Без тебя

Это наступило на солнечной кухне. Из хрипящего радио на холодильнике лилась попса, то и дело прерываемая помехами. Данила, зажав в зубах «Парламент», ловко рубил зелень для омлета. Время от времени он вынимал сигарету, выпускал дым кольцами в жужжащую вытяжку и, улыбаясь солнечному лучу, лениво притопывал босой ногой. — Ну, не знаю, Дань. Чёта додик он как будто, — доносился сонный голос из динамиков покоцаного телефона, валявшегося среди крошек на столе. — Да ладно те, Искан, ну в самом деле, чё ты ссышь. По докам — умный, на фотках — симпатичный, чё ещё рабочему человеку нужно? — посмеялся Данила, перебрасывая подгоревший омлет на тарелку. — Я не удивлюсь, если он девственник. Или асексуал, как эти его бактерии. — Всё, ауфидерзейн, долбоёб. Кофе в кружке «Лучший лаборант-2020» давно остыл. Данила затушил в густой жиже окурок, и тот с тихим шипением пошёл ко дну. Он откинулся на спинку стула и устремил взгляд в окно. С пятого этажа хрущёвки открывался уныло-прелестный вид: посеревший от снега лесок, детская площадка, где уже вовсю орали дети таких же вечно нищих учёных, как он сам. А дядя Вова, местный дворник-алкоголик, уже матерился и гонял их, ворча, что только он один во всём мире убирает снег. Обманчиво тёплое солнце вновь вынырнуло из-за серых туч. Луч упал прямо на лицо. Данила довольно зажмурился, чувствуя покалывание в веках. — Вот был бы я рыжим, тупым котом... И заебись, да? — пробормотал он в пустоту кухни. Ответом послужил назойливый трезвон будильника. На экране горело: «ОПОЗДАЕШЬ, ПРИДУРОК». Данила фыркнул, взял со стола новую сигарету и, уже на ходу втискивая себя в джинсы, выскочил из квартиры. Это наступило на солнечной кухне.

◌ ◌ ◌

Это наступило в полной темноте. Вибрация будильника оглушила Максима. Он вздрогнул и тут же почувствовал жгучую волну стыда. Недостаточный контроль. Сбой в системе. Он не болен. Его разум должен быть прозрачен и холоден, как стекло чашки Петри. Рутина помогла собрать осколки в подобие порядка: 7.00 граммов мятной пасты на щётку, 150 миллилитров чёрного кофе, успокаивающий голос Егора в подкасте о поездке в Новосибирский Технопарк. Звякнув ключами в замке, Максим вышел на улицу. Утро было таким же пепельно-серым, как вчера, позавчера и год назад. Чтобы заглушить назойливый фон, он мысленно запустил протокол самонаблюдения. Пульс: 82 уд./мин. (учащён). Сердечная деятельность: присутствует, с эпизодами нетипичной сжимающей боли (вероятно, психосоматика). Потребность в питании: отсутствует. Тремор: не наблюдается. Температурный режим: хронически понижен. Цикл сна/бодрствования: нарушен. Фармакологическая поддержка: в норме. Он повторял это про себя, как мантру, как строки из своего же медицинского досье. Точно так же он отчитывался бы перед психотерапевтом или любым другим врачом. Но ни в одном отчёте не было графы для приступов диссоциации. Для тех щемяще-знакомых ощущений, что пришли впервые в одиннадцать лет. Когда идёшь по дороге, а машины проносятся с рёвом, пронизывающим ухо стрельчатой болью, отдающей прямо в центр мозга. И тогда внутри поднимается беззвучный гул:

ЭТО ЧУЖОЕ ТЕЛО. ИМ УПРАВЛЯЕТ ДРУГОЙ.



ТЕБЯ ЗДЕСЬ НЕТ. ТЫ НЕРЕАЛЕН.

А тело продолжает идти, игнорируя странно хрустящие коленные суставы и голову — макушку, спрятанную под шоколадными кудрями, где все мысли, все страхи, все «я» собираются и превращаются в прохладный ветерок. В молчащую, бездонную пустоту. Если бы я всё-таки стал космонавтом, — мелькнула бессвязная мысль, — чувствовал бы я подобное? Навряд ли. В Космосе темно и постоянно хочется спать. А здесь на Земле — невозможно. — Максик, а бахилы-то?! — голос Светланы Николаевны прозвучал сквозь пыльный туман. В гардеробной перегорели лампы. Это наступило в полной темноте.

