя сухими строками. Неужели с ним что-то случилось? Или письма попросту не доходят? Она достала из сумки конверт — новое письмо, написанное накануне вечером. — Отправьте, пожалуйста. И... — она помедлила, — ...если придёт ответ, не могли бы вы отправить кого-нибудь в поместье? Я заплачу. Клерк посмотрел на нее долго. — В Анджелфолл никто не ходит по доброй воле, мисс Браун. — Но... — Найдите другой способ получать почту, — он взял конверт, убрал в ящик. — Это всё? Лэйн набрала в грудь воздуха. — Нет. Скажите... вы знаете кого-нибудь из прошлых слуг Анджелфолл-Мэнор? Тех, кто работал там... скажем, десять лет назад? Клерк нахмурился и посмотрел на неё с подозрением. — Зачем вам это? — Мне нужно... — она подобрала слова осторожно, — ...узнать об истории дома. О семье. Это важно. Он долго не отвечал, словно взвешивал, стоит ли ей доверять. Наконец вздохнул и стряхнул с пальцев невидимую пыль. — Есть один. Старый Макбрайд. Был садовником в поместье много лет. Уволился... или его уволили, не знаю точно, — он кивнул в сторону окна. — Видите лавку через дорогу? Зелёная вывеска. По субботам он обычно там, покупает табак. Лэйн посмотрела в указанном направлении. Через дорогу и впрямь виднелась небольшая лавка с выцветшей вывеской «Товары». У входа, привалившись к косяку, стоял пожилой мужчина в потрёпанном пальто и курил трубку. — Это он? — Да. Но не знаю, захочет ли он говорить. Макбрайд не любит вспоминать Анджелфолл. — Спасибо. Лэйн вышла на улицу. Пронизывающий ветер тут же ударил в лицо, но она не замедлила шага и решительно направилась через дорогу, к лавке. Мужчина заметил её, когда она подошла совсем близко. Глаза его сузились — карие, зоркие, недоверчивые. Лицо избороздили морщины, как старую дубовую кору; зубы пожелтели от табака, а руки были жилистые, сухие, с навсегда въевшейся под ногти землёй. — Мистер Макбрайд? — Зависит от того, кто спрашивает. — Меня зовут Лэйн Браун. Я гувернантка в Анджелфолл-Мэнор. Лицо его переменилось мгновенно — губы сжались в тонкую жёсткую линию. Старик отвернулся, будто уже собрался уйти. — Мне нечего вам сказать. — Пожалуйста, — Лэйн шагнула вперёд, преградив ему путь. — Мне нужно знать правду. О том, что произошло десять лет назад. Об... об Астрее. Макбрайд замер. Потом медленно повернулся к ней и посмотрел прямо в глаза. — Правду? — В голосе его прозвучала горечь. — Правда в том, девочка, что вам лучше уехать из того дома, пока вы еще можете. Пока вы не стали следующей. — Следующей? — Следующей, кого похоронят в саду без огласки, — он затянулся трубкой, выпустил дым. — Или в колодце. Лэйн почувствовала, как холод пополз по спине. — Расскажите мне. Пожалуйста. Макбрайд обвёл глазами пустеющую площадь, потом мотнул головой в сторону узкой улочки. — Не здесь. Пойдёмте.

