В центре паутины

Входная дверь в мою квартиру закрылась с глухим щелчком. Я прижалась спиной к прохладному дереву, чуть закинула голову и прикрыла глаза. Простояла так около минуты, а после наконец сняла куртку. Она все еще хранила запах табака и была слегка влажной от легкой измороси, которую я застала по пути домой. Аккуратно повесила ее на крючок и медленно прошла вглубь комнаты, не включая свет. Из-за непогоды за окном квартира была словно фрагмент из черно-белого фильма. Контуры предметов расплывались, теряя глубину. Все было как плохо настроенный кадр: плоским, неуверенным и шатким. "Представляешь, что оказалась главной героиней немого кино?" Я усмехнулась собственным мыслям, покачала головой и включила свет. Все приобрело оттенки, но оставшаяся тишина казалась настороженной. "Странный день. Нужно срочно себя чем-то занять, иначе..." На глаза попалась книжка, которую я взяла в библиотеке еще на прошлой неделе. Это был роман — чуть больше ста страниц. Срок сдачи истекал через пару дней, поэтому я решила прочитать его за сегодня, а вечером вернуть и не оставлять хвостов. Налила в стакан воды, взяла в руки книгу и устроилась на диване, поджав под себя ноги. Провела ладонью по ней — страницы были тонкими и гладкими на ощупь. Я не назвала бы текст сложным или перегруженным — незамысловатый сюжет, ясные диалоги. Но отчего-то не получалось до конца сконцентрироваться на нем. Меня все время что-то отвлекало: то щелчок батареи, то шум проезжающей машины, то едва слышный скрип пола в квартире сверху. Даже собственное дыхание казалось чересчур громким. Я возвращалась к абзацам снова и снова, перечитывая одни и те же слова. Так, почти механически, прочла почти половину книги. В момент, когда мне все же удалось зацепиться за текст и не терять каждый раз смысл только что прочитанных слов, глаза начали слипаться. Сначала я боролась с напавшей на меня сонливостью — села ровнее, потерла глаза, стала читать вслух шепотом. Это помогло, однако не на долго. На главе с описанием дома после пожара буквы расплывались все сильнее и я не заметила, как провалилась в сон. Мне снилась та же кухня из романа — комната почернела, окна заколотили досками. В воздухе стоял запах пыли и золы. Кто-то звал меня по имени, но голос звучал приглушенно, словно из-под воды.       Я проснулась от резкого звука уведомления на телефоне: мне написал куратор из университета. Я долго вглядывалась в горящий экран. Казалась я просто не понимаю суть написанного.                         «Завтра в 9:00 вы должны                         подойти к кабинету 107. С вами хочет                         встретиться один человек.                         Не советую упускать такой шанс». На завтра не стояло ни одной пары — весь поток занимался дипломами. Это должен был быть свободный день, который я планировала потратить на подготовку. Просьба, или скорее распоряжение, выглядела откровенно странно. Никаких пояснений, никакого контекста. Раздражение вспыхнуло почти мгновенно: я терпеть не могла внезапности. Эта еще и звучала будто приказ. Я перевернула телефон экраном вниз, но ощущение, будто меня только что втянули во что-то без предупреждения , не отпускало. А может все происходящее уже давно имело подтекст, что был мне не доступен? Быстро дойдя до финала и все же дочитав книгу, я собралась и вышла из дома. В планах было зайти в библиотеку, а после поужинать в кафе на поблизости. Уилс Мемориал Билдинг виднелся издалека. Здание университетской библиотеки больше походило на средневековую крепость, нежели на место хранения книг и проведения семинаров. Пронзая своей верхушкой небосвод, оно словно доминировало над улицей и свысока смотрело на проходящих мимо людей. Камень серо-медового оттенка даже на расстоянии ощущался холодным. Резьба вдоль фасада терялась во тьме сумерек, но даже так, если подойти ближе и приглядеться, можно было разглядеть аллегорические статуи, геральдические элементы, гротески и гаргулей. Я пересекла улицу и толкнула тяжелую дверь. Внутри было прохладно, пахло старой бумагой и камнем. Каждый мой шаг отзывался эхом. Поднявшись по лестнице с широкими пролетами на нужный этаж, я прошла по длинному коридору до стойки возврата. За ней сидела девушка чуть старше меня. Увидев то, что я подхожу к ней, спокойно спросила: — Возврат? Я молча протянула ей книгу. Взяв ту в руки, она пробежалась по обложке и дружелюбно улыбнулась. — Джексон...