Кислотно-щелочная любовь

Гостиная в доме Бан Чана походила на штаб после сражения, но сражение это было далеко от завершения. Огромный стол был завален неразберихой и стратегическим хаосом: раскрытые, раскиданные учебники по химии , разноцветные стикеры пестрели разными цветами, а стопки конспектов возвышались башнями. Воздух был густым, пропитанным запахом бумаги, крепкого кофе из огромного термоса и сосредоточенным напряжением, которое висело между восемью парнями. Сынмин сидел, как всегда поодаль. Он устроился в самом дальнем углу широкого дивана, поджав под себя ноги, и казался не участником всеобщего мозгового штурма, а скорее наблюдателем со стороны. Его собственные заметки, идеально структурированные и подшитые в аккуратную папку, лежали на коленях, но взгляд его был пустым, устремленным в окно. Он был здесь, потому что так решил Чан, потому что так сложились обстоятельства. Но эта внутренняя стена, отделявшая его от общей гармонии никуда не делась. Он слышал, как Хёнджин что-то горячо доказывает, как Чан пытается навести порядок, и чувствовал себя так, будто смотрит на всё это через толстое, звуконепроницаемое стекло. — Нет, Джин, ты вообще в школе бывал? — раздался голос Минхо, в котором смешались злорадство. — Моль — это не пушистое насекомое! Это, блин, количество вещества! Шесть умножить на десять в двадцать третьей степени! — Да знаю я, знаю! — огрызнулся Хёнджин, с силой проводя рукой по своим тёмным волосам. — Просто у меня от этих твоих степеней уже глаза на лоб лезут! Смотри лучше, как я тебя изобразил Он выхватил из рук Минхо блокнот, на странице которого красовался карикатурный, плачущий человечек с подписью «Моль Хо». Минхо фыркнул, отобрал блокнот обратно и с мстительным видом дорисовал плачущему молю огромные мускулистые руки. Чанбин, сидевший напротив этой парочки, сгорбился над своим учебником так, что казалось, он вот-вот поглотит его. Лицо его было бледным от усталости, под глазами залегли темные синяки. Все эти формулы, эти структурные схемы и химические уравнения кружились в голове бессмысленным вихрем. Он пытался заучить, но слова не складывались в смысл. Отчаявшись, его взгляд сам по себе потянулся туда, в угол дивана, где царил свой, тихий и упорядоченный мир. К Сынмину. — Мин, — голос Чанбина прозвучал хрипло от напряжения. — Я тут снова застрял. Объясни еще раз, ну, эти... как молекулы.. они... орбиталят? Сынмин медленно,после выхода из мыслей, перевел на Бина взгляд. За эти несколько дней их вынужденного учебного соседства острое взаимное раздражение притупилось, сменившись настороженным перемирием. Особенно после той истории с конспектами. Но близости не возникло. Сынмин по-прежнему держался на расстоянии. Он молча вздохнул, отложил свою папку в сторону и подвинулся по дивану сантиметров на тридцать. Достаточно, чтобы видеть учебник, но не настолько, чтобы их плечи соприкоснулись. — Орбитали, — поправил он ровным голосом. — И не молекулы,а электроны,а ещё они не «орбиталят», Бин. Они занимают определенные области вокруг ядра. Дай сюда. Он взял учебник из ослабевших рук Чанбина, его тонкие пальцы уверенно листали страницы, пока не нашли нужную схему. Потом он вырвал чистый лист из блокнота. — Смотри, — Сынмин начал рисовать четкие, геометрически точные круги. — Представь, что это баскетбольная площадка. Чанбин поднял брови. Эта аналогия прозвучала неожиданно. — Вот здесь, под кольцом, — Сынмин ткнул карандашом в центр схемы, — не может одновременно находиться два центровых. Места не хватит, они будут мешать друг другу. Так вот, электроны на одной орбитали – они как эти два центровых. Один – со своим вращением в одну сторону, другой – в другую. Правило Паули в химии,одно из основных. Больше двух тупо нельзя. Чанбин уставился на схему, потом на серьезное, сосредоточенное лицо Сынмина, освещенное мягким светом настольной лампы. И вдруг понял. Туман в голове начал рассеиваться, бессмысленные символы начали вставать на свои места. —Тоесть.. каждый отвечает за свой участок, и два на одном...