━━━━━━━━━━ ❦ ━━━━━━━━━━

Дом Макбрайда оказался крошечной каменной постройкой на самой окраине, последней перед мостом через замёрзшую речку. Крыша просела, окна заросли побуревшим плющом, зелёная краска на двери облупилась и пошла трещинами. Внутри было тесно и темно, пахло табаком, золой и старостью. Макбрайд усадил Лэйн на единственный стул, а сам опустился на клеёнчатую кушетку у окна и уставился на улицу. — Что вы хотите знать? — Вы раньше работали в Анджелфолл-Мэноре? — Работал. Двадцать лет был садовником, начинал еще при отце нынешнего барона, — Макбрайд затянулся трубкой. — До того дня, как Борис Романов распустил всю прислугу. — Он уволил вас? — Всех распустил. Кроме экономки — Донован. Сказал, что поместье закрывается, — Макбрайд стряхнул пепел. — Это было сразу после... после того, как объявили о смерти леди Астреи. — Расскажите мне о ней, об Астрее. Несколько долгих минут Макбрайд не отвечал — только смотрел в окно, на пустую белую улицу, и желваки ходили у него под седой щетиной. — Девушка была тихая. Добрая. Но последний год... — он запнулся, — ...Борис не выпускал её из дома. Совсем. Прислуга шепталась, что он слишком привязан к сестре. Нездорово привязан. — Что вы имеете в виду? — Ревность. Запреты. Он не позволял ей видеться с гостями, следил за каждым её шагом. Запирал в комнате, — он продолжил еле слышно, шепотом. — Слуги сплетничали, что милорд смотрит на свою сестру не так, как должно брату. Лэйн пробрал озноб. — А потом? — А потом она перестала выходить из своей комнаты. Совсем. Окна там высокие, но иногда... когда работал в дальней части сада... видел силуэт в окне. Тень. Долго стояла, смотрела вниз, — Макбрайд снова затянулся. — По вечерам слышал… стоны, крики. Может, от боли. Может, от чего другого. — Как долго это продолжалось? — Месяцы. В одну из ночей приехал врач и священник. На следующее утро Донован объявила прислуге, что Астрея скончалась. От лихорадки, — он посмотрел на Лэйн. — Похоронили быстро. Закрытый гроб. Борис уехал на следующий день, через неделю нас всех рассчитали. — А близнецы? — осторожно спросила Лэйн. — Анджелфолл-Мэнор открыл свои ворота два года спустя, о детях узнали тогда же. Говорят, что Борис объявил себя опекуном, в подробности никто не вдавался. — Вы слышали что-нибудь о гувернантке, которая работала в поместье до меня? Мисс Кэтрин Спенсер. Макбрайд посмотрел на Лэйн пристально, сурово, а потом выпустил сквозь зубы сизый клуб табачного дыма. — Мой вам совет, мисс Браун, или перестаньте ворошить прошлое, или уезжайте оттуда, пока можете. Лэйн вышла на свежий воздух в полном оцепенении. Земля качнулась у неё под ногами; прислонившись спиной к холодному фасаду, она жадно хватала ртом стылый воздух. Борис, Астрея, Донован, Кэтрин… Эти имена упрямо кружились у неё в голове, сплетаясь в узор, который никак не желал складываться до конца. Она побрела обратно к площади и не сразу заметила, как повалил снег. Сперва редкий — несколько снежинок, круживших в воздухе, — потом всё гуще. Небо потемнело, обратилось в сплошную серую муть; ветер окреп и погнал по улицам белые вихри, и видимость таяла с каждой минутой. Когда Лэйн добралась до края города, метель разыгралась всерьёз. Снег валил так густо, что дороги было уже не разобрать. Дилижансов не было. Лавочник на углу, кутаясь в тулуп, сказал, что последний ушёл час назад, а следующий будет только утром — и то если дорогу не заметёт вовсе. Лэйн остановилась на самом краю города и вгляделась в белую пелену, за которой тонула дорога. Двадцать миль пешком, в метель, на ночь глядя. Это было чистое безумие, и она прекрасно это понимала. Но что ей оставалось? Заночевать в городе? На гостиницу не было