Подходящий выбор. — Случайный. — Вряд ли. Услышав писк сканера, я пожала плечами и, развернувшись, пошла к выходу. Прямо напротив библиотеки тянулся ряд кофеен, пабов и ресторанов. Я решила зайти в место, где готовили пиццу. Сделав заказ, заняла столик у окна: там, где можно видеть улицу и при этом оставаться вне поля чужого внимания. Пока ждала блюда, смотрела на проходящих мимо людей. Вскоре официант поставил передо мной тарелки и бокал: хумус, салат, который я не пробовала ранее, гранатовый безалкогольный коктейль и, конечно, пару больших кусков пиццы. Вслушиваясь в музыку, что играла фоном, я пыталась перестать слышать гул, раздающийся от посетителей. Если бы тут была не такая толпа людей, я даже бы назвала это заведение приятным. Вместо того, чтобы сразу пойти домой, решила еще немного походить. Хотелось проветрить голову, дать мыслям рассеяться вместе с прохладным воздухом. Да и усталости я больно не чувствовала, оттого понимала — заснуть сразу вряд ли получится. Прошла несколько кварталов, миновала витрины, отражавшие мой темный размытый силуэт. Шаги звучали глухо и ритмично, словно они — единственное, что было упорядочено в этом сумашедшем дне. Шла дольше, чем планировала, будто оттягивая момент возвращения. Вернулась домой ближе к полуночи. Этот день наконец закончился. Быстро переоделась, умылась, выключила свет и легла в кровать, надеясь, сразу заснуть. Но только стоило голове коснуться подушки, как в нее полезли навязчивые, слишком громкие мысли.                               Сообщение от куратора.                                           Завтра.                                           В девять. "Кто именно хочет меня видеть? И почему так срочно?" Я лежала в темноте и понимала — сон в эту ночь придет не сразу. В конце концов, мой организм, по-видимому, сжалился надо мной, и я смогла уснуть.

***

Сидя в той самой 107-ой аудитории, я ждала появление загадочного некто, что желал встретиться со мной. С каждой минутой ожидания помещение ощущалось непропорционально большим. Ряды столов поднимались амфитеатром далеко вверх, упираясь в серую стену. Вглядываясь в скол краски на противоположной стороне, я пыталась сконцентрироваться. Пространство начинало давить — казалось, стены медленно, почти незаметно сдвигаются ближе. Воздух становился гуще. Сердце забилось сильнее, чем следовало. Я сделала медленный вдох, потом так же спокойно выдохнула. Еще раз. И еще. Дверь наконец раскрылась, и я рефлекторно выпрямилась. В аудиторию вошла женщина в строгом костюме и собранными волосами. На вид ей было не больше сорока пяти. Остановив на мне взгляд, она начала диалог: — Вы — Лэйн? — Да. Кивнув, женщина подошла ближе и встала с обратной стороны стола. — Меня зовут мисс Брукс. Я представляю исследовательский центр в Оксфорде, которым руководит профессор Донован. К сожалению, сама она не смогла приехать сюда — слишком плотный график, но прислала меня. Я напряглась. — И чем обязана такому вниманию? — Видите ли, профессор ознакомилась с вашими публикациями и академическими результатами. Ее заинтересовал ваш профиль. Нам требуется специалист с аналитическим складом ума и вашей подготовкой. Я скрестила руки и, прищурив глаза, сказала: — Я не искала работу. — Иногда предложения находят нас раньше, чем мы начинаем их искать. "Интересно, она правда думает, что на меня должны как-то повлиять красивые фразы?" — Почему именно я? Не думаю, что я единственная способная выпускница на факультете. К тому же не имею практически никакого опыта работы. — Вы выросли в среде, близкой к подобным структурам. Насколько я понимаю, ваши родители