Кислотно-щелочная любовь

— Ну ты и дурак, — выдохнул Минхо. Слова повисли в воздухе. Минхо стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел на Чанбина так, будто видел его впервые. В этом взгляде была привычная насмешка и лисья хитринка. — Хо! — шикнул Хёнджин, дёрнув его за рукав. — Что? — Минхо даже не обернулся. — Правду говорю. Дурак, надо было сразу сказать. Чанбин сидел на полу, обхватив голову руками. При этих словах он дёрнулся, но головы не поднял. Пальцы сильнее вцепились в волосы, побелели костяшки. — Я знаю, — голос его прозвучал тихо. Он поднял голову, и все увидели его глаза, красные, опухшие, с тёмными кругами, которые за ночь стали только глубже. — Я всё знаю. Но что теперь делать? В комнате повисла тяжёлая тишина. Каждый переваривал услышанное, каждый искал слова, которые могли бы помочь. — Для начала, не лететь — сказал Чан. Он стоял у двери, прислонившись плечом к косяку. Лицо его было спокойным, слишком спокойным для того, кто только что узнал, что его друг чуть не разрушил свои отношения из-за собственной глупости. Но в глазах тлело что-то тёплое. — Билеты сдашь. — Я и не лечу. — Чанбин провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с него всё, что произошло за эту ночь. — Уже решил. — Правильно.. Кивок Чана был коротким, в нём чувствовалось одобрение. Он не стал говорить «я же говорил» или «надо было раньше думать». Просто принял решение Чанбина и поддержал его. Именно так, как умел только он. Феликс поднялся с дивана. Движения его были осторожными. Подошёл, сел рядом на пол. Совсем близко. Положил руку на плечо, тёплую, живую. — Он любит тебя, — тихо сказал Феликс. Голос его звучал так мягко, так бережно, что у Чанбина снова защипало в глазах. — Очень. Поэтому ему было так больно.. — Я знаю.. — Ты должен поговорить с ним. — Он не берёт трубку. — Чанбин сжал телефон в руке, будто надеясь, что тот зазвонит прямо сейчас. Экран оставался тёмным. — Значит, пойдёшь лично. — А если не захочет видеть? Феликс посмотрел на него. В его глазах была та мудрость, которая всегда появлялась в самые важные моменты. Та, что заставляла всех забывать, что Феликс, один из самых младших в их компании. — Захочет. — Он говорил уверенно, без сомнения. — Просто дай ему время и будь честным. Чанбин смотрел на него. На этого светловолосого парня с веснушками на носу, который всегда казался таким хрупким, но в решающий момент оказывался сильнее всех. В его глазах было столько веры, столько тепла, что Чанбин почувствовал, как внутри что-то разжимается. Та ледяная хватка, которая сдавливала сердце всю ночь, чуть ослабла. Он кивнул. Медленно, но твёрдо и встал. Колени дрожали, сказалась бессонная ночь и нервное напряжение, но он заставил себя выпрямиться. Посмотрел на друзей. — Я пойду. — Сейчас? — удивился Хан. Он сидел на диване, прижавшись к Феликсу, и в его голосе звучало беспокойство. — Сейчас. — Чанбин уже натягивал кофту, пальцы плохо слушались. — Не могу больше ждать. — Мы с тобой, — Минхо отлепился от подоконника и шагнул вперёд. В его голосе было только утверждение. — На всякий случай.. — Не надо. — Чанбин покачал головой, наконец справившись с курткой. — Я сам. — Бин. Голос Чана заставил всех замереть. Чан обошёл комнату и остановился прямо перед Чанбином. Положил руки ему на плечи, твёрдо, но не больно. Посмотрел в глаза. — Мы рядом. Что бы ни случилось, понял? В этих словах было столько поддержки, что Чанбин на мгновение потерял дар речи. Он смотрел на Чана, на их лидера, на того, кто всегда знал, что делать, кто никогда не давал им упасть. И видел в его глазах то же самое, что чувствовал сам. Семья. Чанбин обвёл взглядом комнату. Минхо, сжавший кулаки, готовый в любой момент сорваться и пойти с ним. Хёнджин, стоящий рядом с ним и молчаливо поддерживающий. Феликс и Хан, прижавшиеся друг к другу на диване, но смотрящие на него с такой верой, что дышать становилось легче. Чонин, тихо сидящий в углу, но в его глазах было столько переживания, что это было видно. Одна семья. — Понял, — выдохнул Чанбин. Голос дрогнул, но он справился. — Спасибо. Он вышел в коридор. Дверь за ним закрылась без стука. Сынмин открыл дверь не сразу. Чанбин стоял на лестничной клетке и слушал, как за