В центре паутины

— Вообще-то я о землетрясении...  За эти несколько секунд, что я молчала в трубку, в моей голове пронеслось множество вопросов. Главными и одними из первых из них были: «Она шутит?» и «Насколько высока вероятность землетрясения в Бристоле?». Мало ли, решила меня таким образом взбодрить. Одри ведь знала, что вечер я проведу у родителей, и решила мне устроить аффективный сдвиг, к примеру. Сейчас она находилась в конце обучения по общей клинической подготовке. Может, решила проверить на мне какой-нибудь механизм поведения? А город, разумеется, трясло, но это было редко и несильно, однако испуг подруги был таким, что, как минимум, должна была обрушиться какая-нибудь громоздкая научная база и оставить после себя огромный разлом с выползающими и вылетающими оттуда чудовищами. Быстро взяв себя в руки, я как можно спокойнее произнесла: — Ты уверена, что это было именно землетрясение? Может, просто громко грузовик проехал? — Лэйн, это совсем не смешно! Даже пришло уведомление от Emergency Alerts ! — Ладно. Допустим, это было именно оно. Но почему я тогда ничего не слышала и не почувствовала? Как давно произошло?   Спрашивая, я параллельно увидела и в своем телефоне сообщение о катаклизме.   — Это было около десяти минут назад. Я не спала: дописывала отчеты на завтра, и вдруг буквы на бумаге начали двигаться. Я сначала подумала, что от переутомления у меня появились зрительные галлюцинации и быстро перевела взгляд на стакан с кофе — тот тоже пошел едва уловимой рябью. А потом несильный толчок…будто дом на мгновение вздохнул. Так продолжалось еще пару раз, и потом резко все стихло. Спустя примерно 5 минут пришло сообщение с просьбой сохранять спокойствие. Если честно, появилось ощущение, словно где-то глубоко в земле кто-то ворочается... «Что за бред?» — чуть не сказала я вслух. Стараясь не задеть своим поведением и так встревоженную подругу, я мысленно закатила глаза. Одри продолжила: — Странно, что ты этого не слышала. Неужели так крепко спала?  — Вообще-то я была в душе... Долгая и утомительная история, быть может, расскажу, если пересечемся. Поскорее хотелось закончить телефонный разговор. Я была удивлена и даже растеряна, что Одри сразу позвонила мне и искренне переживала за меня. На мой взгляд, это было чем-то странным, ведь мы не самые близкие подруги, но, видимо, одиночество не лучший спутник по жизни. По крайней мере, для нее.  До нашей встречи, как я узнала позже, она тоже не славилась большим кругом общения. У девушки была лишь одна подруга, с которой они до сих поддерживали связь. А я стала первым знакомым человеком в ее новом этапе жизни. Первый учебный день в университете. Я долго не могла найти нужную аудиторию. Ходила кругами по корпусу, пока мне на глаза не попалась одна девушка. Мне показалось, она немного старше меня, и, скорее всего старшекурсница, которая за годы учебы уже успела запомнить расположение кабинетов. Пересилив желание найти все самой, подошла к ней. Я и так опоздала. Перспектива ходить тут еще какое-то время казалась мне менее привлекательной, чем заговорить с незнакомкой. Одри сама находилась тут впервые: девушка, отучившись три года в Оксфорде, была вынуждена переехать. Причину она не говорила, да и я не спрашивала. Потом мельком узнав о ее детстве и юности, я подумала: вероятно, причиной стали громкие высказывания людей, окружавших ее. О детстве будущего врача, об ее отце, который являлся главой культа, что оборвал свои жизни массовым самоубийством, о том, что сама она сектантка. Буквально сбежав от прошлого, девушка старалась заново построить свою жизнь. Как и я. В итоге, в тот день, сплотившись мы все же нашли нужные нам кабинеты. Оказалось, я несколько раз проходила мимо ее аудитории, она — мимо моей. Примерно через неделю мы встретились вновь: я сидела в кафе возле кампуса, когда туда зашла Одри. Увидев меня, подошла и спросила можно ли сесть рядом. Я не возразила. Мне даже понравилось, что ее не пугает мое лицо, которое, как говорило большинство людей, встречавшихся мне в жизни, слишком безэмоциональное, отчего пугает.   