работали... в смежной сфере. Стоило ей заговорить о родителях, как внутри все резко и неприятно сжалось. Стараясь расслабиться и придать словам непринужденный тон, я холодно ответила: — Вы хорошо осведомлены. Собирали информацию обо мне? — Мы предпочитаем быть осведомленными. Изучать людей, с которыми планируем сотрудничать — стандартная процедура. Профессор Донован считает, что вам будет проще адаптироваться. — Адаптироваться? К чему? — Боюсь, узнать это получится только встретившись с ней лично. — Все звучит слишком абстрактно. — Профессор Донован ценит конфиденциальность. Поняв, что женщина ждет от меня продолжения диалога, спросила: — Что, если я не заинтересована в предложении? — Знаете, как говорят... лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Верно? Мисс Брукс улыбнулась, будто изображала благие намерения. Я же смогла разглядеть в этой улыбке подобие хищного оскала. Она слегка небрежно кинула тонкую папку без логотипов на стол. Я скосила взгляд на нее и недоверчиво спросила: — Что это? — Ознакомьтесь. Вам будет полезно. Если согласны на встречу с профессором — звоните по номеру внутри. Машина заедет за вами в субботу ближе к вечеру. Я не успела выразить недовольство тем, что будто все уже решили за меня, как женщина вышла из аудитории, оставив после себя едва различимый шлейф духов. От этого запаха замутило. Резко схватив папку в руки, я постаралась как можно быстрее выйти на улицу. Идя вдоль парка на территории кампуса, я раздумывала над произошедшем только что разговоре. Края папки упирались в ладонь, напоминая о себе при каждом шаге. Мысли путались, перебивали друг друга — в голове была полная какофония. "Если это просто работа в исследовательском центре, почему столько тумана? Если предложение честное, то к чему все эти недосказанности, манипуляции и ссылки на родителей? Кто такая Донован? Вроде бы я где-то слышала эту фамилию. Нужно будет узнать о ней большей, а пока необходимо сосредоточиться на ближайшем." Вернувшись домой, я не стала задерживаться в прихожей и сразу прошла в комнату. Не раскрывая папку, бросила ее на письменный стол. Та проскользила по поверхности и остановилась у края. "Пусть лежит там." Я переоделась в домашнюю одежду и начала бесцельно ходить по квартире. Решила переставить книги, лежавшие стопкой прямо на полу, протерла пыль, помыла накопившуюся посуду. Движение помогало не думать. Я нагнулась, разбирая вещи на прикроватной тумбочке. Краем глаза заметила внизу в углу между стенами почти прозрачную паутину. "Странно, как легко может разрушится то, что создается неделями." Я убрала ее и наконец добралась до шкафа: необходимо было приготовить одежду на завтра. На утреннюю службу выбрала неприметный белый длинный лонгслив и серые прямые джинсы, на вечер — черно-белое платье до колена с узкими вертикальными линиями и несколькими ярусами оборок на подоле. Вечером я засыпала с убеждением: разговор в 107-ой аудитории был эпизодом странным, но необязательным. Папку я так и не открыла.

***

Солнце только поднималось из-за горизонта, но уже было довольно светло, особенно сравнивания с предыдущими тусклыми днями. Еще издали показался Собор: его высокие каменные стены, их каждая трещина, готический фасад здания выглядели чересчур зловеще под светлыми лучами идущего с востока шара. Подходя ближе, я уловила в воздухе запах слабой гари — это сжигали пальмовые ветви, оставшиеся с прошлогоднего Вербного воскресенья. Этим пеплом благословляли людей, собирающихся держать пост. Во время службы священник обмакивал большой палец в серую массу и чертил на лбу каждого крест, при этом произнося слова: «Помни, что ты прах, и в прах возвратишься». Фраза из Книги Бытия. Напоминание о смертности и хрупкости тела. Времени, что не спрашивает разрешения. Такой крест не принято стирать сразу — люди оставляют его на коже несколько часов. Выходят на улицу с ним, как с видимым знаком того, что признали собственную конечность. "Праздник, обращенный в прах. Ликование, ставшее пылью. День покаяния." Отгоняя