Без тебя

Это влюбляло в себя вновь. Макс выходил из института под едва стихающий гул аплодисментов, свистов и одобрительных завываний. Кто-то даже открыл «Абрау-Дюрсо» прямо в холле — студенты-практиканты не растерялись. Макс кое-как сбежал. От научников, которые трясли руку и обещали «золотые горы». От инвесторов, которые смотрели на него как на выгодный актив. От коллег, которые хлопали по плечу и говорили «Максим Сергеевич, вы гений». Он выскочил на улицу, жадно глотнул воздуха — и замер. Потому что на улице ждал Даня. Тот стоял возле своей Лады. Машины, которую он купил на Авито год назад: разбитой, с облезлой краской, заклеенными номерами и мотором, который чихал громче, чем Тигра по утрам. Теперь её было не узнать. Идеальный белый покрас. Ровные номера. Летняя резина. Серебристые диски, блестящие на солнце. Целые стёкла — ни одной трещины. Даня стоял, прислонившись к капоту, в чёрной кожанке и тёмных очках. Солнце сияло уже по-летнему. Макс улыбнулся. Широко. По-настоящему. И зашагал к нему. Даня увидел — и придавил кроссовкой догорающий бычок. Снял очки. Глаза блестели. — С успешной защитой, мась. Он протянул «миллион» алых роз. Макс замер. — Ты дурак? — Не-а. Макс заулыбался — так, что щёки заболели. Вдохнул запах цветов. И Данин парфюм. И весну. — Иди сюда. Даня шагнул. Обнял. Крепко, приподняв над землёй. Чмокнул куда-то в висок, в кудри, в щеку. Макс рассмеялся. В голос. Не стесняясь. — Хватит, задушишь. — Не задушу. Он опустил его, забрал дипломант — тот самый, с гербовой печатью и подписью «За прорыв в области хромогенных биоплёнок». Кто-то на крыльце хлопал в ладоши. Кто-то фотографировал. Кто-то просто стоял с открытым ртом. Им было плевать. — Погнали к Димке, — Даня хлопнул его по плечу и нырнул на водительское сиденье. Макс сел рядом. Букет и дипломант на заднее сиденье. Очки — на торпеду. Даня вставил ключ. Лада заревела — мощно, сочно, довольно — и рванула с места. Окна он не закрывал. Апрельский ветер врывался в салон, кружил в рыжих вихрах, трепал Максовы кудри. А на магнитоле играло: «А я твой номер один». Макс засмеялся. — Дань, ты серьёзно? — А чё? Даня прибавил громкости. И подпеть попытался. Фальшиво. Громко. Счастливо. Макс закатил глаза. Но нога в такт притопывала. Он повернул голову влево, прямо на Даню. Тот улыбался, как кот, объевшийся сметаны. Рука Макса сама потянулась к его затылку. Рыжик даже не вздрогнул, только расслабил плечи. — Надо йодом помазать, — Макс наткнулся на маленький прыщик на шее. — Помажем, — Даня был готов согласиться на всё, лишь бы поглаживания никогда не заканчивались. Макс полез в бардачок — за водой. Наткнулся на что-то шуршащее. Вытащил. Baby Fox. Хитрый рыжий лисёнок. Маленькая шоколадка. Макс фыркнул. Положил лисёнка обратно. Достал бутылку «Боржоми». — Подай воды. — Сейчас, — Макс открутил крышку. — Открой рот. — Чего? — Открой. Даня посмотрел на него. Удивлённо. Потом послушно открыл рот. Макс поднёс бутылку. Аккуратно, чтобы не пролить, наклонил. Даня пил. Горло ходило. Ветер трепал волосы. Солнце слепило глаза. — Всё? — спросил Макс. — Ага. Макс убрал бутылку. Пальцем вытер каплю с его подбородка. Сам не понял, зачем. Просто — захотелось. Они ехали дальше. По питерским улицам. Мимо мостов, набережных, прохожих. Мимо целой жизни, которая оставалась позади. Впереди была только эта. Это влюбляло в себя вновь.