◌ ◌ ◌

Это стало неизбежным в лаборатории. Максим, всё ещё пытаясь втолкнуть своё сознание обратно, врезался во что-то высокое, мягкое и насквозь пропитанное запахом табака, дешёвого одеколона и… свежего хлеба. — Эй, осторожно. О, ты же Тарасенко? — раздался над головой слишком живой голос. Максим отшатнулся. Его глаза, и без того широкие от утренней диссоциации, стали похожи на объективы микроскопа, зафиксировавшие неизвестный штамм. — Да, — выдавил он. — А ты…?  Он судорожно начал тыкать ключом в замок, но металл скользил, не попадая в скважину.  — Кашин, — в поле зрения возникла большая, с веснушками на костяшках, ладонь. — Рад, что познакомились. Максим, наконец-то с силой вдавив плечом в скрипучую дверь, ввалился в святая святых — в кабинет 307. Прохладный воздух пахнул спасением. Он проигнорировал протянутую руку — просто потому, что его мозг был занят исключительно задачей «добраться до своего стола».  — Здорово, — буркнул он куда-то в пространство, снимая рюкзак и выкладывая на стол новые красители в акриловых коробочках, микрокамеры в стерильных блистерах. — Так и… что у тебя за проект? — не унимался голос сзади. Данила уже обходил помещение, его голубые глаза с любопытством сканировали полки, а длинные пальцы пробовали на ощупь колбы, скользили по этикеткам с латынью. Максим раздражённо выдохнул, и звук вышел резким, почти шипящим.  — Послушай, я не имею ни малейшего представления, зачем ты здесь. Три года я работал в абсолютно адекватном режиме, и вдруг выходит, что с банальными биоплёнками я один не справлюсь? — Он говорил, не оборачиваясь, расставляя папки с файлами в идеальном порядке: по алфавиту, по дате, по приоритету. И только мама Максима знала, что этот болезненный перфекционизм — верный признак того, что он на грани паники. — Тихо-тихо, Тарасенко, ты чего разошёлся, — Данила выставил вперёд ладони, сдавленно смеясь, но в смехе была какая-то… осторожность. — Я, вообще-то, думал, ты мне всё и объяснишь, что к чему. Где помочь. Но раз так вышло… — Он сделал паузу, и воздух в лаборатории на секунду застыл. — Если тебе прям вот совсем не комфортно, я могу пойти, попросить, чтоб меня куда-нибудь в другое место пристроили. Без проблем. И зачем он это сказал? Что-то в груди у Макса сжалось болезненным спазмом, будто аорта на миг вздулась и тут же схлопнулась, возвращаясь к своей монотонной работе. Но этот спазм ударил сильнее, чем любой нож. Это было бы... изгнанием «фактора икс» — единственного живого существа, которое за сегодняшнее утро не причинило ему боли. Он медленно обернулся и впервые по-настоящему разглядел его. Высокий. Рыжий. В белом халате, который сидел на нём, как случайный халат на скульптуре. Ну вот почему он так выделялся здесь, среди серости и порядка? Макс сдавленно вздохнул, признавая поражение. Сегодня он был не в форме. Совсем.  — Прости, я… — он запнулся, подбирая слова, как неуклюжие инструменты. — Я просто не знаю, почему всё так вышло. Данила расплылся в понимающей, облегчённой улыбке.  — Да не парься, честно, всё норм. Так ты говоришь, биоплёнки? — Он кивнул на столы, где сияли лиловые и ультрамариновые пятна застывших гелей. Макс замешкался. Как же невыносимо тяжело было начинать всё с начала. Объяснять. Раскладывать по полочкам свой внутренний мир для чужого взгляда.  — Да, — наконец сказал он, подходя к стеллажу и снимая толстую синюю папку. — Вот здесь тезисы, методика и частично задокументированный ход работы. Литература. Можешь начать с этого. Он протянул папку, и их пальцы едва не соприкоснулись. Максим отдернул руку, будто обжёгшись. Данила же взял папку аккуратно, почти благоговейно, как принимают что-то хрупкое и ценное.

Проект: «Хромогенные биоплёнки: визуализация межклеточной коммуникации».