возникшее в районе солнечного сплетения беспричинное беспокойство, я толкнула массивные деревянные двери с металлическими ручками, что были отполированы тысячами прикосновений, и вошла внутрь. Там оказалось неожиданно тепло. Пахло воском, старой древесиной и, разумеется, пеплом. Я поспешила сесть на лавку, что была ближе к выходу и дальше к алтарю. Подняв голову, невольно залюбовалась светом, что лился через цветные витражи. Синие, желтые и зеленые фрагменты стекла разрезали пространство, будто деля его на отдельные миры. Люди входили в храм без спешки, слышались только шелест одежды и приглушенные шаги по каменному полу. Служба началась, когда низко и глубоко зазвучал орган. Через пару минут к кафедре подошел священник в черном облачении, сверху которого была надета фиолетовая стола. Зазвучал его ровный и спокойный голос: — Сегодня мы вступаем во время Великого поста. Время размышления. Время покаяния. Через пост, молитву и милостыню мы учимся отпускать гордость, учимся доверять Богу больше, чем самим себе... Он сделал паузу, замолчав на несколько секунд. — Пепельная среда напоминает нам о нашей хрупкости. О том, что все земное переходяще. Мы — прах. И к праху возвратимся. Слова звучали ожидаемо, формально и знакомо. Я слышала их во время служений, которые когда-то посещала с родителями. Ничего необычного. Орган фоном поддерживал его речь. Мужчина перевернул страницу. — «Сердце чистое сотвори во мне, Боже, и дух правый обнови внутри меня».... Я с детства запомнила — это был Псалом. Его читали так, будто чистота сердца была чем-то достижимым, почти бытовым, как порядок в комнате. Нужно лишь захотеть. — «Не отврати лица Твоего...» Опустив голову, я отрешенно разглядывала трещины в полу. Слова о мягкости и покаянии звучали слишком гладко. В моем мире ничего не обновлялось, только накапливалось. Обиды, раздражение, усталость. — «Если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и Вам Отец ваш Небесный». Прощать. Я бесшумно усмехнулась. Мне всегда казалось, что люди куда охотнее говорят о прощении, чем действительно его дают. Мир держится не на милосердии, а на расчёте. На выгоде. На контроле. Его слова начинали вызывать неприязнь. Он говорил о милости так, будто она гарантирована каждому. О прощении — словно оно всегда своевременно. О свете — точно темнота существует лишь для контраста. В его голосе не было ни одного изъяна. Ни одной запинки. Эта ровность звучала фальшиво, оттого и злила. Казалось, каждое произнесенное им слово отскакивает от стен и падает под ноги жалкой пустышкой. Орган протянул тяжёлый аккорд, и мне показалось, что каменные своды звучат искреннее, чем слова под ними. Величие архитектуры не скрывало пустоты. И чем дольше звучали слова о покаянии, тем сильнее мне казалось, что всё происходящее — аккуратно поставленный спектакль, в котором каждый заранее знает свою роль. Я смотрела на склонённые головы вокруг и чувствовала, как внутри поднимается холодное раздражение. Человечество столетиями повторяет одни и те же движения: склониться, попросить, надеяться. Мы строим храмы выше домов, произносим молитвы громче собственных мыслей, приписываем хаосу высший замысел, платим за несовершенство, которого не выбирали, и называем это испытанием. Но итоге, так или иначе, все сводится к боли. Где в этом справедливость? Где забота? Если Бог и существует, почему Его присутствие ощущается только в словах, но никогда в моменте, когда оно действительно нужно? — Уныние — это искушение... Это тихий голос, убеждающий вас, что вы одни. Одни.                                     Одни..                                           Одни..                                                 