это как правило соседних мест? Уголок идеальных губ Сынмина дрогнул в едва уловимом, почти незаметной улыбке. — Странная, но работающая аналогия. Да,это так. И он продолжил объяснять. Тихо, методично, разбирая сложное на простые, логичные блоки. А Чанбин слушал. И впервые за много дней не чувствовал себя беспомощным идиотом. Он ловил каждое слово, кивал, задавал уточняющие вопросы. Временами их взгляды встречались – растерянный взгляд Чанбина и спокойный взгляд Сынмина. Пока в одной части комнаты царила хрупкая учебная идиллия, в другой разворачивалась совершенно иная, тихая драма. Чонин, которого все по привычке звали Айен, устроился на широком подоконнике, обхватив колени руками. Он не слишком силен в химии, поэтому взял на себя роль моральной поддержки и распределителя провизии. Но большую часть времени он просто наблюдал. Его взгляд, теплый и немного задумчивый, был прикован к Бан Чану. Чан в такие моменты был невыразимо хорош. Весь его вид показывал ответственность. Он не кричал, не паниковал, а мягко, но неумолимо направлял хаотичную энергию своих друзей в нужное русло. Он разливал кофе, подсовывал Хёнджину правильный конспект, когда тот начинал буйствовать, и терпеливо объяснял Минхо то, что тот ленился прочитать сам. В его движениях, в низком, уверенном голосе, в том, как он заботливо поправлял очки, скользнувшие на кончик носа, было что-то такое, от чего у Чонина внутри становилось тихо и тепло. — Айен, ты не замерз там, у окна? — Чан вдруг обернулся, и его взгляд, обычно такой сосредоточенный на общей цели, на мгновение смягчился, и стал каким-то личным. Чонин вздрогнул, пойманный на наблюдении, и быстро улыбнулся, смущенно потупив взгляд. — Нет-нет, все в порядке. Тут хорошо. Просто... пытаюсь вспомнить эту дурацкую мнемонику для кислот. Хлориды, бромиды, иодиды.. — Ну и так же все растворимы, кроме свинца, серебра и ртути, — закончил за него мелодичный голосок. Это был Феликс. Он и Хан, притихшие, как два котенка, устроились в самом уютном кресле, деля пачку чипсов. Феликс смотрел на всех с тихой, все понимающей улыбкой, и его острый взгляд, казалось, ничего не пропускал. — Точно! — Чонин оживился, его смущение тут же забылось. Он спрыгнул с подоконника и подсел к столу напротив Чана. — У меня есть идея, Чан. Давайте сделаем для Бина не шпаргалки для списывания, а..ну..такие, карманные памятки. Гармошки? Чтобы с утра, перед школой, он мог быстро пробежаться глазами. У него же зрительная память отличная, он на площадке схему за секунду запоминает. Чан посмотрел на него — не как на младшего товарища, принёсшего интересное предложение, а пристально, глубоко. В его карих глазах вспыхнула искра одобрения, за которой последовала волна чего-то более теплого, личного. — Это отличная идея, Айен, — сказал он тише, и его голос прозвучал почти ласково. — Очень находчиво. Хо! Джин! Хватит друг друга разрисовывать, у вас новая миссия: мастерство гармошек из цветной бумаги. Хан, Феликс, у вас самый каллиграфический почерк. Выписываем ключевые формулы. Крупно, четко, понятно. Команда с энтузиазмом восприняла новый план. Работа закипела с удвоенной энергией. Чонин и Чан склонились над большим листом ватмана, составляя окончательный список тем, которые нужно было уместить на мини-гармошки. Их головы почти соприкасались. Когда Чонин тянулся за зеленым маркером, его пальцы на секунду коснулись тыльной стороны ладони Чана. Тот не отдернул руку, лишь на миг замер. Позже, когда Айен, увлеченно что-то объясняя, от волнения взмахнул рукой и растрепал свою аккуратную челку, Чан, не задумываясь, потянулся и поправил прядь волос, мягко убрав ее за его ухо. Чонин замолчал на полуслове. Весь его мир сузился до этого легкого прикосновения. Он почувствовал, как по щекам разливается жар, и опустил глаза на бумагу, стараясь сделать вид, что ничего не произошло. Но сердце колотилось с бешеным ритмом. Феликс, наблюдавший эту сцену, тихо фыркнул в кулак и обменялся с Ханом красноречивым взглядом. Хан лишь улыбнулся в ответ и кивнул. Да, они тоже это видели. И вот уже вторая пара, такая же очевидная для тех, кто знает, куда смотреть, начала медленно, но верно выходить из