Первый год мы редко встречались. Мельком виделись в коридорах во время перерывов, при этом каждый раз здоровались. Я даже старалась выдавить из себя подобие улыбки. Она не была фальшивой. Мое желание выглядеть более дружелюбной, чем я была на деле, было искренним. Однако продиктованным внутренним эгоизмом — за те недолгие встречи с ней или совместные походы в местный кафетерий я чувствовала немое принятие со стороны людей вокруг.  Мы могли даже ничего не говорить, просто молча сидеть и пить кофе, но в глазах общества мы переставали быть вырванными из контекста одиночными единицами. В такие моменты, когда имеешь подле себя человека, ты не выглядишь для окружающих маргиналом, не способным вписаться в социум. А такие детали, как например то, что вы понятие не имеете, у кого сколько было отношений, не знаете любимых фильмов или книг друг друга — мелочи. Они никого не волнуют. Обществу нужен вид, контекст не так важен.  Мы обе не желали обращать на себя лишнее внимание, и для нас такого рода дружба с годами стала нормальной. Одна не изливала перед другой душу, мы не устраивали ночевки с масками для лица и пиццей, не болтали часами по телефону, обсуждая всякую ерунду. Одри доучивалась в университете последнюю пару лет, однако после ее выпуска мы не перестали изредка поддерживать связь. Привыкли к обществу друг друга. Немного сблизились, я даже несколько раз была у Одри в гостях. Каждая знала: в случае чего в этом городе есть человек, кто готов тебя выслушать.  — Спокойной ночи, Одри. Видимо, девушка заметила перемену в моем голосе и нежелание развивать эту тему, поэтому ответила мне и положила трубку. — Спокойной ночи, Лэйн. Береги себя. Я положила телефон обратно на стол, быстро заварила себе травяной чай и устало сползла на диван. Попивая ароматный напиток, пыталась насладиться тишиной вокруг, которой осталось для меня совсем немного: уже через каких-то четыре часа я вновь должна буду пытаться коммуницировать с миром. Придет день, а вместе с ним на меня обрушатся проблемы и обязанности, которые я старательно избегала до сегодняшнего дня. Я не выпила и половину кружки, как на меня накатила усталость, и, подчиняясь ей, мой изможденный организм отключился.  ​​​​​

***

Открыла глаза, когда под окном пролетала стая ворон. Громко каркая, словно придя на смену моему будильнику, который я не услышала, они заставили меня проснуться. Увидев время на часах, поняла, что поспала больше положенного и опаздываю на учебу. “Все из-за дурацкого кошмара. Уже и не помню, что там было, зато тело до сих пор чувствует отголоски животного страха, испытуемого мной в первые секунды пробуждения. Стресс сказывается на мне не лучшим образом.” Появилось огромное желание зарыться лицом в подушку. Чем дольше я продолжала лежать в постели, тем сильнее хотелось бросить все. Хотя бы на один день. Забыть обо всем и всех, провести время с собой и своими мыслями.  “Ты еще не издала свою книгу и не стала человеком со стабильным доходом, так еще и разорвала в конец отношения с родителями, которые взяли на себя плату за аренду квартиры. Если продолжишь лежать, то тебе негде будет жить и нечего есть. Вставай и борись за свое место под солнцем.” Пересилив себя, я встала и поспешно начала собираться. Умылась, побросала в рюкзак необходимые вещи, оделась и выбежала на улицу. Утро встретило меня серостью: ночной снег уже полностью растаял, и улицу заполонил густой туман.  Вчерашний ветер стих. Пахло сыростью и холодной рекой. С карнизов иногда срывались редкие капли недавно прошедшей стихии. Несмотря на то, что бежала, меня не отпускала мысль: город казался выцветшим, как никогда раннее. За все те почти четыре года в Британии я еще не видела его настолько унылым. Казалось, на Бристоль разом свалилось то, с чем у него не было сил бороться: несвойственно холодная погода, шквалистый ветер, осадки в виде неприятного дождя и снега, землетрясение. Город не мог или не хотел пусть даже для вида пропустить из-под тяжелых и угрюмых облаков хотя бы крупицу солнечного света, дабы показать — все не настолько плохо, как кажется на первый взгляд.  