Одни... Я почувствовала, как это слово оседает внутри. Я давно привыкла к мысли, что человек по сути одинок, даже среди толпы. Особенно среди толпы. Для меня одиночество не было наказанием, это было честное состояние, в котором нет иллюзий и обещаний, которые будут нарушены. Близость же — временное совпадение интересов, взглядов, траекторий. Даже самые крепкие союзы держаться на условиях, пусть и негласных. Общество называет это любовью, дружбой, верностью, а по сути — это система с очень шаткой конструкцией. Стоит оступиться и вся она летит к чертям. Люди ранят чаще, чем пустота. — Но смирение — не слабость. Это признание пределов. Это готовность сказать: «Я не бог». Отказ от расценивания себя центром мира. «Бог гордым противится, а смиренным даёт благодать». Священник говорил о смирении, и это слово звучало как предложение сложить оружие, просто красиво оформленная капитуляция — cогласие жить с тем, что тебя ранит, и благодарить за это. — Смирение не унижает. Оно освобождает. Когда человек перестаёт цепляться за иллюзию всевластия, в его сердце появляется мир. Ближе к окончанию проповеди на алтарь поставили чашу с пеплом. Люди по одному начали подниматься с мест — я же осталась сидеть: пришла сюда наблюдателем, так что не была обязана получать благословение. Орган протянул низкую, долгую ноту. Первая пара прихожан уже стояла в стороне с начерченными крестами на лбах. Мне вдруг почудилось, что оттенки в помещении из разноцветных ,стекаясь, стали превращаться в один. В кровавый. В густой красный. Сердце снова заколотилось в бешеном ритме. Закрыв глаза, я тряхнула головой. Но когда открыла их, ничего не изменилось. Стены словно поглощали свет, прорывающийся сквозь стекла. "Наверняка просто луч попал в красный участок витража. Просто преломление. Оптика. Случайность." Однако прошло несколько тревожных минут, а собор по-прежнему был объят багряной дымкой. Кто-то из прихожан всхлипнул, кто-то читал молитву громче обычного, сбиваясь на полуслове. От их поведения моя тревога медленно поднималась все выше и упрямее, заставляя сбиваться на дыхании. Напряжение толпы передавалось мне, словно по оголенным проводам. Я дождалась последних слов благословения и сразу, как служба была окончена, поднялась с лавки и рванула к выход. Оказавшись на улице, подняла голову и обомлела. Небо было алым. Не розовым, не закатно оранжевым. А таким, если бы горизонт разрезали и он начал бы кровоточить. За спиной послышался шум: из храма повалили люди. Послышался их испуганный гомон:                                           — Это знак!                               — Божья кара....                   — Господи, помилуй. "Глупцы. Что за бред? Наверняка этому есть объяснение... Пыль? Атмосферные частицы? Да что угодно, но никак не «знаки свыше»." Я заставила себя отвести взгляд от неба. И тут же наткнулась на глаза на светло-голубого цвета. На моем лице могло бы промелькнуть удивление, но вместо этого я прищурила взгляд. "Майор? Здесь? На богослужении?" На фоне красного неба их оттенок казался ненастоящим. Словно галлюцинация. Иллюзия. Учитывая, что, в моей картине мира военный на богослужении был сродни солдату на балете, я могла бы с легкостью подумать, что его образ мне привиделся. Наши взгляды ненадолго пересеклись, но даже этого времени хватило чтобы шум толпы приглушился и небо для меня поблекло. Люди вновь пришли в движение и кто-то толкнул меня плечом, а его силуэт заслонили. Не желая больше толпиться здесь, пошла к дому. Захлопнув дверь, я скорее взяла в руки ноутбук. Один вопрос сменял другой. «Почему небо красное при ясной погоде», «Аномальное окрашивание неба», «Красное небо причины». Разумеется, это не было «небесной карой». Всё объяснялось иначе: когда солнце находится низко над горизонтом, на закате или рассвете — его свет проходит через более плотный слой атмосферы. Короткие волны рассеиваются, а красный спектр становится доминирующим. Если в воздухе повышена концентрация пыли, мелких частиц или даже влаги, эффект усиливается. Иногда достаточно далёкого пожара или выбросов, чтобы оттенок стал почти алым. Физика, оптика, частицы в воздухе. Никакой мистики. Просто совпадение угла солнца и состояния атмосферы. "Рассеяние Рэлея звучит точно лучше, чем Господь пришел наказывать нас за грехи." Я перечитала несколько статей подряд, словно закрепляя вывод.