денег. Проситься на ночлег — но к кому? Она сделала несколько шагов вперёд — и сквозь вой ветра пробился стук копыт. Из снежной мглы вынырнула чёрная карета, запряжённая парой лошадей. Кучер горбился на козлах, закутанный в тяжёлую медвежью шубу, облепленную снегом. Карета поравнялась с Лэйн и стала. Дверца приоткрылась изнутри. — Мисс Браун. Голос Бориса прозвучал ровно, но в нём угадывалось удивление. В полумраке кареты вырисовывался его силуэт — тёмное пальто, меховой воротник, руки, сложённые на набалдашнике трости. Черты лица оставались безмятежны, и только глаза скользили по ней, по заснеженной улице за её спиной с цепким, неусыпным вниманием. — Что вы делаете здесь? В такую погоду? Лэйн стояла, не в силах вымолвить ни слова. Всё, что она узнала за этот день, громоздилось в голове неподъёмным грузом. Она смотрела на Бориса и видела теперь не просто хозяина поместья — видела чудовище. Человека, который, быть может, годами держал под замком родную сестру. Который, быть может, избавлялся от всех, кто задавал слишком много вопросов. — Я... я была в городе. По делам. — Пешком? — В голосе его прозвучала насмешка. — Двадцать миль? В эту погоду? Вы погибнете, не пройдя и половины пути. Садитесь. Это прозвучало не как приглашение. Приказ. Лэйн заколебалась. Всё внутри кричало, что нужно бежать — не садиться, не оставаться с ним наедине в тесной карете. Но снег валил всё сильнее. Безжалостный ветер рвал на ней одежду, забирался под воротник. Пальцы давно онемели и не гнулись. И она забралась в карету. Внутри было тепло и сумрачно. Пахло кожей, табаком и едва уловимым дорогим парфюмом. Борис сидел напротив, заняв своими широкими плечами почти всё сиденье. Карета тронулась и качнулась на первом же ухабе, бросив их колени навстречу друг другу. Между ними повисло что-то тугое, звенящее, и Лэйн слышала только скрип рессор и приглушённый снегом стук копыт. — Вы часто ходите в город? — спросил Борис наконец. — Нет. Впервые одна. — Зачем? — Письма. Хотела проверить почту. — И? — Ничего не пришло. Борис кивнул и отвернулся к окну, за которым метель растирала мир в сплошную белую пустоту. — Анна упоминала, что вы интересовались... историей поместья, — голос его был спокойным, без обвинения. — Она сказала, что вы расспрашивали почтового клерка об Астрее. О слухах. Лэйн напряглась. Значит, Анна всё-таки рассказала. Конечно. — Я... да. Мне было любопытно. Дом такой старый, я подумала... — Любопытство — сомнительная добродетель, мисс Браун, — Борис пристально посмотрел на собеседницу. — Особенно когда речь идет о местах вроде Анджелфолла. — Почему? — Она заставила себя встретить его взгляд. — Что в этом доме такого, что нельзя знать? — Ничего, — Борис откинулся на спинку сиденья. — Просто старое поместье с долгой историей. Тихое и мрачное. Некоторых это пугает. Впечатлительные натуры начинают видеть тайны там, где их нет. — Я не впечатлительна. — Нет? — Усмешка тронула его губы. — Однако же предыдущая гувернантка была именно такой. Мисс Спенсер. Она видела заговоры в тенях. Слышала крики там, где был только ветер. — Мне довелось ознакомиться с содержанием писем мисс Спенсер, — с вызовом ответила Лэйн. Борис чуть приподнял бровь, и трость в его руках на миг замерла. — И что же вы прочли там? — Страхи. Подозрения. Ничего конкретного. — Именно, — Борис наклонился вперед. — Потому что ничего конкретного и не было. Мисс Спенсер страдала от нервного расстройства. Она не справлялась. В конце концов поняла это сама и уехала. Лэйн стиснула руки в кулаки на коленях, под складками промокшей юбки. — Что насчет Астреи? — Вопрос вырвался прежде, чем она успела остановиться. Борис замер. Лицо его застыло, словно подёрнулось коркой