Возрождение vol.1

На следующий день Одри проживала часы, а не пары. Каждая минута тянулась к встрече с профессором Синнером, как натянутая струна. Она проверяла время почти навязчиво, всматривалась в своё отражение, будто искала в нём признаки того, что уже произошло — или вот-вот произойдёт. Рут не могла этого не заметить. — Одри, ты сегодня как на иголках. Это из-за профессора Синнера? Неужели ты правда пошла на это? — Нет, — слишком быстро ответила она. — Я передумала. Это была нелепая идея. Ложь далась ей легко. Она всегда умела держать дистанцию. Одри сходилась с людьми без труда, но не позволяла никому проникнуть глубже поверхности. Поверхностные отношения были удобны — без риска, без уязвимости. Их правила она знала наизусть. Долгожданный час наконец настал. Но Одри всё равно тянула время — стояла с Рут у входа, закуривая ещё одну сигарету. Она снова пыталась бросить, но стресс неизменно оказывался сильнее. «Теперь это будет почти невозможно», — подумала она с мрачной усмешкой. Попрощавшись, она вернулась внутрь, медленно похрустывая мятной конфетой, пытаясь заглушить вкус сигарет. Её возбуждение уже не скрывалось даже от неё самой. Достаточно было представить его туманный взгляд — и низ живота стягивало горячей, густой тяжестью. Можно было не проверять — она знала: стоит провести рукой между бёдер, и на пальцах останется тёплое доказательство её нетерпения. «Это безумие, и я не в силах остановиться», — подумала она, постучав в дверь.  Он выглядел полностью погружённым в работу, не отрывая глаз от ноутбука, но как только она вошла, профессор холодно заметил: — Ты опоздала. — Извините, — прошептала она, едва слышно. — Я тебя слушаю. Или мне придётся щипцами вытаскивать каждое слово? — с лёгкой ноткой раздражения произнёс он, не сводя с неё взгляда. — Я согласна, — выдохнула она, стараясь взять себя в руки. — На что? — он вопросительно поднял бровь. — На ваше предложение об эксперименте. — Потрясающе… Ты соглашаешься на то, чего даже не понимаешь. Что ж, раз тебе так хочется, я приму этот ответ, — произнёс он так, словно делал ей одолжение. — Присаживайся, — он указал на кресло напротив. Глядя на её напряжённые плечи, Малек произнёс: — Ты расслабишься наконец? Или мне помочь… Может, выебать тебя хорошенько? — протянул он, будто взвешивая решение. Одри моргнула, не в силах пошевелиться от услышанного. — Да, я действительно это сказал. Тебе не послышалось. Вы-е-бать, — повторил он по слогам. Одри сжала руки на коленях, чувствуя, как его слова прожигают низ живота, оставляя горячее, сладкое напряжение. — Давай так: честность — первый урок. Я называю вещи своими именами, и от тебя хочу того же. — Хорошо, — ответила Одри, избегая его взгляда. — Тогда ответь мне прямо: зачем ты здесь? — Не знаю… — Ложь… Он наклонился вперёд, ладони легли на подлокотники кресла по обе стороны от неё, заключая её в клетку из своего тела и власти. Его глаза сузились, изучая каждую черту её лица. — Ты пришла сюда, потому что внутри тебя пустота. Ты ищешь того, кто сможет её заполнить — болью, страхом, желанием… не важно чем. Ты просто хочешь что-то почувствовать. Он медленно провёл указательным пальцем по линии её челюсти. — И я могу дать тебе это. Но сначала ты должна перестать лгать. Себе. Мне. — Откуда тебе знать, что внутри меня? Что это за психотерапия? — она воскликнула, удивившись прорвавшемуся голосу. Его палец замер на её скуле. В его глазах вспыхнуло что-то тёмное, ликующее. — Нет, — согласился он, голос низкий и вязкий, как смола. — Это не терапия. И я не твой терапевт. Терапевты лечат. Он наклонился так близко, что губы почти коснулись её уха. — Я же… разоблачаю. Снимаю слой за слоем, пока не останется только голая, дрожащая правда. Его рука опустилась, ладонь легла ей на горло — не сжимая, а просто ощущая пульс под кожей. — И твоя правда в том, что ты хочешь, чтобы кто-то взял на себя ответственность. За тебя. За твои желания. За твой грех. — А твоя правда в том, что тебе это нравится? Обращение на «вы» исчезло — слишком было тесно, слишком горячо для формальностей. Его губы растянулись в медленной, хищной улыбке. Пульс под его ладонью, казалось, бился в такт его собственному дыханию. — Нравится? — произнёс он с наслаждением, растягивая каждый слог. — Это не то слово, которое я бы использовал. Его большой палец медленно скользил по её шее, ощущая каждый удар сердца. — Это необходимость. Как дыхание. Как голод. Он наклонился ещё ближе, губы почти коснулись её кожи, когда прошептал: — Видеть, как кто-то вроде тебя… такая сильная, такая упрямая… признаёт, что жаждет быть сломленной. Это не просто «нравится», Одри. Это пиршество.