дверью тихо играет музыка. Какая-то грустная мелодия, которую он не узнавал, но которая сейчас отзывалась в груди щемящей болью. Он прислонился лбом к холодной деревянной поверхности и считал удары сердца. Раз. Два. Три. За дверью, ни звука. Только музыка. Шесть,Семь…Восемь. В голове крутилась одна мысль, навязчивая, пульсирующая: их семья должна состоять из восьми человек. Восемь. Не семь. Восемь. Он вспомнил, как они сейчас сидели в его комнате — Минхо, Хёнджин, Феликс, Хан, Чан, Чонин. Семь пар глаз, смотревших на него с тревогой и поддержкой. Семь человек, готовых пойти за ним куда угодно. Семь. Но без Сынмина это была не семья. Это была просто компания друзей. А Сынмин сейчас здесь. За этой дверью. Один. С этой грустной музыкой и с болью, которую Чанбин сам ему причинил. Сам, своими руками, своей глупостью и трусостью. Чанбин сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвляла, не давала провалиться в отчаяние. Восемь. Их должно быть восемь. Всегда восемь. Завтраки в столовой, когда они едва помещаются за одним столом. Вечера пятницы, когда они собираются у кого-то и смотрят дурацкие фильмы. Ссоры Минхо и Хёнджина, которые уже никто не воспринимает всерьёз. Феликс и Хан, вечно воркующие в углу. Чан и Чонин, такие тихие и такие родные. И Сынмин. Его Сынмин, который всегда был чуть в стороне, но теперь стал центром его вселенной. Без него всё это теряло смысл. Чанбин поднял руку. Постучал. — Сынмин, — позвал он, голос звучал хрипло, но твёрдо. — Открой пожалуйста.. Через несколько минут он почти сдался. Почти решил, что Сынмин не откроет, что придётся уйти и придумывать что-то другое. Но на десятом ударе замок щёлкнул. Дверь открылась. Сынмин стоял на пороге и смотрел на него. Чанбин перестал дышать. Таким он Сынмина не видел никогда. Даже вчера, после их ссоры, тот выглядел лучше. Сейчас перед ним стоял не его Сынмин, собранный, аккуратный, всегда немного отстранённый. Сейчас перед ним стоял человек, который провёл ночь в аду. Глаза красные, опухшие, видно, что плакал долго и безутешно. Веки припухли, ресницы слиплись. Под глазами залегли тёмные круги, такие глубокие, будто он не спал неделю. Волосы торчали в разные стороны, он даже не пытался их пригладить. Футболка растянутая, которую Чанбин видел на нём только дома, и спортивные штаны. Без очков. Сынмин терпеть не мог быть без очков на людях, считал, что без них выглядит глупо. Сейчас ему было плевать. — Ты? — голос хриплый, севший. Таким голосом говорят после того, как прокричались в подушку всю ночь. — Я. — Зачем пришёл? — Поговорить. — Мы всё уже сказали вчера. Сынмин отвернулся, сделал движение, будто собирается закрыть дверь. Чанбин шагнул вперёд, почти вплотную. — Нет. — Голос его сорвался, пришлось остановиться и перевести дыхание. — Я не сказал главного. Сынмин замер. Рука, уже лежащая на ручке двери, она дрогнула. Он медленно повернул голову, посмотрел на Чанбина долгим, тяжёлым взглядом. В этом взгляде было всё. Боль. Недоверие. Надежда. Страх. — Можно? — тихо спросил Чанбин. Сынмин смотрел на него ещё несколько секунд. Потом отступил в сторону. Они прошли в комнату. Здесь всё было знакомо до мелочей. Книги на полках, постеры на стенах, фотографии на столе. Чанбин знал каждую вещь в этой комнате. Знал, где лежат запасные очки Сынмина, знал, какую книгу тот читает сейчас, знал, что на третьей полке сверху стоит та самая кружка, из которой Сынмин любит пить чай. Их фотографии на столе. Две. Одну сделали на балу, они стояли в обнимку, счастливые, улыбающиеся. Вторую Чанбин даже не помнил, когда сделали, просто кадр из жизни, где они сидят в кафе и Сынмин смеётся, запрокинув голову. Сейчас на эти фотографии было больно смотреть. Сынмин сел на кровать, поджал под себя ноги. Обхватил колени руками, жест, который Чанбин знал как защитный. Он закрывался. Боялся. Чанбин остался стоять. Не решался подойти ближе. — Я не полечу, — сказал он. Тишина. Сынмин поднял голову, посмотрел на него недоверчиво. — Что? — Билеты в мусорке. — Чанбин достал телефон, показал пустой экран. — Я их отменил. Час назад. Не еду я в Сеул. Надежда побеждала, но с трудом, слишком глубоко засела боль, слишком свежи были раны. Его пальцы всё ещё сжимали край