льда. — Что вы хотите знать об Астрее? — Говорят... говорят, она умерла при странных обстоятельствах. — Говорят, — в голосе его прозвучала горечь. — Люди всегда о чём-то судачат, когда не знают правды. У Астреи было слабое здоровье, она долго болела. Умерла от лихорадки. Быстрой, жестокой, — Он втянул воздух сквозь стиснутые зубы, и грудь его тяжело поднялась. — Я изолировал ее, чтобы защитить остальных. Донован ухаживала за ней. Мы делали всё возможное, но спасти её было нельзя. Он прикрыл глаза, и на миг Лэйн почудилось, что она видит в его лице настоящую, неподдельную боль. — Вы не представляете, каково это — смотреть, как умирает кто-то, кого ты любишь. Видеть, как жизнь уходит, и не в силах помочь, — голос его дрогнул. — Я похоронил её в семейном склепе. Уехал, потому что не мог больше находиться в этом доме. Каждый угол напоминал о ней. Лэйн не сводила с него глаз, и что-то у неё внутри дрогнуло против воли: всё это выглядело так искренне, так похоже на правду. — Мне жаль, — прошептала она. — Не надо, — он открыл глаза. — Я не нуждаюсь в жалости. Только... — он протянул руку, коснулся её щеки, — ...только не думайте обо мне плохо. Не считайте меня чудовищем из готических романов. Пальцы его были тёплыми, мягкими. Они скользнули по её лицу вниз, к подбородку, и приподняли его. — Я не хочу, чтобы вы боялись меня, Лэйн. Имя в его устах прозвучало доверительно и запретно — так не зовут прислугу. — Я не боюсь, — солгала она. — Лжёте. И расстояние между ними исчезло. Борис наклонился — медленно, давая ей время. Губы коснулись её губ. Мягко. Почти вопросительно. Лэйн не двинулась. Она слышала отца. Не голос — правило, твёрдое, как засов на двери кладовой: порядочная женщина не позволяет. Грех начинается не с поступка — с мысли, которую ты не останавливаешь. Она не останавливала. Он целовал её, а она думала: вот оно. Вот то, о чем предупреждали. Она не оттолкнула его. Она сдалась. Не правилу. Ему. Ответила — сперва неуверенно, едва приоткрыв губы, а потом смелее, когда он углубил поцелуй. Мир не перестал существовать: всё осталось на месте — и качающаяся карета, и заметённая дорога, и метель за стеклом, — просто вдруг сделалось неважным. Его вкус — терпкий, горьковатый, с привкусом табака и виски — и где-то под нахлынувшим желанием острый, почти телесный укол: это грех. Она знала это. И не останавливалась. Рука его скользнула ей на затылок, зарылась в волосы, разрушая аккуратную причёску. Шпильки одна за другой посыпались на пол кареты с тихим звоном, и волосы тяжёлой волной рассыпались по плечам, по его запястью. На миг он отстранился, чтобы взглянуть на неё. Голубые, всегда такие холодные глаза потемнели, зрачки расширились, поглотив радужку почти целиком. — Боже, — слова вырвались надломлено. — Вы прекрасны. Лэйн не могла говорить. Дыхание сбилось. Жар разливался по телу — живой, неудержимый. Стыдный. Именно стыдный — это слово она держала отдельно, как улику. Потому что стыд никуда не делся. Просто стал частью того, что с ней происходило. Он снова приник к её губам — теперь жадно, грубее, без прежней осторожности. Прихватил зубами нижнюю губу, потянул, и Лэйн ахнула от сладкой, не ранящей, но властной боли, что требовала ещё. Ладонь его скользнула вниз по её шее, обхватила горло — не сжимая, лишь обозначая контроль, — и большой палец медленно прошёлся по бьющейся под кожей жилке, чувствуя, как частит её пульс. Другой рукой Борис нащупал застёжку муфты и небрежно отбросил её прочь, на пол кареты. Лэйн тихо застонала. Пальцы её сами собой скользнули под его воротник — неуверенно и всё же жадно — и коснулись обнажённой кожи шеи, и он вздрогнул от этого прикосновения. В этой дрожи она ощутила