For Youth

— Юнги, ты в порядке? — обеспокоенно спросил Намджун, глядя на полумёртвого друга, который так и не притронулся к еде. — Ты почти не ешь уже неделю. Если сам не пойдёшь к врачу, мы тебя силой затащим, — пригрозил Хосок. У Юнги уже который день была бессонница. Аппетита тоже не было — кусок в горло не лез. Хотя бы живот перестало крутить от тупой боли. Нет, не от голода его разрывало изнутри. Его разъедали гложущие мысли. В ушах без умолку звенели последние слова, сказанные Чимином. Последнее, что он помнил, — потухшие звёзды во взгляде напротив. Это всё не было сном? Как привыкнуть к новой реальности? И как снова подойти к Чимину? Он не может его потерять. И не потеряет. — Эй, Юнги, — снова вернул его в реальность голос Намджуна. — Если плохо себя чувствуешь, иди сегодня домой. Проспись. Вечером что-нибудь придумаем. Юнги послушался. Вместо пар он бесцельно бродил по заснеженным улицам Сеула. Если бы только можно было избавиться от кома, застрявшего внутри. Дать волю эмоциям — но Мин не мог плакать. Не мог, потому что сильнее ноющей тяжести в груди была светлая надежда на то, что всё у них наладится. Юнги ненавидел этот город. Все похожие друг на друга улицы напоминали о нём. Как там сейчас Пак? В попытке спастись Юнги посмотрел наверх — его встретило безжизненное серое небо. Если бы только можно было переместиться отсюда, из раздражающего гула машин, на тихо спящие поля. И плевать, что они ещё сильнее напомнят о Чимине. Мин не отдавал себе отчёта, когда посреди дня купил билет на поезд. Теперь он сидел у окна и смотрел на бесконечную серость. Больше всего он хотел убежать из Сеула — города, где в одном из университетов сейчас слушал лекцию Пак Чимин. По приезде Мина встретил пустынный маленький вокзал. Юнги усмехнулся про себя: зимой это место выглядит ещё более убогим. Он шёл по до боли знакомым улочкам, вспоминая себя с портфелем за плечом. Каждая мелочь болезненно отзывалась внутри: остановка, где он прогуливал уроки, одинокий фонарь на перекрёстке, под которым он летом обнимал плачущего Пака. Но ноги несли его в одно конкретное место. Прямиком в их место. От этого осознания снова кольнуло в груди. Юнги поднялся на опустевший холм. Как и ожидалось, поля покорно спали под слоем снега, а серое небо давило на него. Парень лёг прямо на тонкий слой снега, устремив взгляд кверху. И что может сказать ему любимое небо? Солнце, скрытое за пеленой? Луна, которой теперь тоже никогда не видно? Все оставили его одного, не дав ответа. Слушая песни Oasis, Юнги с горькой усмешкой отметил, что всё любимое теперь связано с ним: музыка, холм, звёзды, луна. Теперь для Мин Юнги слово «люблю» стало синонимом с одним конкретным человеком, и это окончательно выводило его из равновесия. Он лежал, замерзая на снегу, но чувствовал запах летней травы, слышал вдалеке жужжание светлячков и тихий смех рядом. И словно назло его добивал Лиам Галлахер, напевающий строки:

Stand by me, nobody knows the way it’s gonna be

Stand by me, nobody knows the way it’s gonna be

Stand by me, nobody knows the way it’s gonna be…

***

Юнги открыл глаза. Над ним раскинулось тёмное небо. Единственным источником света были огоньки домов вдали. Поднявшись, Мин почувствовал промокшую спину и пронизывающий ветер. Время было только семь вечера. Домой идти не хотелось. Возвращаться в Сеул на последнем поезде — тоже. Поэтому он направился в последнее место, которое приходило ему на ум. — Юнги? — недоверчиво уставился на него Сокджин в униформе официанта. — Можно чашку чая? Замёрз немного, — непринуждённо ответил Мин. Вскоре перед ним поставили чай и, несмотря на его слабые возражения, наваристый рамён. Аппетита по-прежнему не было, но пустой урчащий желудок заставил запихнуть в себя хотя бы пару ложек. До закрытия ресторанчика оставался час, посетителей уже не было — только двое парней сидели у окна. — Ребята знают, что ты здесь? — осторожно спросил Сокджин, наблюдая, как друг через силу запихивает в себя еду. Мин отрицательно покачал головой. Сокджин и представить не мог, почему среди учебной недели к ним в городок приехал сам Мин Юнги — ещё и с промокшей насквозь курткой. Ким знал: их закрытый друг ни за что не раскроется после банальных вопросов вроде: «Ты в порядке?» или «Что случилось?», поэтому Джин решил зайти издалека: — Ты лежал в поле? Все знали, что Юнги уходит за город и пропадает там часами. Мин молча кивнул. — И как, помогло? — Нет. — Чимин тоже так отвечал. При упоминании сокровенного имени Юнги широко раскрыл глаза, не понимая, к чему клонит хён. Сокджин спокойно продолжил: — Где-то месяц назад я так же сидел здесь с Чимином. Он специально приехал поговорить со мной. Увидев ошарашенный взгляд Мина, Джин сдержанно кивнул и добавил: — Я знаю о чувствах Чимина к тебе. И, судя по твоей реакции, ты тоже уже всё понял. Хотя по вам и так всё было очевидно. Последняя фраза неприятно кольнула. Но сейчас Юнги не мог зацикливаться на этом — он вслушивался в каждое слово хёна. — Чимин доверился мне. Он хотел получить хоть какую-то поддержку, совет. Выглядел он неважно — было видно, как он устал и запутался. — О чём он говорил? — требовательно спросил Юнги, не веря, что может услышать хоть немного ясности. Но Джин оставался принципиален. — Он говорил о своих чувствах к тебе и о том, что не знает, что с ними делать. Признавался, что хотел сказать тебе всё прямо, но не решался. Я успокоил его, намекнув, что между вами явно может быть взаимность. Судя по тебе. Юнги смотрел в одну точку, переваривая услышанное. Чимин тоже хотел поговорить. Но не решился. Как и он. Два труса. — Чимин сказал, что больше не хочет ничего слышать о чувствах. И пропал, — признался Юнги. Мин в отчаянии поднял взгляд на Сокджина, но тот тоже выглядел поникшим. — Хён, что мне делать? — по-детски попросил помощи Юнги. — Ты любишь Чимина? — Да, — без колебаний ответил Юнги. Жаль, что он понял это слишком поздно. — Я люблю Чимина. И не могу его потерять. — Не потеряешь, — мягко заверил Сокджин. — Но давить на него сейчас нельзя. Дай ему время. В итоге вы всё равно придёте к какому-то решению. Юнги сидел опустошённый. Его впалые глаза лучше любых слов говорили о внутреннем состоянии. — Если в голове слишком много мыслей, выпиши их на бумагу. Мне это помогало, — подсказал Сокджин. Джин предлагал Мину остаться у него на ночь, но тот пообещал, что пойдёт домой. — Я предупрежу Намджуна с Хосоком. Они явно переживают за тебя, — сказал Сокджин. Юнги уже собирался уходить, но хён решил добавить напоследок: — Всё наладится, Юнги. Даже после самой тёмной ночи наступает рассвет.

***

Теперь Юнги сидел за своим столом и смотрел на чистые листы бумаги. Обычно строчки песен приходили сами, но сейчас он не мог выдавить из себя ни слова. Он понял, что даже не знает, с чего начать. Тогда он заставил себя взять чёртов карандаш, и на листе появилась первая строка: «Это моя исповедь тебе, Пак Чимин… С чего начать? Наверное, лучше с самого начала. Качели в выпускной вечер. Ты помнишь, Чимин? Тогда я впервые по-настоящему познакомился с тобой, хотя и знал тебя три года старшей школы. Знаешь, ты был таким шумным и ярким. Я точно не подходил для твоего мира. Но в итоге именно ты вошёл в мой. Я помню, как ты напевал строчки из Don’t Look Back in Anger, а потом бесцеремонно улёгся на моё плечо. Сейчас, вспоминая это, я понимаю, что внутри меня что-то ёкнуло. Но я не хотел этого признавать. Так же, как не хотел признавать, что мы сближаемся и я всё сильнее привязываюсь к тебе, узнавая тебя ближе. Ты постепенно проникал в мой мир: лежал со мной в поле, слушал любимых Oasis. Пишу это — и сам невольно улыбаюсь. Сердце разрывается от летних воспоминаний. Наши уроки музыки. Признаться честно, тогда я впервые увидел звёзды в твоих глазах. И они были красивее тех, что сияли на небе. В твоих глазах я видел луну и солнце, голубое небо, розовые облака, зелёные деревья, колышущиеся от летнего ветерка… Ты был моей усладой и моей слабостью. Моими сладкими грёзами перед сном, моим спасением в минуты отчаяния. Стоило прикрыть глаза, и вот я уже лежу в твоих объятиях. Ты стал моими мыслями, причиной моей улыбки. С тобой я стал наивен, как ребёнок. Ещё ни перед кем так не стиралась моя гордость. Я всё время переживал за тебя: чтобы тебя снова ничто не довело до слёз, чтобы ты не оставался голодным, чтобы был тепло одет. Я старался сделать всё, чтобы тебе было легче. Поэтому готов был в пять утра везти тебя на любимый холм — показать рассвет. Скажи, ты помнишь нашу ночь у берега моря? Я боялся возвращаться к этому воспоминанию — казалось, будто это был сон. Но ведь я чётко помню твои мягкие губы на своих. Лето особенно отпечаталось в моей памяти — тогда ты будто полностью принадлежал мне. А осень медленно забирала меня у тебя. Ты часто выглядел подавленным, и я не знал, как помочь. Наших редких встреч мне было недостаточно, а твой новый друг посеял во мне неприятную ревность. Ведь ты всегда так быстро находил новых людей. Я помню, как твоя рука коснулась моей щеки. Помню твой отчаянный взгляд на стадионе — ты тогда хотел поговорить? Помню, как изредка переплетались наши пальцы рук. Я обидел тебя? Был груб в тот последний раз? Прости. Я просто испугался. Испугался потерять тебя. Ведь всё наладится, правда? Мы поговорим. Ты успокоишься, и тогда, может быть… всё будет иначе. И мы будем вместе. Я люблю тебя, Чимин. И осмелюсь признаться в этом не только листу бумаги». Я писал эту исповедь под тусклым светом старой лампы, не представляя, как внутренняя боль будет медленно пожирать меня изнутри.