Описание на титульном листе было выверено до стерильности: «В природных экосистемах бактериальные биоплёнки демонстрируют спонтанную пигментацию. Цель работы — индукция контролируемого хромогенеза у штаммов Pseudomonas putida и Serratia marcescens для создания биосенсорных систем...» Дальше — тридцать страниц убористого текста, графиков, спектров поглощения. Данила и сам прекрасно знал эту базу: в университете учился неплохо, потом семь лет в школе объяснял подросткам разницу между грамположительными и грамотрицательными. А дальше было то, куда, возможно, не стоило лезть. В самом конце, после всех приложений, был вшит лабораторный журнал. Не официальный, который лежал на видном месте. Другой — книгу в сером переплёте, какие продавали в канцтоварах ещё в нулевых. Страницы пожелтели, углы затёрлись. Данила перевернул первую страницу.

Заметка 1.

Среда, 14 сентября.

Штамм P-37. Добавление сублетальных концентраций пероксида водорода стимулирует раннее образование биоплёнки. Клетки агрегируют быстрее контрольной группы. Через 48 часов плёнка покрыла дно чашки равномерным слоем.

Научный предмет № 37 помещён в подвальные помещения для дальнейшего наблюдения.

Температура в подвале: +12°C. Влажность: 74%. Освещение: отсутствует.

Заметка 11.

Вторник, 2 октября.

Предмет № 43 (Serratia marcescens) утилизирован. Причина: контаминация живым организмом — научным сотрудником из 204 аудитории. Субъект открыл чашку Петри над вентиляцией рециркулятора. Споры разнесло по всей ламинарной зоне.

Бактерии въелись в пол. Светлана Николаевна пыталась вывести их хлоркой — бесполезно. Пигмент пропитал микропоры линолеума, виден даже при дневном свете. Сказал ей обработать бихроматом калия. Помогло.

Красивое название — «бихромат». Похоже на лекарство. Или на яд.

Заметка 77.

Пятница, 31 декабря.

Разбил чашку Петри. Штамм R-12, виолацеин-позитивный. Фиолетовая лужа на столе. Собрал осколки, протёр поверхность этанолом.

Не мои руки разбили чашку Петри. Не мои.

Не говорить маме. Не говорить психотерапевту.

Последняя запись была зачёркнута чёрными гелевыми чернилами — с такой силой, что в нескольких местах бумага не выдержала и порвалась. Но Данила, у которого за спиной было семь лет расшифровки ученических каракуль, с лёгкостью разобрал буквы, проступающие сквозь штрихи.

Я д¥маL, €сл1 п3р3стану чУвств0в^ть — ст@н¥ пр0чн33. Н0 б1опл£нк@ 6е3 с1гн@л0в — пр0ст0 сл1зь.

Я с@м с3бя 3@к0нс3рв1₽0вал.

3@ч3м?