власть — крошечную, опасную, пьянящую. И захотела ещё. Карета качнулась на ухабе, и Лэйн качнуло прямо к нему — на колени, грудью к его широкой груди. Он обнял её, прижал — крепко, почти грубо. Одна его ладонь скользнула под тяжёлую промокшую юбку, нашла щиколотку и медленно двинулась выше — к икре, к колену, — сжимая ногу сквозь тонкий чулок. Прикосновение обжигало даже сквозь чулок. Губы его переместились на шею, оставляя влажный, горячий след, от которого кожа вспыхивала и покрывалась мурашками. Он расстёгивал высокий ворот платья, пуговку за пуговкой, открывая для поцелуев всё новые участки кожи и легонько прихватывая их зубами — не больно, но настойчиво, словно метил как своё. Лэйн запрокинула голову и впилась пальцами в его плечи. — Борис... Выдохнула его имя. Оно прозвучало как молитва. Как проклятие. Она не знала разницы — отец говорил, что одно без другого не бывает: всякое имя, произнесённое в темноте с закрытыми глазами, — уже исповедь. Пальцы его нашли шнуровку корсета и принялись распускать её — крючок за крючком, быстрыми, уверенными движениями. Платье ослабло и сползло с плеч; холодный воздух кареты лизнул обнажённую кожу, и Лэйн вздрогнула — то ли от холода, то ли оттого, что отступать было уже поздно, да и не хотелось. Он склонился к её обнажённому плечу и проложил дорожку поцелуев вниз — к ключице, к нежной ямочке у её основания. Дыхание его было обжигающим, неровным, и сквозь ткань Лэйн чувствовала, как колотится его сердце — так же бешено, как и её собственное. — Ты дрожишь. От холода или от страха? Слова он выдохнул прямо ей в кожу — тихо, но властно. — Не знаю. Она и впрямь едва могла говорить — голос сел, дыхание путалось. Борис приподнял её подбородок двумя пальцами и заставил посмотреть ему в глаза. — Не бойся. Я не сделаю ничего, чего ты не хочешь. Но она хотела. Боже, как она хотела — вопреки всему, вопреки разуму, вопреки страху. Его рука скользнула под распущенный корсет и легла на грудь поверх тонкой сорочки. Лэйн застонала — громче, отчётливее, не узнавая собственного голоса. Большим пальцем он медленно обвёл затвердевший под тканью сосок, и волна жара прокатилась по всему её телу, отозвавшись где-то внизу живота тугим, незнакомым томлением. Он склонился к её уху, и губы его задели мочку. — Смотри на меня. Приказ — тихий, но не терпящий возражений. Лэйн открыла глаза и встретила его взгляд — тёмный, голодный, полный желания и оттого опасный. — Хочу видеть твои глаза. Когда касаюсь тебя. Хочу видеть, как ты теряешь контроль. Он снова целовал её — требовательно, не отрываясь, — а ладонь всё ласкала грудь, сжимала, поглаживала, пока Лэйн не задвигалась у него на коленях, бессознательно подаваясь навстречу, ища большей близости. Качнулась — сперва случайно. Борис застонал, зажмурившись, и пальцы его впились в её бедро сквозь юбку. Лэйн замерла. Внизу живота туго свело от острого, незнакомого ощущения власти над ним. Сквозь ткань она чувствовала, как он твёрд под нею, и понимала, что это значит. И сделала это снова — теперь уже намеренно. Борис резко выдохнул, перехватил её за бёдра и вжал в себя крепче. В глазах его вспыхнуло то, чего она прежде не видела, — не холод и не расчёт, а что-то обнажённое, беззащитное, от чего она не могла оторвать взгляда. — Лэйн, если не остановишь меня сейчас... Он осёкся, втянул воздух сквозь стиснутые зубы. — ...