***

Мне пришло уведомление, что такси уже приехало и ожидает, когда я обувала черные ботильоны на каблуке. Схватив в руки пальто и небольшую сумку, вышла из квартиры. Время близилось к семи. Я смотрела в окно на проносящиеся мимо размытые огни Бристоля и чувствовала, как дрожат пальцы. Я сжала их и убрала в карманы пальто. Вчера вечером я все же смогла собраться с мыслями и написать короткую, без лишней откровенности речь. Раз за разом перечитывая текст, за сутки я смогла выучить его практически наизусть. Однако мысль, что придется произносить ее перед десятками, а может, и сотнями оценивающих глаз, вызывала почти физическое отвращение. В ушах зашумело, тремор становился все сильнее. Я закрыла глаза, глубоко вдохнула и про себя досчитала до пяти. Медленный выдох. Меня злило, что обязательно нужно было устраивать весь этот маскарад, эти светские беседы ни о чем. Книга могла существовать и без них. Но издательство настояло: публичность — часть сделки. Они рискнули, выпустив дебютный тираж. Вложили деньги в печать, обложку, рекламу. Я, в свою очередь, обязана «показаться». Не приехать — означало бы сжечь мост еще до того, как по нему пройти. Спустя пятнадцать минут такси остановилась у входа в Bristol Beacon. Это был концертный зал, который часто использовали для культурных мероприятий и литературных вечеров. Здание было огромным, стеклянный фасад отражал вечерний город, внутри переливался теплый свет. Выходя из машины, я увидела, как у входа толпятся люди. Кто-то с бокалом шампанского, кто-то с телефоном, многие уже что-то оживленно обсуждали. Я отвела от них вгляд и коротко заключила: "Громко, шумно и многолюдно. Добро пожаловать в твой личный ад, Лэйн." Внутри пространство оказалось еще роскошнее, чем снаружи. С высокими и светлыми деревянными панелями и мягким золотистым освещением. Я прошла в бывший читальный зал. Повсюду стояли кожаные кресла и небольшие столики. В центре возвышалась небольшая сцена с трибуной и микрофоном. Мягкий, приглушенный свет канделябров создавал атмосферу камерности и элитарности. Пахло кофе и цветами. Перед глазами то и дело сновали официанты, подающие напитки и закуски к ним. Я мельком окинула взглядом публику. Мужчины в строгих костюмах, инвесторы, инфлюенсеры и журналисты, университетские преподаватели, возможно, представители других издательств. Гул голосов, звон бокалов и смех давили и вызывали желание закрыть руками уши. Чтобы отвлечься я подошла к большому зеркалу в черной раме в фойе. Из отражения на меня смотрела собранная и сосредоточенная девушка. Ее длинные темные волосы красиво обрамляли лицо и ниспадали с плеч, платье сидело идеально, небольшой макияж подчеркивал черты внешности. "Снаружи выгляжу приемлемо, что внутри — неважно. Главное продолжать и дальше сохранять внешнее спокойствие." Через какое-то время со сцены послышался голос ведущего: — А теперь я с огромным удовольствием представляю вам автора книги, которая уже успела взбудоражить литературный мир Бристоля! Лэйн, поднимайся на сцену и скажи пару слов! Прозвучали громкие, словно раскат грома, аплодисменты. Идя по небольшой лестнице, я подняла подборок, пытаясь добавить виду уверенности. Сердце билось где-то в горле. Свет прожекторов ослепил, превратив зал в темную копошащуюся массу. Я встала за трибуну, вцепившись в нее обеими руками, чтобы скрыть вновь появившуюся дрожь.        Когда зрение пришло в норму, я видела практического каждого сидящего передо мной человека. Я успокаивала себя тем, что они пришли сюда не судить меня. Сегодня я — просто элемент программы, развлечения на вечер. Вероятно, половина из них даже понятия не имеют о чем моя книга. "Им нет до меня дела. Ни одному из них." Тревожность сменилась презрением. — Добрый вечер. Спасибо, что пришли... Слова звучали лучше, чем я ожидала. Я благодарила издательство, команду, редактора. Сказала несколько нейтральных слов о книге. По окончании выступления стала получать базовые вопросы по типу «Как долго вы писали книгу?», «Чем вдохновлялись на написание?» и «Есть ли в романе автобиографические элементы?», а они — заранее приготовленные базовые ответы. Естественно, я не собиралась рассказывать им то, что придумывала сюжет лишь бы с ума не сойти. А книга стала для меня способом избегания реальности. Расписывала чужие жизни, только бы не жить своей. Вдруг один голос из зала прозвучал громче остальных: — Интересный получился роман, Лэйн... Стоило мужчине заговорить — я сразу почувствовала в его словах подвох. —...