Я добралась до университета за десять минут. Поднявшись на нужный этаж и дойдя до лекционного зала, я тихо приоткрыла дверь и переступила порог. Профессор вел активное обсуждение с одним из студентов, так что мое появление осталось неувиденным. Заняла место, еле слышно достала черный блокнот и ручку и прислушалась к словам, разносившимся по аудитории. — Мне жаль, но я не смогу. Завтра утром уезжаю в Вустер к семье и пробуду там вплоть до следующей неделе. У нас уже традиция устраивать каждый год блинные гонки... Я вдруг вспомнила, что на этой неделе пепельная среда. Последний раз накануне этого события закончился очередной ссорой с родителями. Тогда прошла пара месяцев, как они, прилетели ко мне. Всю жизнь до университета мы безвылазно жили в Северной Каролине. Родной город, в котором я прожила вплоть до восемнадцатилетия, давил своей мрачностью, заставлял сильнее теряться в негативных мыслях. Иногда, проводя долгое время в своей комнате, мне могло привидеться, что я слилась с серыми стенами. Это ощущение душило. Тогда я выбегала на улицу и часами ходила по безлюдной окраине, забивая голову придуманными сюжетами, позже послужившими идеей для моего романа.  Желая наконец сбежать из места, что не вызывает у меня никаких чувств кроме отторжения, я подала грант на обучение в Великобританию. Наверное, последний год дома меня спасали только мысли о возможном переезде и написание книги. День, когда грант подтвердили, и меня определили в Бристольский университет до сих пор помнится мне, как момент, будто все время до этого я была пустой бессмысленной оболочкой, но вдруг в нее заложили все необходимое и дали шанс на жизнь.  Пришло время переезда. Я покидала страну с облегчением. Мне было все равно на то, что я оставляю семью. Родители не разделяли моих планов на жизнь. В день прощания пытались всем своим видом заставить меня сдать назад, бросить все мои и остаться с ними. Пойти по их сценарию, подготовленному еще до моего рождения. Я могла бы стать врачом-исследователем, как мать, или координатором стратегических решений, как отец. Могла бы выбрать и что-то среднее между их профессиями. Однако голос внутри меня отвергал такие раскадровки моего будущего. Я поступила на направление не очень близкое к науке. Чего и хотела. Мои дни здесь стали иметь хотя бы какие-то оттенки помимо серого, а одиночество с легкостью игнорировалось мной и не вызывало никаких эмоций. Три года прошли за обучением, я дописала книгу, по совместительству являющуюся моей дипломной работой. Однажды родители позвонили и рассказали об их просьбе перевода на работе на базе. Они являлись ценными сотрудниками, завоевали доверие и авторитет коллег и вышестоящих лиц, поэтому на желание уехать вслед за их ребенком ответили быстро. И, к моему несчастью, положительно.  Когда они переехали, я неосознанно избегала встреч с ними — родители напоминали о Штатах и о моих днях там, в которые я не занималась ничем полезным и только изводила себя самобичеванием. Мы виделись только тогда, когда это было нужно. За что мне часто приходилось выслушивать претензии: они проделали огромный путь, дабы не бросать меня, а я за все их действия благодарила игнорированием звонков и вечном переносе семейных ужинов. Так было и перед пепельной средой. Год назад. Мои мысли перебил голос профессора. — Значит придется попросить кого-то другого. Хм, как насчет вас, мисс Лэйн?  Я подняла голову и непонимающе уставилась на мужчину.  — Ах да, вы же опоздали... “Черт, он слишком внимателен, глупо было ожидать того, что мое опоздание осталось незамеченным.” — ... тогда продублирую: в среду нужно будет посетить наш Собор. Мисс Стейси, как вы, наверное, слышали, уезжает и не сможет этого сделать. Остальные же заняты дипломными работами и параллельно идущими с ними хлопотами. Вы, насколько мне известно, закончили работу над романом?  — Да... — Что ж, отлично, я рад. Вам необходимо будет прийти на утреннее богослужение, а после написать небольшую заметку для нашей газеты. Как все прошло, сколько примерно людей посетили церковь в этот день, общее настроение толпы... Я начала вспоминать, когда вообще последний раз была в святых местах. В детстве меня крестили — наша семья была в меру верующей. Мы не соблюдали пост, не молились перед каждым приемом пищи и не посещали мессы и розарии каждое воскресенье. Но к святым дням относились с должным почтением: по праздникам в церковь все же ходили. Повзрослев, я поняла — во мне вера не занимает даже тот процент, что был в родителях, и вскоре перестала появляться на такого рода мероприятиях. Однако пару раз мне удалось послушать игру на органе в англиканской церкви Бристоля. На таких концертах вера в бога не имела ключевого значения, и я могла без посещать их, не испытывая ощущения притворства и неискренности. ​“В среду моя голова будет целый день забита исключительно выступлением перед публикой — издательство решило в честь выпуска моего романа устроить вечер с его презентацией. Естественно меня пригласили, как автора, и я должна буду толкнуть речь. Но он ведь не отстанет. Не остается ничего кроме того, как согласиться.” Я ограничилась кивком, означающим мое согласие взяться за это дело. Профессор обрадовался, что нашел человека, кто не смог ему отказать. Оставшееся до конца лекции время я провела в раздумьях  — как все совместить и вместе с тем сохранить здравый рассудок.  В перерыве до следующей пары я зашла в кафетерий, взяла небольшой стаканчик американо, а в автомате со снеками  — злаковый батончик. Возвращаясь обратно, шла по коридору, как вдруг учуяла в воздухе запах сигаретного дыма и... “Только что выстиранной одежды? Как будто свежая, если даже не сказать стерильная хлопковая ткань.” Мне нравился этот аромат  — иногда я покупала себе в квартиру ароматические свечи «Pure cotton». Но вместе с нотами сигарет вырисовывалось, на мой взгляд, необычное сочетание. ​​​ ​​​​

***

Сидя в аудитории, я допивала кофе и ждала начала занятия. Лекция все не начиналась. Еще на втором курсе мистер Вейсс отвечал за основы военной подготовки на нашем направлении. Уже тогда я сделала вывод  — с вероятность в 99 процентов дисциплина у него в крови. Он несколько лет числился военным корреспондентом, а потом, видимо, устав от постоянных командировок и опасностей, решил преподавать в университете. Вейсс был всегда пунктуален и точен. Из-за этого его опоздание показалось мне чем-то странным и тревожным. Минуло еще несколько минут, прежде чем двери наконец раскрылись. Преподаватель появился в сопровождении незнакомого мне мужчины. Мистер Вейсс всем своим видом старался извиниться за задержку. Невооруженным глазом была заметна его спешка и некая рассеянность. Особенно сильно такое поведение контрастировало с незнакомцем, каждое движение которого, было выверенным и спокойным, как отточенный с годами навык. Легкий поворот прямого корпуса. Шаг. Еще один. И еще. Подбородок слегка приподнят. Цепкие глаза сканировали помещение, находились в процессе оценки. Он изучал пространство и людей без лишнего интереса, но с холодной внимательностью. Даже Вейсс, обычно идеально собранный, казался рядом с ним чуть менее уверенным, как бы признавая силу, исходящую от этого высокого, авторитетного мужчины. Помимо этого, тот выделялся внешностью: чертами лица, что были почти графичными — четкая контур скул, ровная линия сжатых губ. Темными, густыми волосами, отливавшими угольной чернотой. Глазами цвета замершего ледяного озера... В аудитории стало странно тихо, а я невольно сжалась. Его присутствие заполняло пространство. На нем будто висел невидимый ярлык  — человек, служащий в силовых структурах. Мне хватило пары секунд, с момента как он оказался здесь, чтобы убедиться в верности моего суждения. Откашлявшись, преподаватель сказал: — Прошу прощения за задержку, встречал приглашенного нашим университетом гостя. Это майор Ллойд. Сегодня он расскажет, как работать в зонах боевых действий, взаимодействовать с военными структурами, действовать в условиях чрезвычайных ситуация и тому подобное.   