тени. Время текло, незаметное и неумолимое. На столе выросли целые горы разноцветных бумажных гармошек, исписанных аккуратным почерком Феликса и Хана. Минхо и Хёнджин, выполнив свой долг, перешли к более примитивным, но не менее азартным развлечениям, войне на карандашах, пока метко запущенный Чаном бумажный самолетик не приземлился прямо на макушку Хёнджину. Феликс и Хан, завершив работу, устроились в своем кресле и под убаюканные монотонные шуршанием страниц и шепотом, задремали, прижавшись друг к другу плечом к плечу. Чанбин, воодушевленный прорывом в понимании, держался до последнего. Но силы организма не беспредельны. Он сидел, уперев лоб в раскрытый учебник, и пытался силой воли удержать тяжелеющие веки. Буквы расплывались перед глазами. Голос Сынмина, тихо что-то пояснявшего, стал похож на далекий, успокаивающий гул. И вдруг его тело предало его. Плечо резко дернулось, рука соскользнула, и голова тяжело упала на страницу. Он заснул сидя, его дыхание стало глубоким и ровным. Учебник медленно пополз с его колен. В комнате воцарилась тишина. Все замерли, глядя на него. Даже неугомонные Минхо и Хёнджин затихли. — Ну всё, — Проговорил Хёнджин. — Ага наш главный калибр дал осечку. Полный отказ систем. — Продолжил мысль Минхо. — И пусть спит, — тихо, но твердо сказал Чан, отрывая взгляд от Чонина. — Он и так больше всех выложился. Основное он усвоил. Остальное утром повторит,как раз уже закончили с гормошками. Ребята начали негромко двигаться, готовя комнату ко сну. Растягивались матрасы, доставались запасные подушки. Чонин поднялся и направился на кухню, чтобы налить Чану стакан воды, тот совсем охрип от постоянных объяснений. Чан, в свою очередь, стал методично собирать разбросанные по полу и диванам листы, сортируя их в стопки. Сынмин остался на своем месте. Он смотрел на спящего Чанбина, и на его обычно холодном, отстранённом лице появилась легкая, едва уловимая мягкость. В полумраке комнаты, когда суета улеглась и остался только тихий звук дыханий и поскрипывание паркета под ногами Чана, он осторожно поднялся. ------------------------ Кухня, отделенная от гостиной широким арочным проёмом, тонула в полумраке. Только свет маленькой LED-ленты под шкафами мягко подсвечивал столешницу. Чонин наливал воду из фильтра, прислушиваясь к тихому потоку воды. Он чувствовал легкую дрожь в пальцах, от усталости, от ночного напряжения, от того, как Чан поправил ему волосы... он всё ещё ощущал то прикосновение. Он не услышал шагов. Сначала Чонин почувствовал тепло, потом легкое движение воздуха. Прежде чем он успел обернуться, сильные руки упёрлись в столешницу по обе стороны от него, большое тело за спиной, надежно заперло его между собой и краем кухонного гарнитура. Чонин замер, стакан в его руке дрогнул, и вода выплеснулась через край. Он почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Тише, — низкий, хриплый от усталости голос прозвучал прямо у его уха. Горячее дыхание коснулось кожи его шеи. — Ты сегодня едва дышал, когда на меня смотрел. Чонин не смог вымолвить ни слова. Все мысли спутались. Он чувствовал всем телом, как Чан придвинулся еще ближе, почти вплотную. Через тонкую ткань двух футболок передавалось напряжение и жар. — Я... я наливаю тебе воды, — с трудом выдавил он, глядя прямо перед собой в стекло микроволновки, где смутно отражались их силуэты. — Мне не нужна вода, Айен. Рука Чана медленно, почти невесомо скользнула у него по боку, от ребер к бедру. Чонин резко вдохнул, и спина сама собой прогнулась, прижимаясь к груди парня за его спиной. Чан издал тихое, глубокое урчание, почти рык, и его губы коснулись чувствительной кожи под ухом Чонина. Сначала просто прикосновение,потом горячий, влажный поцелуй. Потом легкий укус. Чонин зажмурился, подавив стон. Его пальцы судорожно сжали край столешницы. Стакан стоял забытый. Весь его мир сжался до темной кухни, до жара за спиной, до губ, исследующих его шею. — Чан.. — его имя сорвалось с губ Чонина мольбой. — Там.. все.. — Все спят, — прошептал Чан ему в ухо, и его голос вибрировал от сдерживаемой страсти. Его руки скользнули с