но меня, как человека из финансовой сферы, заинтересовал один момент. Не могли бы вы рассказать, кто именно выступил спонсором для издания. Информация о фонде... слишком размытая. Я растерянно замерла. Фонд? Спонсор? Непонимающе посмотрев в сторону кулис, заметила, что редактор напряглась. — Эм... Полагаю, это вопросы к издательству... Я не успела договорить, как меня перебили. — Скажите, а правда ли, что весь первый тираж был выкуплен одним человеком еще до официального старта продаж? В зале повисла тишина. Я старалась сохранять тон. — Простите? — Нам сообщили, что книги были выкуплены централизованно. Шум усилился. Кто-то включил запись на телефоне. — Это часть маркетинговой стратегии? — Я… не владею такой информацией. Насколько мне известно, книга поступила в свободную продажу. Конец моей фразы вышел еле слышным — его потопила новая волна вопросов. Я пыталась выловить хоть один из них, но все сливались в один обвинительный. Я услышала лишь отдельные слова: «спонсор...», «криминал...», «...деньги», «обман!», «сколько?», «скрываете...»... Они выкрикивали их, как приговор. Каждое слово било наотмашь. Какофония возгласов пробивалась в голову раскаленными иглами. На сцену выбежала представитель издательства. Я зло посмотрела на нее, но, кажется, женщина даже этого не заметила. "Наконец насладилась шоу?" Очевидно, она поднялась на сцена, дабы сохранить репутацию издательства, спасти этот вечер, свои вложения. Но никак не меня. Увидев, что все внимание теперь приковано к ней, я поспешно спустилась со сцены и прошла закулисы. Убедившись, что вокруг никого нет, я устало сползла по стене. До меня приглушенно дошло: — ...конечно, информация о тираже будет проверена... Просим отнестись с пониманием... Я подняла голову и увидела в нескольких метрах от меня дверь запасного выхода. Взяла свои вещи, лежащие неподалеку и в мгновение оказалась рядом с ней. Не раздумывая, толкнула дверь и вышла на улицу.

***

Прошло около полутора часов с моего побега. Надо было попрощаться, соблюдая этикет и хоть какие-то правила приличия, но возвращаться туда не было никакого желания. Телефон время от времени вибрировал: сначала это была Одри. Я же приглашала ее на этот вечер. Она собиралась прийти, поддержать меня, а я... Искала ли ее глазами? Вообще вспоминала о ней? Я коротко написала:                               «Я в норме. Отвечу позже.» Потом звонили из редакции — первое время один номер, потом другой. Примерно на десятой их попытке связаться со мной, я выключила телефон и сунула его глубже в карман. Не хотелось слушать их объяснения, по крайней мере сейчас. За это время я успела зайти в два паба, что попались на пути. В первом — взяла что-то крепкое. Во втором — просто стояла у барной стойки, совсем не понимая зачем вообще туда зашла. Мне несвойственно прятаться в шуме, растворяться в толпе. Но, по-видимому, сегодня несвойственным было все. Город кончился, и я вышла к Эйвону. Остановилась на одном из сотен мостов. Вцепившись в чугунные перила, смотрела на почти черную воду внизу. Она двигалась медленно и уверено. В голове все еще гудели обрывки фраз. То ли из-за переутомления, то ли из-за опьянения, но голову начали сдавливать невидимые тиски. Я опустила ее ниже, почти свесившись вперед. Ветер цеплялся за волосы, выбивал дыхание. В голове промелькнула абсурдная мысль: "Если сейчас упасть — боль прекратится." Я горько усмехнулась и, вернувшись в более или менее безопасное положение, достала пачку сигарет и зажигалку. Опершись локтями о перила, смотрела как дым медленно растворяется в ночи. Глаза заслезились ветра и смога сигареты. — Не лучшая идея. Из-за шума воды я не услышала шагов, подходящего ко мне человека. Я медленно выпрямилась и обернулась. На его лице промелькнуло удивление. Он, как и я, явно не ожидал, что мы встретимся вновь. Он продолжил: — Самоубийство — грех. Все-таки. Я видела того, кому