футболки. — Почему? — спросил он. Голос сел окончательно, превратился в хриплый шёпот. — Потому что ты важнее. — Чанбин… — Дай сказать. Чанбин сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Остановился в метре от кровати. Руки дрожали, мелко, противно, не переставая. Он сжал их в кулаки, чтобы скрыть дрожь, но это не помогало. Дрожь ушла глубже, поселилась где-то в груди, в животе, в каждой клетке тела. — Я дурак. — Голос его звучал хрипло, но твёрдо. — Самый большой дурак на свете. Я боялся. Боялся сказать тебе, потому что думал, что ты расстроишься. Боялся принять решение, потому что не знал, как правильно. Боялся потерять тебя… и чуть не потерял из-за собственной глупости. Сынмин молчал. Смотрел на него неотрывно. — Ты сказал вчера, что любишь меня так, что дышать больно. — Чанбин сделал ещё шаг. Теперь он стоял прямо перед кроватью. — Знаешь, я тоже. Каждую секунду без тебя, как без воздуха. И когда я думал о Сеуле, я думал не о том, как буду играть в баскетбол. Я думал о том, как буду просыпаться без тебя. Как буду засыпать без тебя. Как буду жить без тебя.. Он опустился на колени. Прямо перед кроватью, прямо перед Сынмином. — Я не хочу без тебя. — Голос сорвался, но он договорил. — Я хочу с тобой. Каждый день, каждую минуту,всегда. И если для этого нужно отказаться от Сеула, я откажусь. Тысячу раз откажусь. Сынмин смотрел на него. По щекам снова текли слёзы, крупные, частые, одна за другой. Но это были другие слёзы. Не те, что вчера. В этих было облегчение. — Чанбин… — Я люблю тебя. — Чанбин почти кричал, но голос его звучал тихо, надрывно. — Больше всего на свете. И прости меня. За то, что врал. За то, что боялся. За то, что заставил тебя плакать. Сынмин молчал. Долго. Очень долго. А потом протянул руку и коснулся его щеки. Ладонь была тёплой, чуть влажной от слёз. Пальцы дрожали, но прикосновение было таким родным, таким мягкими, что Чанбин закрыл глаза и прижался к ней щекой. Он чувствовал кожей тепло его ладони, чувствовал, как пульсирует кровь под тонкой кожей запястья, чувствовал каждую линию, каждую мозоль. Сынмин всегда много писал, и на указательном пальце была небольшая мозоль, которую Чанбин часто замечал,когда целовал его руки. Он прижимался к его руке и не мог насытиться. Слишком долго он был без этого тепла. Всего одна ночь, а казалось, вечность. — Ты идиот, — прошептал Мин. Голос его всё ещё был хриплым, севшим, но в нём появилось что-то новое. То, чего не было вчера. То, чего Чанбин так боялся потерять. — Знаю, — выдохнул Чанбин, не открывая глаз. — Самый большой идиот. — заявил чуть громче Сынмин. — Знаю Мин-а.. — Но я тоже тебя люблю. Чанбин выдохнул. Весь воздух, который он сдерживал в лёгких, кажется, с того самого момента, как Сынмин вышел из его комнаты, вышел одним долгим, дрожащим звуком. Тело обмякло, плечи опустились, и он почувствовал, как из глаз снова потекло. Он плакал. Снова. Но сейчас это были другие слёзы. Он просто стоял на коленях, прижимаясь щекой к его ладони, и плакал. А потом почувствовал, как вторая рука Сынмина легла ему на макушку. Пальцы запутались в волосах, погладили, успокаивая. — Дурак, — прошептал Сынмин сверху. — Мой дурак. Чанбин открыл глаза. Сынмин смотрел на него сверху вниз. Глаза его всё ещё были красными, опухшими, но в них больше не было той ледяной пустоты, которая убивала Чанбина всю ночь. В них было тепло. Боль, усталость, но тепло. — Простишь? — прошептал Чанбин. — Уже простил.. — ответил младший. Чанбин хотел что-то сказать, но не успел. Сынмин сполз с кровати, прямо на пол, и обнял его крепко-крепко. Как будто боялся, что Чанбин уедет,оставит его,и никогда не вернётся к своему младшему. Чанбин обнял его в ответ. Прижал к себе так сильно, что, наверное, было больно, но Сынмин не жаловался. Только уткнулся носом ему в плечо и вздрагивал всем телом. — Только больше никогда не ври, — прошептал он куда-то в ткань куртки. — Никогда не буду.. — Обещаешь? — глазки Сынмина заблестели. — Обещаю. — твёрдо проговорил Бин. — Я люблю тебя хён. — И я тебя люблю,мой маленький..прости что обидел тебя.. Они сидели на полу, обнявшись, и не могли отпустить друг друга. Слёзы высыхали на щеках. Дыхание выравнивалось. И сердца влюблённых успокаивались.