◌ ◌ ◌

Это возвращало в прошлое. Даня всё потирал мокрые ладони, слишком часто шутил и нервно улыбался. Макс не говорил ничего — просто улыбался в ответ, понимающе, спокойно, и был рядом. Он знал это состояние. Сам проходил через него сотни раз — перед защитой, перед важными разговорами, перед каждой новой дверью, за которой могло быть всё что угодно. В Питере вовсю бушевала весна. За крошки хлеба с голубями воевали орущие чайки с Финского залива — они пикировали прямо на головы прохожим, выхватывали еду из рук и торжествующе орали, улетая к крышам. Дети играли в догонялки, раздирали коленки в кровь и даже не плакали — просто дули на ссадины и неслись дальше. Собаки с бешеным энтузиазмом носились за палками, не веря своему счастью. Здесь была жизнь. Они стояли у дверей института. Неказистого здания в спальном районе, где когда-то размещался НИИ, а теперь ютились стартапы, лаборатории и чья-то надежда. Фасад отремонтировали, но старая вывеска ещё виднелась под слоем свежей краски — призрак прошлого. — Погоди, — вдруг остановился Даня, пытаясь выровнять дыхание. Макс посмотрел на него. На этого огромного рыжего парня, который сейчас выглядел так, будто ему снова пятнадцать, и он стоит перед кабинетом, где решается его судьба. — Дань. — М? — Я рядом. Макс шагнул к нему. Обнял. Слегка покачивая, как укачивают испуганных детей. Ладонь — на затылок, пальцы — в рыжих волосах. — Всё будет хорошо. Даня выдохнул. Уткнулся носом ему в плечо. Замер на секунду. Вдохнул запах — тот самый, домашний. Тот, от которого переставало колотиться сердце. — Ладно, — сказал он, отстраняясь так же резко, как остановился. — Пошли. Либо сейчас, либо никогда. Он толкнул дверь института. Макс пошёл следом. Внутри было мило. Макс даже удивился — он ожидал облезлых стен и запаха сырости, как в родном Пущино, но здесь всё оказалось по-другому. Светло, уютно, почти стерильно. Новое оборудование поблёскивало хромом, высокие потолки создавали ощущение простора, а мягкие ковры в холле глушили шаги. — Здравствуйте! Вы записывались? — ослепительно сверкнула ровными зубами администраторша. Даня растерялся на секунду. Открыл рот, закрыл, снова открыл — и ничего не сказал. Макс едва заметно улыбнулся. Вышел вперёд. — Нет, мы проведать Диму Ларцева хотим, — сказал он вежливо, поглаживая напряжённые мышцы спины Дани. Пальцы сами нашли нужную точку — чуть надавили, расслабляя. — Ой, точно! — администраторша хлопнула себя по лбу. — Он меня предупреждал! Вы тогда в 214. Это прямо по коридору и направо. В конце увидите табличку. — Спасибо, — кивнул Макс и легонько подтолкнул Даню в нужном направлении. Коридор оказался длинным. Очень длинным. С каждой пройденной дверью Даня становился всё напряжённее — Макс чувствовал это кожей. — Да-ань, — протянул он, когда они остановились прямо перед табличкой «214. Лаборатория биотехнологий». — Давай уже. Даня посмотрел на него. Глаза — как у загнанного зверя. — А если они... — Дань. — Я просто... — Даня. Макс взял его за руку. Сжал пальцы. Твердо. Надёжно. — Там твои ученики. Они тебя любят. Помнишь? Они даже на уроке за тебя переживали. Даня выдохнул. Криво улыбнулся. — Ладно. И толкнул дверь. На них тут же устремились четыре пары глаз. И четыре голоса, одновременно провопивших: — Данила Владимирович! На губах тут же расцвела широкая улыбка с зубами, а руки сами разошлись в стороны — для объятий. Макс отступил на шаг. Прислонился плечом к косяку. Смотрел. Люся Светлова вцепилась в Даню первой. Она всегда ходила с двумя русыми косичками — с первого дня, как пришла к нему на занятия в Пущино. Застенчивая, тихая, но с таким огромным сердцем, что оно, казалось, не помещалось в её хрупкой груди. Когда у кого-то случались нервные срывы перед ЕГЭ, Люся вместе с Даней отпаивала ребят чаем, гладила по головам и шептала: «Всё будет хорошо, вы справитесь». Сейчас она ничуть не изменилась. Всё та же милая, скромная улыбка. Голубые, искрящиеся глаза. И две русые косички, перекинутые на грудь. — Данила Владимирович, — выдохнула она ему в плечо. — Я так рада... — Люська, задушишь, — хохотнул Даня, но прижал её крепче. Лейла Пашинян ждала своей очереди, переминаясь с ноги на ногу. Самая амбициозная и упёртая ученица Дани. Когда он предлагал ей упрощённый вариант уравнений реакций, она хмурила свои густые брови, дула малиновые губы и решала всегда по-своему. Даня всё переживал за неё — думал, завалит ЕГЭ из-за своего упрямства. А она написала на 98 баллов. С семью дополнительными бланками. — Ну чего ты там стоишь, — позвал Даня, и Лейла тут же влетела в объятия, едва не сбив Люсю. — Я скучала, — буркнула она куда-то ему в грудь. — У вас там, в Питере, хоть ученики нормальные? — Такие же шизики, как вы, — усмехнулся Даня, взлохматив её идеально уложенные волосы. Лейла возмущённо пискнула, но отстраняться не спешила. Женя Уваров подошёл следующим. Рыжий весельчак. Даня часто находил в нём себя — улыбчивый, дурашливый, вечно с шутками и прибаутками. Но за этой маской скрывался действительно умный парень. Безумный экспериментатор-химик, который мог взорвать лабораторию, но при этом получить идеальный результат. Он просто хлопнул Даню по плечу, а потом они пожали друг другу руки как взрослые. — Рад видеть, Данила Владимирович. — Я тоже, Жень. Я тоже. И только Дима Ларцев стоял чуть поодаль. Тихий, спокойный, скромный шатен. Он проучился у Дани всего два года — переехал в Москву из другого города, сдавал ЕГЭ в новой школе, никого не знал. Даня тогда взял его индивидуально, просто чтобы парень не свихнулся от одиночества. Они общались всего один раз. По-настоящему.