принадлежал этот спокойный и равнодушный голос первый раз настолько близко. Он был гораздо выше меня. Широкие плечи, темное пальто, подчеркивающее прямую спину, черные как смоль волосы, отбрасывающие небольшую тень на лоб. Свет фонаря, что стоял поодаль, подчеркивал четкую линию скул мужчины, тень от ресниц, прямой нос... и светло-голубые, словно лед на озере в пасмурный лень, глаза. — Да неужели, майор? Я вновь отвернулась к Эйвону. — Так впечатлились утренними словами священника? Услышала, как мужчину усмехнулся. — Соглашусь, что слова были красивыми, только вряд ли они на что-то влияют. Я все же предпочитаю верить заранее подготовленному плану и отработанной тактике. Говоря это, подошел ближе и стал в паре метрах от меня, так же опираясь локтями о перила. Боковым зрением, я заметила в его движениях усталость, точно на плечи мужчины давил невидимый груз. Он продолжил: — Здравый смысл защищает и сохраняет жизнь лучше любой молитвы. Я молча согласилась с ним. Докурив, потушила сигарету о чугунную перекладину. Я не ожидала, что майор вновь заговорит, но вдруг послышалось: — День итак был... неудачным. Не хотелось бы в его конце еще и вытаскивать из воды утопленников. На моем лице появилась кривая улыбка. — Я и не собиралась. Я была уверена, он уйдет, убедившись, что здесь никто не ждет его геройства, однако мужчина продолжал стоять, молча вглядываясь в темную, бегущую под ногами воду. Кажется, эффект от алкоголя проходил, и я почувствовала холод, идущий от реки. — Да уж, все-таки мост — не лучшее место для размышлений о вечном. Для этого есть кабинеты психотерапевтов. Или бары. На выбор. Я промолчала. Конечно, могла бы ему сказать, что, судя по моему недавнему опыту, бары — тоже не панацея. Что они оставили лишь привкус виски на губах и тяжелую голову. Алкоголь не лечит, он просто отсрочивает, а потом все возвращается по новой. Но зачем ему вообще это нужно было знать? Наш разговор не имел никакой цели. Мы никем друг другу не являлись. Просто два незнакомых человека, встретившихся случайно. Второй раз за день... Никакой предыстории. Никаких обязательств. Никаких причин задерживаться. Бристоль вмещал в себя почти пол миллиона человека: тысячи лиц в толпе, сотни в метро, десятки в кафе. Но тем не менее мы стояли здесь. Случайность? Наверное. Только случайности всегда имеют шлейф судьбы, хотя ее и не существует вовсе. Есть просто совпадения, которым люди придают неоправданно большое значение. Им просто хочется верить, что жизнь — не хаос, а упорядоченный сценарий. Скоро мы разойдемся и превратимся друг для друга в часть серой массы, что проходит ежедневно мимо: без имен и лица. Через неделю я не вспомню, как звучал его голос. Через месяц — какого цвета у него глаза. Через год — сотру сам факт существования этой встречи. И он тоже забудет. Бристоль слишком большой. Слишком многолюдный. Слишком равнодушный к таким случайностям. Не бывает вторых шансов на первую встречу. Так же как и продолжения у разговоров, что не должны были начаться. Мы просто два человека, которых свела вместе ночь, река и моя глупая привычка сбегать от проблем. Мы больше никогда не встретимся. И это правильно. Это нормально. Это то, как устроен мир. Я вздохнула и произнесла вслух: — Мне пора. Он кивнул, не задавая лишних вопосов. Просто принял к сведению и коротко сказал: — Удачи. — Ага. И все же в этом было что-то... правильное?.. В том, что мы стояли и молчали. Не лезли в души. Не задавали вопросов и не пытались спасать. Я пошла в сторону дома. Мимо редких фонарей, спящих яхт и собственных мыслей. Спустя время, я наконец завернула в свой переулок, достала ключи и вошла в квартиру. Села на пол, прислонилась спиной к батарее и закрыла глаза. В голове все еще шумело, но уже гораздо тише. С трудом найдя в себе силы подняться, я легла в кровать. Засыпая я думала о разговоре на мосту. О том, что в глазах этого человека было что-то знакомое. Но не теплое и родное, а такое же холодное и разбитое. Но, конечно, это все иллюзия. Мы видим в других только то, что хотим увидеть. Проецируем свои травмы на чужие лица. Домысливаем. Дорисовываем. На самом деле он — просто незнакомец, кто уже утром не вспомнит обо мне. "Как и я о нём."