По залу прошелся негромкий гул: кто-то пытался скрыть улыбку, шепча, что он невероятно привлекателен, кто-то переглядывался, кто-то обсуждал его фигуру. Почему-то мне стало некомфортно и стыдно от их пересудов. В глазах присутствующих он был воплощением силы, образом притягательной строгости, живой дисциплины. В моих же — олицетворением иерархии, дисциплины, которая душит свободу, сдержанности и консервативности, что загоняет тебя в рамки подобные тюремной клетке. Всего чего я боялась и избегала. Абсолютного контроля. Холода. Неумолимой выправки. Люди, привыкшие командовать и не привыкшие сомневаться в своей правоте, вызывали раздражение. Именно такими были мои родители. Мать жила по протоколам и графикам, а для отец мир существовал в виде схем и приказов. Все мое детство проходило под их пристальным наблюдением, словно я была их долгим экспериментом с заранее заданным результатом. Мой распорядок дня был их личным святым писанием, догматом. Он не обсуждался , не терпел отклонений и не подвергался сомнению. Усталость считалась слабостью, оценки в школе — показателем эффективности. Довольно в раннем возрасте я поняла, что любовь не безусловна. Родители ясно давали понять: ценность измеряется результатом. Если ты справляешься — тебя принимают. Если нет — ты лишний. Уважение нужно заслужить, а любовь никогда не дается просто так.  На людях же мы были образцовой семьей: спокойные голоса, теплые улыбки, рассказы о моих «успехах». От этого лицемерия тошнило. Бывало, после очередных встреч с их друзьями и коллегами, где меня неустанно нахваливали, я, возвращаясь в свою комнату, горела желанием сделать что угодно, лишь бы больше никогда не слышать их лестные и неискренние слова. Но эта искра быстро затухала, и по ее прошествии я лежала ночью в полной темноте. Уткнувшись лицом в подушку, чтобы та не выдала моих всхлипов, заливалась слезами. Боль разъедала меня изнутри, я ненавидела все вокруг, считая мир несправедливым и безжалостным. Вынырнув из прошлого, которое с каждым витком мысли, поглощало меня все сильнее в бездну отчаяния, я вновь взглянула на майора Ллойда. И вдруг поняла почему он вызвал во мне шквал негативных чувств: в нем было слишком много моего прошлого. ​Мистер Вейсс поспешил ретироваться. Ллойд начал лекцию. Не желая его слушать, я опустила взгляд в блокнот — нужно было поработать над речью для вечера презентации книги. Разумеется, я могла бы уйти с пары, но что-то удерживало меня на месте. Пытаясь сосредоточиться на тексте, я слишком часто отвлекалась. Ровный и уверенный голос майора то и дело пробивался сквозь мои мысли. Не получалось игнорировать его. Каждый раз ловила себя на том, что прислушиваюсь, хотя заранее решила не делать этого. Это раздражало.         Наконец лекция закончилась. Недовольная тем, что мне за все это время так и не удалось написать ничего дельного, я быстро встала со своего места, покидала вещи в рюкзак и вышла из зала. Почти выбежала из университета на улицу. Отходя подальше, подумала: «Не закурить ли?»  ​Уже через минуту я стояла неподалеку от корпуса, прижимаясь спиной углу здания. Снова поднялся промозглый ветер. Я прикрыла ладонью сигарету, зажатую меж моих губ. Фитиль зажигалки так и гас, даже не успевши дать маленькую искру. Спустя несколько мучительных попыток мне все же получилось достичь успеха. Я не успела сделать первый полный спасительный вдох, как за спиной услышала голос, звучавший в моей голове последний час. — Плохой день?  Вздрогнув, обернулась, параллельно выдыхая уголком рта часть дыма, все же успевшего попасть в мои легкие, и увидела перед собой его владельца — мужчина, кажется, тоже доставал пачку из своего пальто. — Не то слово, майор.  Кинула дежурную фразу, больно не задумываясь над ее содержанием. Ллойд усмехнулся. Диалог на этом закончился. Он тоже закурил. Мы молча стояли, обдуваемые холодным февральским ветром. Добравшись до фильтра сигареты и выдохнув последнюю порцию дыма, я бросила все еще пылающий окурок на землю, прижала его носком ботинка, а после пошла домой. ​