В пальцы впечатался колючий холод февраля. Он исходил от листов, пролежавших годы в лабораторном шкафу, от чернил, въевшихся в бумагу, от самого этого человека — сидящего над микроскопом в трёх метрах, будто ничего важнее в мире не существует. Данила осторожно закрыл амбарную книгу. Пригладил потёртый корешок. Убрал папку на край стола — ровно и аккуратно. — Это… очень крутой проект, Тарасенко, — сказал он. Голос звучал обычно — легко, с ленцой, даже с какой-то улыбкой в интонации. — Я про биоплёнки. Серьёзно. Ты тут такую базу поднял… Макс оторвался от микроскопа. Взгляд рассеянный, будто возвращался из другой вселенной. — Спасибо? — произнёс он с вопросительной интонацией, не понимая, за что именно его благодарят. Данила смотрел на его руки. Тонкие пальцы, нервно перебирающие фокусировочное кольцо. На кудри, падающие на лоб. На то, как Максим не смотрит в глаза. — Не за что, — ответил Данила. — Давай тогда за работу. Что мне нужно делать? Максим моргнул, будто только вспомнил, что в лаборатории не один. Его взгляд заметался по столу — папки, пробирки, спектрофотометр — и остановился на штативе с двумя чашками Петри. — Ты можешь наблюдать за процессом создания биоплёнок. Сегодня нужно провести окрашивание. Я… — он запнулся, словно переламывая себя. — Я могу дать тебе два экземпляра. Глаза Данилы заискрились. — Серьёзно? Самому? — Это базовый протокол, — сухо предупредил Максим, уже открывая ящик с реактивами. — Не ошибись. — Я семь лет школьникам объяснял, как не ошибаться, — усмехнулся Данила. — Справлюсь. Максим выложил на стол три маленьких флакона. На каждом — аккуратная этикетка, напечатанная на принтере, заклеенная скотчем. — SYTO 9, — он подвинул первый флакон. — Зелёный. Красит все живые клетки. Пропидия йодид — красный, проникает только в мёртвые с повреждённой мембраной. Конканавалин А — синий, связывается с глюкозой в матриксе. — Он помолчал. Данила слушал, не перебивая. В его взгляде не было обычной лёгкости — только внимательность и любопытство. — Красиво, — сказал он тихо. — Ты сам это придумал? — Нет. Протокол стандартный. — Но цвета подобрал ты. Макс промолчал. А потом начал сухо объяснять. Данила замечал: его пальцы двигались уверенно, но подрагивали. Он не ставил таймер — чувствовал время. — Чашку открываешь только над ламинаром. Смываешь планктон физраствором — три раза, осторожно, не залей биоплёнку. Заливаешь красители, инкубация двадцать минут в темноте. Потом снова смываешь. Всё. Данила кивнул и потянулся к пипетке. — Погоди. Максим взял его за запястье — резко, будто остановил падающую колбу. Тут же отдёрнул руку. — Перчатки, — сказал он, глядя в сторону. — Ты без перчаток. Данила посмотрел на свои голые руки, на Максима, и снова на руки. — Блин, сорян. Привычка. Он натянул нитриловые перчатки — они сели плотно, облегая длинные пальцы. Максим мельком глянул и сразу отвернулся. Странно, — подумал Данила. — Руки убрал, а он всё равно не смотрит. Данила в точности повторял движения Максима: смыв, заливка, таймер на телефоне. Двадцать минут в темноте — они стояли у выключенного ламинара и смотрели на чёрные чашки Петри. — Почему именно биоплёнки? — спросил Данила в темноте. — Что? — Ну, ты мог заниматься чем угодно. Ферментами, генной инженерией, синтезом. А выбрал биоплёнки. Максим молчал так долго, что Данила решил: ответа не будет. — Они не уходят, — сказал Максим. — Что? — Биоплёнки. Они прирастают к поверхности и остаются. Пока не уничтожишь среду обитания. Пауза. — Или пока не оторвут силой. Данила замер. В темноте не было видно лица Максима, только силуэт — напряжённые плечи, опущенная голова. — Я просто… — Максим запнулся. — Мне кажется, это важно. Удерживаться. Он не сказал: кого-то удерживать. Не сказал: не отпускать. Но Данила услышал. Таймер щёлкнул. Максим включил свет, и разговор утонул в ярком сиянии ламинара. Данила первым поднёс свою чашку к микроскопу. — Охренеть, — выдохнул он. Максим склонился рядом. Их плечи почти соприкасались. В окуляре горел город. Зелёные башни живых бактерий тянулись вверх, красные кратеры мёртвых клеток темнели в основании, а синий матрикс обволакивал всё светящейся паутиной. Каналы, улицы, пустоты. Цивилизация, построенная за двое суток на дне пластиковой чашки. — Они же… они же общаются, — пробормотал Данила, не отрываясь от окуляра. — Смотри, вот здесь канал. Они специально оставили проход. Чтобы еду передавать. Или сигналы. — Quorum sensing, — автоматически ответил Максим. — Чем выше плотность, тем активнее обмен информацией. — Они не выживают по одному. — Нет. Данила оторвался от микроскопа и посмотрел на Максима в упор. Он тут же отвёл взгляд. — А люди? — спросил Данила, не переставая на него смотреть. Максим молчал. — Ты веришь, что люди тоже… ну, не выживают по одному? В лаборатории было тихо. Только гудел холодильник с образцами и где-то далеко, в коридоре, шаркала шваброй Светлана Николаевна. — Не знаю, — сказал Макс. — Не проверял. Он взял свою чашку и отошёл к столу, делая пометки в журнале. Ровные, аккуратные буквы.

Образец 207-Д1. Окрашивание: SYTO9 + PI + ConA. Структура биоплёнки: развитая, с выраженными водными каналами. Жизнеспособность: 78%.

Он не написал, что впервые за три года показывал свою работу кому-то другому. Не написал, что это было почти приятно. Данила снова приник к окуляру. — Тарасенко, — позвал он. — А можно я свой образец сфотографирую? — Зачем? — Другу отправлю. Он всё спрашивает, чем я тут занимаюсь. А тут… — он кивнул на микроскоп. — Тут же космос. Макс помедлил. — Фотографируй, — разрешил он. — Только в отчёт потом вставь. Данила улыбнулся в объектив телефона. — Договорились. Это стало неизбежным в лаборатории.