столешницы и обхватили Айёна за талию, притягивая его еще плотнее к себе. Чонин почувствовал всё, и силу этих рук, и жесткость столешницы впереди, и то, как тело Чана отвечало на их близость. Это было очевидно, неоспоримо и пьяняще. Чан медленно, словно давая ему время оттолкнуть, повернул его лицом к себе. В тусклом свете ленты его глаза казались бездонными, тёмными, полными такого голода, что у Чонина перехватило дыхание. Он не сопротивлялся, когда Чан наклонился. Их первый поцелуй был не мягким, а отчаянным. Как долгожданный глоток воздуха для утопающего. Губы Чана были настойчивыми. Он не спрашивал,просто брал. А Чонин отдавался этому полностью, отвечая с той же яростью, вцепившись пальцами в его футболку, притягивая его ближе, открывая рот для более глубокого поцелуя. Вкус был горьковатым от кофе и сладким от чего-то своего, такого уникального вкуса Чана, вкуса этой безумной ночи. Они дышали в унисон, прерывисто и громко в тишине кухни. Чан приподнял Айена, усадив его на край столешницы, встав между его расставленных ног, и это новое положение, эта близость заставили их обоих застонать. Поцелуй стал глубже, влажнее, отчаяннее. Руки Чана скользнули под футболку Айёна, ладони прижались к горячей коже на спине, и Чонин вздрогнул всем телом, его ноги обхватили бедра Чана, притягивая его еще ближе в немом инстинкте. ------------------------ Сынмин подошёл к Чанбину. Осторожно, чтобы не нарушить его тяжелый сон, вытащил из-под ослабевшей руки учебник и положил его на стол, сверху на стопку гармошек. Потом его взгляд упал на мягкий ворсистый плед, валявшийся на спинке кресла, тот самый, что принес Чонин еще в начале вечера. Сынмин взял плед, ощутив его приятную тяжесть. Развернул и накрыл Чанбина с головы до ног, старательно поправил края, укутав широкие плечи. В этот момент, в этой внезапно наступившей тишине, которая стерла все дневные споры, раздражение и неловкость, его накрыла волна странного, смущающего чувства. Это была гордость, и не за себя, а за их общую, пусть и измученную, победу над неподдающимся предметом. И.. нежность. Такая щемящая нежность к этому сильному, упрямому, а сейчас такому беззащитному и уставшему парню, который доверил ему свой провал и позволил его исправить. Наклоняясь, чтобы лучше укрыть плед у самого подбородка Чанбина, Сынмин на миг замер. Его лицо оказалось совсем рядом со спящим. Он почувствовал тепло, исходящее от него, ровного дыхания. И прежде чем разум успел вступить в свои права, тело действовало само. Его губы, сухие и мягкие, легонько, почти невесомо коснулись щеки Чанбина, а следом поцелуй был в макушку, в самых тёмных, непослушных волосах. Это было мгновение. Прикосновения-тайна. То, что он никогда, ни за что не позволил бы себе при свете дня, при посторонних взглядах. Тихое признание, тёмной ночи. Он выпрямился так же бесшумно, как и наклонился. Сердце быстро колотилось в груди, но на лице царило привычное спокойствие. Он был абсолютно уверен, что его никто не видел. Что этот миг навсегда останется между ним, спящим Чанбином и тишиной опустевшей гостиной. Но он ошибался. Феликс, который вышел из дремоты пару минут назад и тихо притворялся спящим, замер и стал невольным свидетелем всей этой немой сцены: как Сынмин накрывает Бина, как замирает, как наклоняется.. и как его губы касаются лица спящего,к сожалению что именно поцеловал Мин Феликс не смог разглядеть,но он был точно уверен что это были губы. На лице Ликса расцвела все понимающая улыбка. В его глазах не было ни удивления, ни насмешки, только теплое, нежное,даже долгожданное, принятие. Он не издал ни звука. Просто развернулся в кресле и так же бесшумно, прикрыл глаза, оставив Сынмина наедине с его спящим объектом обожания и его секретом, который теперь перестал быть абсолютно тайным. А за огромным окном, за которым всю ночь царила густая чернота, уже разливался первый, жидкий, перламутровый свет раннего утра. Новый день был не за горами, а с ним, кажется ,самая важная контрольная, новые вызовы и неотвратимое, хрупкое чудо, которое уже начало менять жизни всех, кто находился в этой комнате.