За месяц до экзаменов Дима пришёл к нему на съёмную квартиру — не за знаниями, а просто так. Они сидели на кухне, пили лимонад, и Даня молча правил его пробники, а Дима смотрел в окно.

А потом Дима спросил:

— Почему?

Даня не стал уточнять. Почему-то сразу понял вопрос.

— Брату должен был помочь.

Дима тут же сочувствующе кивнул, поджав губы. Сразу понял, почему должен. Сразу понял, что не помог.

— А я хотел, чтобы мной гордились, — покрутил он задумчиво ручку.

Даня повернул к нему голову. Он слышал, что у Димы погибли родители.

Ученик повернул голову тоже.

И в этих голубых глазах Дима увидел то, ради чего, кажется, и жил.

— Спасибо Вам.

Сейчас они смотрели друг на друга так же. Через года. Через километры. Через всё, что было. Дима подошёл ближе. Встал рядом. Не обнимал, не говорил — просто был. Даня смотрел на них и чувствовал, как внутри разрастается что-то огромное. Они выросли. Стали взрослыми. Поступили, выучились, нашли себя. И теперь они здесь — делают то, ради чего он когда-то пошёл в химию. Они спасают мир. По кусочку, по маркеру, по пробирке. И в этом есть и его заслуга. А Макс смотрел на него со стороны и впервые не знал, что чувствует. Потому что чувствовал слишком много. Гордость. Радость. Любовь. И ещё что-то, чему не мог подобрать названия. — Ой, Максим Сергеевич, Вы тоже... — вдруг заметила чуткая Люся, неловко опустив глаза в пол. Макс отлепился от косяка. Улыбнулся — просто, без напряжения, по-настоящему. — Та я всё понимаю, ребят. Просто не мог его одного отпустить. — И пральна! — Женя подскочил к нему, уверенно пожимая руку. — Бережёте нашего учителя, да ведь? Макс усмехнулся. Посмотрел на Даню. Даня смотрел в ответ. Глаза блестели. — Идёмте, — позвал Дима, открывая дверь в соседнюю комнату. — Там то, ради чего мы вас позвали. Это возвращало в прошлое. И открывало дверь в будущее.