я не смогу остановиться сам. Но Лэйн не ответила. Она лишь смотрела на него снизу вверх — с приоткрытыми губами, с рваным, частым дыханием. Ладонь его двинулась выше по бедру, под юбку, отыскала край чулка и подвязку, и пальцы коснулись обнажённой, нежной кожи над ним. Лэйн выгнулась навстречу, прикусив губу. Но в этот самый миг карета резко качнулась и стала. — Анджелфолл, милорд! Резкий окрик кучера снаружи рассёк наваждение, будто над самой крышей кареты раскатился удар грома. Борис замер. Лоб его упал ей на плечо, и дыхание — рваное, обжигающее — опалило кожу. — Господи. Он выдохнул это в ее плечо. Не ругательство. Молитва. — Проклятье. Медленно отстранился и помог ей подняться. Пальцы его принялись застёгивать крючки корсета обратно — уверенно, но неторопливо, будто он нарочно растягивал последние мгновения близости. Поправил на ней платье. Собрал с полу рассыпанные шпильки и сам заколол ей волосы, запустив в них пальцы немного дольше. Лэйн сидела неподвижно, приходя в себя и пытаясь усмирить бешеный пульс. Поднял с полу муфту и протянул ей, коснувшись при этом её руки — легко, но достаточно, чтобы она снова вздрогнула. — Ты прекрасна, Лэйн, — слова давались с трудом. — И я ни о чем не жалею. Он вышел первым и подал ей руку, помогая спуститься на утоптанную землю. Снег валил густой завесой. Щёки у неё горели, руки дрожали, и пульс всё ещё бился в самых кончиках пальцев. Борис проводил её до самого входа и остановился у двери. — Спокойной ночи, мисс Браун. Прозвучало это сухо, официально — будто между ними только что ничего и не случилось. Развернулся и ушёл в темноту поместья, оставив её одну на пороге. Дыхание у неё всё никак не выравнивалось. Лэйн осталась стоять, прижав ладонь к губам, всё ещё храня на них его вкус. Не знала, что чувствовать. Счастье? Смущение? Страх? Всё это разом — и ни одному из чувств не находилось имени. Она так и не заметила фигуру в окне второго этажа.

━━━━━━━━━━ ❦ ━━━━━━━━━━

За занавеской гостевой комнаты, наверху, стояла Анна и смотрела вниз, на заснеженное крыльцо. Ей было видно, как Борис подаёт Лэйн руку, помогая выбраться из кареты. Как задерживает её ладонь в своей дольше, чем велят приличия. Как провожает гувернантку взглядом. Всё это Анна разглядела до последней мелочи. И что-то внутри неё разламывалось надвое. Домой после отъезда гостей Анна не уехала. Выдумала предлог — забытые перчатки, внезапную мигрень, необходимость переночевать, — и Донован отвела ей комнату. Анна осталась, понимая, что уехать сейчас попросту не сможет. Не теперь. Не пока Борис здесь. Она любила его столько лет, что давно уже и не помнила, какой была до этой любви. Всё началось в тот день, когда она впервые его увидела — молодого, красивого, недосягаемого. Сама была тогда совсем юной девушкой, а он — взрослым мужчиной, братом её подруги. Братом Астреи. Той самой Астреи — прекрасной, доброй, наивной, — что не замечала, как смотрит на неё родной брат. Или замечала, но боялась признаться в этом даже самой себе. Зато всё замечала Анна. От её глаз ничего никогда не укрывалось. И когда Борис запер сестру в западном крыле, когда по дому пополз шёпот о ночных криках, Анна молчала. Она стала безмолвным свидетелем. Соучастницей. Потому что какая-то часть её надеялась: когда Астреи не станет, Борис наконец-то разглядит её, Анну. Полюбит. Но он не полюбил её и тогда. Уехал, а вернувшись через годы, поселился в собственном доме, словно неприкаянный призрак. А теперь... теперь эта девчонка. Эта гувернантка с наивными глазами и румянцем во всю щёку. Ещё одна в длинном ряду. Анна видела, как смотрит на Лэйн Борис. И узнавала этот взгляд — тот самый, каким он когда-то смотрел на Астрею. Это было желание, переходящее в одержимость, — точно такое же, как и тогда. И вынести этого Анна не могла. Пальцы её стиснули подоконник так, что побелели костяшки, а ногти впились в старое дерево. Лэйн Браун должна уйти. Или исчезнуть — как Кэтрин Спенсер. Как Астрея. В глазах Анны горела ненависть — холодная, безмолвная, абсолютная.