◌ ◌ ◌

Это разрывало сердце. В лаборатории пахло реактивами, этиловым спиртом и чем-то медицинским — тем, от чего у Дани болезненно сжималось горло. Макс шёл рядом, и дышать становилось легче. По всем стеллажам — сотни пробирок, сотни экземпляров кислот и щелочей, сотни сравнительных таблиц и отчётов. Парни шли как заворожённые. Будто они попали в фантастический лабиринт, страну химических чудес, фантазию любого петербуржца. — Честно, всё это произошло так неожиданно, — усмехнулся Женя.  — Эй, мы вообще-то два года над этим пахали! — толкнула его в плечо Лейла.  — В общем, меньше слов, — Дима подошёл к накрытому простынёй стеклянному ящику. И сбросил её на пол. Внутри — никакого сияния, никаких спецэффектов, никакой магии. Только несколько пробирок с мутной жидкостью и стопка снимков МРТ. Даня смотрел. И не понимал. — Это... — начал он неуверенно.  — Это Ваши уроки, Данила Владимирович, — перебил Дима. — Помните, Вы нам в десятом классе говорили? «Ищите, куда ударить, а не чем бить сильнее». Даня смотрел на пробирки. На снимки. На горящие глаза своих учеников. И до него, наконец, дошло. — Вы нашли маркер, — выдохнул он. — Вы нашли, как увидеть рак до того, как он...  — Мы нашли, как заставить его светиться, — кивнула Люся. — А эти, — она показала на вторую пробирку, — они делают его уязвимым. Как «троянский конь». Тишина. Даня медленно перевёл взгляд на Макса. — Мась, — прошептал он. — Ты слышишь? Они... Он не договорил. Голос сорвался, провалился куда-то внутрь, где шесть лет копилась боль, надежда и невыплаканные слёзы. Макс подошёл ближе. Положил руку ему на спину. Почувствовал, как под ладонью вздрагивают мышцы — мелко, часто, неконтролируемо. — Я слышу, — тихо сказал Макс. Он поднял глаза на учеников. Четыре пары глаз смотрели на них — кто-то с улыбкой, кто-то с мокрыми ресницами, кто-то просто с благоговением. — Вы молодцы, — сказал Макс. Твёрдо. Весомо. Так, чтобы каждый понял: это не дежурный комплимент. — Все до одного. — Мы, — выдохнул Даня. — Мы. И где-то в глубине души, в том самом месте, где ещё недавно была только пустота, вдруг мощно разлилось тепло. Оно поднималось откуда-то из живота, растекалось по груди, сжимало горло, щипало глаза. Они сделали это. Не просто ученики. Не просто Даня. Все они. Вместе. — Данила Владимирович, ну чего Вы? — прошептала умилённо Люся, сама шмыгая носом. Даня поднял глаза. Мутно. Всё плыло. Дима, который стоял дальше всех, молча указал на свою щёку. Даня провёл ладонью по лицу — и только тогда понял, что оно мокрое. Совсем. По-настоящему. — Ну вот, — раздался голос Макса. Шуточно-обвиняющий, но с такой теплотой, что можно было греться. — Посмотрите, что Вы сделали со своим любимым учителем. Он улыбнулся. Широко. Открыто. И тут же обнял Даню. Крепко, спрятав его лицо в районе своего плеча. Остальные понимающе замерли. А потом начали ретироваться — кто-то к столам, кто-то к выходу, кто-то просто отвернулся, давая пространство. Только Дима задержался. Он подошёл ближе. Осторожно. Не нарушая тишины. — Коля был бы благодарен Вам, — прошептал он. Тихо, но чётко. Так, чтобы слышали только они. Даня вздрогнул. Выдохнул. А потом посмеялся — с надрывом, с хрипом, с вырывающимся из груди звуком, похожим на рыдание. — Дим, — выдохнул он. — Я тобой безумно горжусь. Прям ебануто. Ты... да все вы... вы герои. Голос его срывался, прыгал, проваливался в хрип и снова взлетал. Он был на грани истерики. Настоящей, навзрыд, со всеми остановками. Макс чувствовал это спиной, грудью, каждой клеткой. Он не говорил ничего. Просто похлопывал по спине. Ритмично. Успокаивающе. И прятал лицо в изгибе шеи Дани — чтобы тот не видел, что его собственные глаза тоже мокрые. — Мы чуть позже к вам вернёмся, Дим, — сказал Макс. Голос ровный, будто ничего не происходит. Только лёгкая хрипотца выдавала. Дима кивнул. И вышел. Бесшумно. Оставляя их вдвоём. В лаборатории стало тихо. Только гудело оборудование, только где-то далеко капала вода, только двое мужчин стояли посреди пробирок и открытий, обнявшись, и не могли отпустить друг друга. — Ты слышал? — прошептал Даня куда-то в плечо Максу. — Они сказали... Коля был бы... — Слышал. — Я думал, я с ума сойду. Когда он это сказал. Я думал, я просто... — Я знаю. Даня всхлипнул. Коротко. Остро. По-щенячьи. — Я не могу, мась. Я не могу это всё вместить. Это слишком. — Сможешь. Мы вместе. Даня отстранился на сантиметр. Посмотрел на него. Глаза красные, распухшие, но в них горело что-то новое. Макс улыбнулся. Криво. Солёно. Счастливо. Они стояли так долго. Посреди лаборатории. Посреди открытия. Посреди жизни, которая наконец-то стала реальной. — Ну всё, пойдём. Даня кивнул. Утёр лицо рукавом. Выдохнул. И они вышли. В коридоре было светло. Слишком светло для такого момента. Солнце било в окна, рисовало на полу длинные тени. Даня пытался скрыть остатки слёз — шмыгал носом, отворачивался, делал вид, что рассматривает таблички на дверях. Макс шёл рядом. Не говорил ничего. Просто был. В кабинете, куда они свернули, завывал сквозняк — входная дверь в практикантскую была распахнута настежь. Макс приоткрыл её сильнее. И замер. — О, вернулись! — Женя сидел за столом, разливая кипяток по кружкам. — А мы тут чай пьём. За столом сидели Люся и Лейла. Дима стоял у окна, задумчиво глядя на улицу. — А где трубочки со сгущёнкой, кто-нибудь видел? — спросила чья-то кудрявая макушка, не оборачиваясь. — Я вчера в холодильник клала, а теперь не могу... — В холодильнике же, Лиз, — ответил спокойно Женя. — Ты сама их туда убрала и забыла. Это разрывало сердце.